Ведьмин внук

Тени нет. Нет даже намёка на неё или на то, что могло бы её отбрасывать.

Артём оглядывается, шагнув в гостиную, но так ничего и не находит. Снова. Лишь болезненная слабость возвращается, ложась прохладным одеялом на плечи, будто кто-то касается ладонями, как любила это делать бабка, когда была ещё более-менее здорова и находилась в хорошем настроении.

Ему вспоминаются эти прикосновения: болезненные и цепкие, будто силы в бабкиных руках было гораздо больше, чем должно быть.

«Спасибо, внучек…»

Воспоминание о пробуждении лёгким холодком ерошит волосы на затылке, и Артём передёргивает плечами, прежде чем сбежать на кухню. Оставаться в гостиной он больше не только не хочет, но и не может.

* * *

– Слушай, а ты случаем снова не заболел? – интересуется Лёня, больно тыкая карандашом под рёбра.

Желание сунуть этот карандаш другу в нос вспыхивает и тут же гаснет под гнётом благодарности. Лёня в отлитии от него самого домашку сделал, и списать дал по первой же просьбе.

– Итак?

– Тридцать шесть и три, – рапортует Артём на автомате то, что показал градусник во время завтрака. – Не отвлекай, иначе сдам твою вместо своей.

– Итак, – повторяет Лёня, когда Артём закрывает тетрадь и потягивается, а звонок всё не звенит. – Чего происходит? Колись, давай.

В памяти Артёма проносится рванувший под ноги кот, которого он так и не смог найти, тёмная тень у дивана, прохладные плиты пола под лапами… Фантомный запах хлорки щекочет нос, вынуждая чихнуть.

Осознание приходит мгновением позже и Артём смотрит на руку, сгибая пальцы, что только что почесали нос. У него ладонь, не лапа…

«Сон. Вспомнил сон…»

Память, будто только этого и ждала, подкидывает картинки тёмного больничного коридора, шёпот медсестры в сестринской, дверь палаты и… отца. Лицо в ссадинах, рука в гипсе и страх в глазах.

Артём сглатывает и вздрагивает, когда карандаш снова упирается в него, на этот раз, правда, в плечо.

– Тём?

– Спал просто плохо. Отец в аварию попал, в больнице сейчас…

– Твою ж… сочувствую. На вашу семью, как из рога изобилия… Сначала бабка, потом ты с температурой свалился, теперь отец твой…

Артём передёргивает плечами и молча кивает.

– Разошлись по местам и встали, – требует внезапно шагнувший через порог учитель. – Урок начался. Звонок сломан, пока без него. Сели.

Едва вставший Артём с тихим вздохом снова приземляется на стул. Отступившая было головная боль возвращается, гнездясь между глаз.

* * *

Короткое сообщение: «Лучше» пришедшее от матери лишь в обед, вызывает приступ раздражения и заставляет уточнять, а чуть более развёрнутое: «Врач сказал, что выпишет через день-два», лишь немного уменьшает степень недовольства. С ним будто не хотят говорить, считая… лишним.

На ходу одеваясь, Артём спешит к выходу из школы, так что Лёня едва поспевает за ним, матерясь по пути и, судя по звуку, роняя рюкзак.

– Да стой ты! Куда летишь?!

Уроки позади и Артёму просто жизненно необходимо остудить всё ещё тяжёлую, словно сдавленную обручем, голову.

В кармане джинсов коротко вибрирует, оповещая о новом сообщении, и выскочивший на крыльцо школы Артём притормаживает, доставая мобильник. Холодный ветер тут же радостно ерошит растрёпанные волосы и ныряет под не до конца застёгнутую куртку, заставляя поёжиться.

«Тём, мы слышали об отце, ты как?»

Алина.

Артём хмуро косится на подоспевшего Лёню и отворачивается, отстукивая короткое сообщение-стикер с показывающим «Окей» котиком, которое тут же стирает, заменяя его на похожего, но волчка.

– Чего ты злишься? Да сказал, и что? Ты всё равно бы рассказал при встрече, так какая разница? Мы друзья и поддержка, а тебе с твоим проклятием она ой как нужна.

Холодок лижет спину, посылая табун колких мурашек по коже, и Артём ёжится, сжимая чуть влажные пальцы на боках мобильника.

Лёня рядом обиженно сопит в воротник, но не отступает, продолжая следовать по пятам, когда Артём отходит подальше от дверей.

В чат, судя по многообещающим точкам, что-то пишет Алина. Артём послушно ждёт, игнорируя подмёрзшие кончики ушей, однако куртку всё-таки застёгивает.

– Ну, чего там? – подражая жирафу, вытягивает шею Лёня, и Артём в отместку убирает мобильник так, чтобы экрана не было видно.

– Сам посмотри. На своём.

– Да ну тебя…

Мобильник снова вибрирует, оповещая, что Алина закончила писать. Лёня, воспользовавшись случаем, всё-таки заглядывает в экран, где, один за другим, быстро появляются всё новые и новые сообщения.

«Давайте встретимся».

«Тём, тебе нужно развеяться, так что возражения не принимаются!»

«Пицца и караоке. Я прекрасно помню, где у нас микрофоны. Родители ещё долго не вернутся».

«Я, правда, буду дома только через пару часов…»

В последнем Артём даже как-то не сомневается. Количество уроков у них обычно не совпадает, плюс дорога от лицея занимает достаточно много времени.

«Тош, ты ж дома? Ты ж не оставишь Тёмку, да? Иначе они разбегутся!»

«Тошаааа!»

«Татошааа!»

«Я тебе не псина. Хватит меня так звать!»

Артём словно в реальности слышит недовольное шипение Антона. Оно сквозит в каждой букве сообщения. Рядом прыскает Лёня, всё-таки доставая собственный мобильник. В чате появляется короткое: «Я в деле. Даже скинусь, если не придётся торчать на улице эти пару часов, пока ты, Алин, не явишься. Тох?»

«У Алинки планы были» – сдаёт сестру Антон.

Артём уже готов заблокировать мобильник, когда в ответ прилетает спикер с возмущённой чайкой и сообщение:

«Были-всплыли. Последний урок и я мчу. Не заставляй их мёрзнуть, Тош. И я хочу пиццу с ананасами, так и знайте!»

Алина исчезает из сети в мгновение ока, гораздо раньше, чем обречённое Антоново: «Подгребайте к дому. Последний заказ, сдамся и к вам. Максимум двадцать минут» появляется в чате.

– Алинка ради тебя кому угодно откажет, цени, – посмеивается Лёня рядом, пряча руки глубоко в карманы, а нос в воротник, так что слова выходят глухо и не совсем внятно.

– Не преувеличивай, – Артём наконец-то прячет мобильник в карман и сбегает с лестницы к выходу с территории школы.

– Глаза разуй, слепой, – ворчит Лёня, сбегая следом.

Ветка вымахавшего и разросшегося во всех стороны куста у самых ворот школы хлещет в их сторону, стоит только переступить невидимый порог, будто кто-то специально за неё дёрнул. Артём едва успевает отвернуться и подставить плечо, принимая хлёсткий удар на куртку, а не беззащитным лицом.

Что-то тревожно шепчет ветер, принося с собой горсть сорвавшихся с ветки капель, и в противовес ему звучит насмешливый голос Лёни:

– Точно слепой.

Артём едва сдерживает желание пнуть, прекрасно понимая, что друг этого ждёт, а значит, успеет увернуться.

Ветка куста за спиной, шурша желтеющей листвой, продолжает колыхаться, будто машет своей когтистой лапой им вслед.

* * *

– Заходите, раздевайтесь, – предлагает Антон, перешагивая порог квартиры. – Захлопните кто-нибудь дверь только и верхний замок поверните.

Ключи тихо бряцают, оказываясь на одном из крючков ключницы.

– Проходите, и закажите пока пиццу. Деньги потом скинем.

Лёня открывает рот, но сказать так ничего и не успевает.

– И никаких ананасов, я за них платить не собираюсь.

Антон исчезает из прихожей, прежде чем Артём и Лёня успевают хоть что-то на это ответить.

– Самоуверенный индюк, – ворчит Лёня, медленно разуваясь, тогда как Артём уже и кроссовки скинул и куртку с рюкзаком на крючок забросил.

– Этот индюк единственный из нас кто может похвастаться собственноручно заработанными деньгами. И он гораздо старше нас. Не заказывай пока, сейчас вернусь.

Артём заглядывает в комнату, натыкаясь взглядом на обтянутую майкой спину, и отступает, запоздало отстукивая костяшками пальцев по двери.

– Может, два вкуса на одну основу закажем или две мелкие? – предлагает Артём, когда Антон оборачивается. В груди внезапно вспыхивает раздражение, колет раскалённой иглой, отчего на мгновение перехватывает дыхание и приходится сглотнуть, чтобы закончить: – Раз им так хочется ананасов.

– Две мелкие дорого.

– Одну на два вкуса? Побалуй младшую сестрёнку?

Артём улыбается краешком губ, стараясь не вспоминать, что в их компании самый младший именно он и давя немного отступившее, но всё ещё тлеющее больным угольком раздражение. Непонятное и неприятное, будто и не его вовсе.

– Тоже хочешь ананасов? – Антон подозрительно щурится, вызывая у Артёма лёгкий смешок и широкую улыбку:

– Если бы хотелось, я бы тебя уговорил на целую.

– Не уговорил бы. Второй вкус на тебе и, пожалуйста, ничего сладкого или рыбного.

Антон рассеянно проводит ладонью по коротким медно-рыжим волосам и те встают, будто иголки у ежа.

– Замётано. И газировки. Кстати, – Артём спохватывается, возвращаясь назад и вынуждая отвернувшегося было Антона снова оборачиваться. – У вас кофе есть? Я бы не отказался от кружки…

– Ты себя в зеркало видел, призрак панды?

– Народ, так какую пиццу? Я жрать хочу! – орёт Лёня из гостиной, так что Артём морщится. Голос у друга что надо, как крикнет, так снесёт.

– Пару сек! – кричит в ответ Артём и оборачивается с надеждой, но Антон лишь складывает руки на груди, позволяя рассмотреть крепкие бицепсы и позавидовать.

– Никакого кофе. Я тебе даже чая крепкого не налью, пока не отоспишься.

– Да сплю я! Нормально сплю, – ворчит Артём обижено и отворачивается, возвращаясь к страдающему Лёне. – Бери самую большую, половина ваша с Алинкой с ананасами, Тоха дал добро, а вторая… какие там варианты есть?

* * *

Артём сворачивается в углу дивана, подобрав под себя ноги и склонив голову на спинку. В тепле квартиры и после пары бутербродов с некрепким, но горячим чаем Артёма развозит. Даже как-то и пиццы ждать не хочется, как и играть с остальными, убивающими время в ожидании Алины в какой-то игрушке.

– Тох, может, всё-таки сжалишься и сделаешь кофе? Или я сам…

– Нет. Спи, если хочешь.

– Ну, ты и изверг, – ворчит Лёня и по голосу непонятно, то ли он удивляется, то ли восхищается. Для Артёма вообще всё ощущается как-то размыто.

Потёршись щекой о диван, Артём прикрывает глаза, давая им «передохнуть пару минуточек».

Кто-то подходит к дивану. Артём слышит приближающиеся шаги и чувствует чужое присутствие совсем рядом, однако глаза открыть уже не получается. Веки словно налились свинцом. Этот кто-то говорит голосом Антона требовательное «Спи» вызывая в груди у Артёма слабый протест. Он даже головой качает, правда, так и не отрывая её от спинки дивана. Бормочет, едва шевеля губами:

– Не хочу спать. Алинка скоро приедет, а там… пицца, караоке… и уроки надо сделать…

– Во ты заучка, – ворчит Лёня, чем-то бряцая. Но даже на этот звук у Артёма не получается открыть глаза и стряхнуть укрывшую его невидимым покрывалом дрёму.

– Я приберегу для тебя пару кусков, – обещает Антон.

Сквозь марево подступающего сна Артём чувствует, как что-то касается коленей и спины, а в следующий момент он будто взлетает в воздух. Ощущение парения совсем короткое, но Артёма обдаёт теплом. Уплывающим сознанием он понимает, что его просто перекладывают, позволяя растянуться на диване во весь рост, что он и делает, благодарно заворачиваясь во что-то мягкое и тёплое.

– Вы с Алинкой о нём так заботитесь… Мне аж завидно. Я в вашей семье, что, приёмный?

Прикрытое смешком ворчание Лёни доносится глухо, будто сквозь толщу воды.

– Мы все равны, просто он самый младший.

– А ещё самый мелкий, не считая Алинки, и самый любимый, – смеётся Лёня громче и ему вторит дверной звонок. Артём только вздрагивает от резкого звука, но открыть глаза и в этот раз не получается.

– Я открою. А ты подумай над моими словами и кончай его баловать. Я понимаю Алинка, но ты-то чего?

Артём окончательно проваливается в сон, когда Алина переступает порог, но ещё успевает услышать её удивленный возглас: «Кот?!»

* * *

Небо над головой хмурое и низкое, будто вот-вот пойдёт дождь. Он принюхивается, пробуя на вкус свежий, совсем не похожий на городской, воздух и щурится.

Потемневший от времени, обгоревший остов дома высится, выглядывая из разросшихся и подобравшихся почти вплотную пожелтевших кустов. Ему даже чудится горьковатый привкус гари на языке и треск пожираемого огнём дерева.

Он пятится, отступая к кустам у обвалившегося и сгнившего забора.

Старый дом притягивает и тревожит одновременно, до дрожи и топорщащейся на загривке шерсти, до покалывания в подушечках лап.

Он переминается с лапы на лапу, меся напитавшуюся водой холодную землю, прежде чем всё-таки сделать шаг вперёд.

Чем ближе он подходит, тем отчётливей становится запах, тем громче слышится треск старого, некогда сгоревшего дерева, будто дом всё ещё горит, просто этого невозможно увидеть.

Входная дверь распахнута настежь и одним углом уже давно вросла в землю, разве что корни не пустила, лишь подгнила. Порожек тоже не тронут пожаром, как и сени со всеми вещами, что были там.

Он притормаживает на входе, оглядываясь, но участки рядом так же заброшены, а лес далеко. Никто не увидит…

Облизнувшись, он всё-таки переступает порог, минуя уцелевшие сени и проходя вглубь.

Дом скрипит. Отчётливей пахнет гарью, так что он трёт лапой нос, но запах въедается, забивает глотку, будто он только что съел горсть золы, и прорастает где-то внутрь тревогой. Скрип сменяется треском огня и стоном. Стонами…

Сглотнув сухим горлом, он облизывается, тревожно втягивая носом воздух. Боль, страх, отчаяние – застаревшие чувства, въевшиеся в дерево и оставшиеся с домом навсегда.

Порыв ветра влетает в разбитое, пустое окно, принося с собой запах начинающегося дождя и свежести. Тихий вой вклинивается в треск и стоны, разбавляет фантомные звуки продолжившие жить здесь и после старого пожара. А потом приходят шепотки: тихие настойчивые, испуганные, они сливаются в равномерный гул и обрываются с новым порывом ветра.