Ведьмин внук

– Гном – мировой мужик, скажи? – Лёня снова оказывается рядом. Приземляется на скамейку, чуть толкнув Артёма плечом и заставив тем самым подвинуться. – Освобождения-то у тебя нет.

– Ну и пробежал бы пару-тройку кругов, не сдох бы.

Артём смотрит исподлобья на крепкого, невысокого и коренастого физкультурника. Тот как увидел его на построении, так сразу в своей излюбленной манере фыркнул и велел сидеть на скамейке, «чтобы потом труп закапывать не пришлось».

– Сдох не сдох, а мордой пол мог бы и пропахать, – насмешничает голос и рядом с коленом Артёма, звонко впечатавшись в пол, подпрыгивает рыжий баскетбольный мяч. – Ты себя в зеркало видел, Травин? Трупы живее выглядят. Немощь.

– Да чтоб тебе споткнуться, – ворчит Артём в спину удаляющегося одноклассника.

Недовольство жаркой волной растекается в груди. В висках снова вспыхивает боль, а лампы под потолком мигают, будто соглашаясь.

– Баскетбольные мячи вернули на место, сегодня футбол! – зычно орёт Гном, так чтобы его слышали во всех уголках большого спортивного зала. – Девочки по скамейкам! Стрелков чего расселся? Особое приглашение надо или ты девчонка?!

Лёня подхватывается, вскакивая с лавки как ошпаренный, и быстро скидывает олимпийку.

– Покараулишь?

Лёня сбегает прежде, чем Артём успевает хоть что-то ответить. Только олимпийка остаётся сиротливо лежать на лавке рядом.

* * *

Девчонки, сидя по соседству, чирикают, переговариваясь, будто птицы на ветках. Артём старается абстрагироваться, сосредотачиваясь на поле. Наблюдение за игрой, особенно когда не болеешь ни за одну из команд, оказывается на удивление медитативным занятием.

Мельтешат ноги в разноцветных кроссовках, гоняют мяч по деревянному настилу пола в попытке загнать его в ворота, но тот уворачивается не желая быть загнанным: стена, штанга, руки вратаря.

Игра становится жёстче и вот уже кто-то неудачно пытается забрать мяч. Случайная подножка и один из игроков летит вперёд, неловко тормозя предплечьем. Крик боли взлетает под высокий потолок и теряется меж мигнувших ламп.

– Стоп! – орёт вслед за ним Гном, но участники и так уже прекратили игру, плотным кольцом столпившись вокруг упавшего. Даже девчонки повскакивали со своих мест. – Разошлись, быстро!

Гном наклоняется над упавшим, загораживая своей спиной всю видимость, а потом снова орёт, отдавая команды:

– Ты и ты, помогите ему подняться и в медпункт. Ногу не нагружать. Руку… руку пока тоже. Остальные марш в раздевалку. Урок окончен. Доигрались, дебилы малолетние.

Лёня возвращается секундой позже и отвечает ещё прежде, чем Артём успевает хоть что-то спросить:

– На ногу встать не может, да и рукой двигать… так себе.

А может Лёня рассказывает всё это и не Артёму. Вон сколько девчонок подступило сразу, слушая и внимательно следя за тем, как с помощью друзей поднимается с пола один из популярных парней школы. Артём тоже смотрит, отмечая ссадину на чужом предплечье и то, как тот прижимает к себе руку и как старается не переносить вес на пострадавшую ногу.

Перед внутренним взором предстаёт звонко ударившийся и легко подпрыгнувший обратно в руки владельца рыжий, вытертый почти до гладкости мяч и слышится насмешливый голос: «Трупы живее выглядят. Немощь».

Артёму вспоминается его собственное: «Да чтоб тебе споткнуться» и по спине ползёт холодок.

– Ну, что? – Лёня хлопает Артёма по плечу, отвлекая и возвращая внимание себе. – Идём переодеваться и в столовку? Жрать хочу.

* * *

– Ты как? – Лёня участливо заглядывает в лицо, когда они приземляются за один из пустых пока столиков в столовой. – По-моему ты ещё бледнее, чем бы…

На этот раз в словах и выражении лица друга лишь искренность и ни единого намёка на веселье. Он серьёзен как не был ещё сегодня ни разу. Да и за последние дни, кажется, тоже.

– Голова трещит, – отмахивается Артём. В этот раз лишь прикрываясь болью. Та начала отступать, стоило им только выйти из холодного, ярко освещённого спортзала к раздевалкам, и почти совсем сошла на нет, когда они выбрались в школьный холл.

Зато поселившийся внутри холодок будто бы усилился.

«Просто так совпало? – в который раз спрашивает себя Артём, делая вид, что увлечён гречкой на тарелке. – Это ведь не могло произойти просто потому, что я пожелал…»

Фэнтези Артём порой почитывал, когда было время, однако всегда понимал, где реальность, а где вымысел. Всегда разделял эти два понятия. Совы с письмами, зеркала вместо дверей, шкафы в другие миры и подобные штуки – это сказки, а вот учёба, друзья, выпускные экзамены весной – это реальность. Как и смерть.

«Смерть…» – Артём катает это слово на языке, вспоминая застывший бабкин взгляд и отсутствие пульса под пальцами, ряды надгробий с женскими лицами на фотографиях из недавнего сна, разрытая могила и зловещий шёпот: «Его больше нет». Обед встаёт комом в горле.

Артём давится, принимаясь кашлять, когда кто-то касается плеча. Слёзы брызжут из глаз, а нормально вдохнуть так и не получается. Попавшая не в то горло гречка душит, не давая дышать.

Кто-то, кто внезапно коснулся плеча, теперь стучит ладонью по спине, будто выбивает коврик, и это внезапно помогает. Артём сглатывает, наконец-то возвращая себе возможность нормально дышать.

– Ну, ты меня и напугал… – бормочет Лёня, плюхаясь на соседний стул. – Думал, ласты склеишь.

– Не дождёшься, – хрипит Артём и, ещё раз глубоко вдохнув, благодарит коротким, но искренним: «Спасибо».

– Ты о чём таком задумался, что умудрился меня испугаться?

– Да не пугался я тебя, – Артём резко поднимается из-за стола, чтобы отнести тарелку с остатками обеда. Есть ему больше не хочется. Горло ещё саднит, напоминая и о своей недолеченности и о том, что он только что едва не задохнулся.

– А подавился и устроил представление ты просто так тут, да? – ехидничает Лёня и Артём только сейчас замечает, что на них поглядывают все, мимо кого они проходят. Кто-то перешёптывается, кто-то просто провожает взглядом.

– Да иди ты.

– Не увиливай. Так о чём думал?

– О смерти, – честно отзывается Артём, ставя тарелку на свободный пока ещё стол у входа в кухонный отдел столовой и, не глядя, уходит. Смотреть на то, как от его слов меняется лицо Лёни, нет никакого желания.

Глава 4

«Мам, отец ещё не вернулся?» – отстукивает Артём сообщение в чате.

Пакета смс в его тарифе нет, звонков отец во время командировок не любит, а в сети он был последний раз три дня назад, так что Артём предпочитает дёргать мать.

– Значит, о смерти думаешь?

Артём отвлекается от мобильника на Алину. Та сидит, перекинув ногу на ногу и подавшись вперёд.

Они снова, как и в прошлый раз, собрались у друзей дома, но на этот раз сразу после школы и местом сбора выбрали гостиную с удобным диваном и креслами.

– Да, – Артём как можно более небрежно пожимает плечами. Ему очень хочется пнуть Лёню, но тот, как назло, сидит под прикрытием Антона, не дотянуться. – Бабку вспомнил. Простите, ещё свежо.

– Давайте я чаю сделаю. Или какао? – внезапно предлагает Алина, резко меняя тему и подскакивая с кресла. – Мы вчера новое купили, ещё не пробовали, но вроде говорят хорошее. Будете? Или всё-таки чай? Могу и его. Мама пару лаймов купила, будет что-то новенькое. Не всё же с лимонами пить.

Мобильник пиликает, сообщая о входящем, и Артём отвлекается. На экране, в окошке мессенджера высвечивается короткое и лаконичное: «Нет». Надпись «в сети» тут же сменяется на противоположную.

– Тём? Чай или какао?

Артём снова поднимает взгляд и улыбается, не желая расстраивать подругу. Но отвечает всё равно правду:

– Мне всё равно. Чего бы тебе хотелось самой?

– Ой, Казанова, – ржёт Лёня, когда Алина скрывается на кухне.

Кончики ушей припекает, и Артём всё-таки достаёт Лёню. Маленькая, декоративная, забитая в угол дивана подушка отправляется в полёт, попадая точно в цель – лицо Лёни, хотя тот и пытался увернуться. Антон рядом усмехается, но ничего не говорит.

* * *

Квартира встречает Артёма сумраком и тишиной. Лоток для обуви пуст, на вешалке лишь бабкино пальто, которое она никогда больше не наденет, а убирать или выкидывать его пока нельзя.

Бросив кроссовки сиротливо валяться на краю лотка, а куртку составлять компанию старому пальто Артём шагает в короткий коридор. В гостиной темно. Сквозь зачем-то плотно закрытые занавески не проникает даже тот минимум света, что сейчас есть на улице, делая комнату ещё более мрачной.

Артём почти переступает обозначенный стыком линолеума порог гостиной, когда с кухни доносится тихое шуршание, будто кто-то что-то гоняет по полу.

Рванув на звук, Артём замирает в дверях. На кухне пусто, только из разорванного у окна пакета катится картофелина, останавливаясь ровно под лампой.

За спиной слышится тихое недовольное ворчание, однако слов не разобрать, да и нет там никого. В этом Артём убеждается лично, обернувшись. Лишь в лицо дышит чуть сладковатой затхлостью.

Поморщившись, Артём проскакивает на кухню, открывая окно и по пути отправляя картофелину на место. Ворчание за спиной затихает, а чуть влажная прохлада с улицы уносит запах.

Тихое, приглушенное «Мяу» звучит, когда Артём наливает себе чай, отчего кипяток выплёскивается мимо кружки, обдавая брызгами неловко подставленную руку. Он повторяется, когда Артём открывает холодильник, а потом что-то касается щиколоток: мажет сначала с одной стороны, затем с другой.

Отшатнувшись и выпустив дверцу холодильника из рук, Артём оглядывается, но кота в кухне нет. Он даже под стол заглядывает, чтобы в этом убедиться.

– Кис-кис?

Прикосновения слишком реалистичные, чтобы списать их на воображение.

– Кис?..

В коридоре пусто. Артём заглядывает и в утонувшую в сумраке гостиную, но снова замирает на пороге. Здесь всё ещё стоит сладковато-затхлый запах, несмотря на приоткрытое на кухне окно.

– Кис?

Артём скользит пальцами по стене в поисках выключателя, когда из-за спины снова доносится протяжное «мяу».

– Ты что, издеваешься?! – зло шипит Артём, возвращаясь на кухню.

Кота снова нет. Артём даже под мойку к ведру заглядывает, хотя дверца и была закрыта, чтобы проверить. Пусто.

«Ладно. Хорошо».

Артём сглатывает, игнорируя ползущий по спине холодок. Кот ему пока ничего не сделал, а значит бояться глупо.

– Давай так, – разбавляя тишину собственным голосом, предлагает Артём, доставая из холодильника бутылку молока.

– Выпил прошлое, значит, выпьешь и это. Так ведь? Кис-кис-кис, иди кушать.

Поставив блюдечко под окно, Артём отворачивается, делая вид, что вновь занялся чаем, но искоса всё равно продолжая поглядывать в сторону угощения.

«Ну же, выходи. Или ты что, невидимый?»

Пробежавший по спине холодок становится ещё более ощутимым и не имеет никакого отношения к приоткрытому окну. Артём так и не доносит кружку с чаем до рта, когда молоко в блюдце идёт рябью, постепенно уменьшаясь в объёме, будто кто-то его лакает. Только на кухне по-прежнему никого нет.

Ущипнув себя, Артём болезненно морщится, потирая пострадавшее место.

– Ты реально невидимый?..

Мобильник оживает в кармане джинсов, и Артём вздрагивает, едва не выпуская кружку из рук. Спасает только быстрая реакция и столешница, на которую и опрокидывается кружка, заливая всё чаем, но не разбиваясь.

Чертыхнувшись, Артём принимает вызов, даже не глянув на высветившееся имя, и отвечает резче, чем хотел бы. Похоже, слишком резко, потому что позвонивший молчит, будто что-то обдумывая.

Звонок идёт, Артём видит это на экране, как и имя контакта, короткое и лаконичное: «Мама».

– Мам? Что случилось?

В трубке звучит тихий, совершенно не свойственный матери всхлип, а следом хриплый, надтреснутый голос просит:

– Тём, мне нужно чтобы ты кое-что привёз, там, в ящике с документами…

– Мам, что случилось? – ещё раз спрашивает Артём, забывая и про кота, которого не может увидеть, и про растёкшийся по столешнице чай, что сейчас капает на пол. Внутри расползается тяжёлое холодное нечто, тревожно щекочущее что-то за грудиной.

– Я сейчас в больнице, папа попал в аварию, привези, пожалуйста, то, что я скажу. Хорошо?

От неосторожного движения кружка всё-таки слетает на пол, разлетаясь на осколки. Артём этого даже не замечает.

* * *

В холле больницы, где мать обещала его ждать тихо и почти пусто. Большое, неярко подсвеченное помещение прекрасно просматривается от дверей. Артём отмечает гардероб и кофейный автомат рядом, охранника в глубине, несколько человек на лавочках, но не её. Мать будто прячется, заставляя его пройти глубже, но в итоге оказывается, что сидит совсем близко.

Она ждёт его на лавке у окна: непривычно ссутулившаяся и потерянная, будто из неё вынули стержень, что заставлял всегда держать спину прямо.

«Почти как во сне…» – внутри Артёма всё холодеет.

– Мам? Как отец?..

Он замирает, не доходя пару шагов, когда мать поднимает на него взгляд: бледная, осунувшаяся, без единого следа косметики, но с припухшими и покрасневшими глазами – следами слёз, что он слышал по телефону. Сейчас она похожа лишь на призрак прежней себя.

– Я пока не говорила с врачом… – голос у неё тоже непривычный: сиплый, чуть надтреснутый. – Принёс?

– Да. Здесь всё что ты и просила, – Артём всё-таки отмирает, скидывая рюкзак с плеч и доставая из него пакет. – Что произошло? Ты сказала про аварию…

Артём опускается перед матерью на корточки, когда та отворачивается, пытаясь закрыться.

– Мам?

– Пьяный водитель не справился с управлением и влетел в такси, на котором ехал твой отец…

Прикрыв глаза, мать прикусывает губу и на мгновение опускает голову, чтобы потом снова посмотреть на Артёма.

– Всё будет хорошо, не переживай.

Слабая, вымученная улыбка дрожит на бледных губах, а внутри у Артёма, будто кубок змей начинает шевелиться: холодных и скользких.

Недавний сон ещё больше пробуждается в памяти и заплаканное лицо матери из сна накладывается на то, что он видит сейчас перед собой. Она ничего больше не говорит, но ожившее воспоминание делает это за неё, призрачные губы шевелятся на живом лице: «Его больше нет…»

Лампочка над головой моргает, на мгновение вспыхивая нестерпимо ярко, и с громким хлопком взрывается, делая мир вокруг темнее. Артём вздрагивает, покачнувшись на корточках, и инстинктивно чуть пригибается, рядом глухо охает мать, вцепляясь тонкими пальцами в плечо.

– Всё хорошо, мам.

Персонал больницы суетится, вынуждая Артёма подняться и требовательно потянуть за собой мать. Здесь им сейчас явно не место, слишком суетно и опасно. Лампа осыпалась на пол дождём из стекла.

– Пойдём, мам. Давай.

Она послушно поднимается, сжимая в пальцах ручки пакета.

«Его больше нет» – нашёптывает голос из сна и Артём едва сдерживается, чтобы не поёжиться.

– Они что-нибудь ещё говорили, когда ты приехала сюда? – тихо спрашивает Артём. Ему важно знать, ему нужно…

– Я сейчас только пойду узнавать. Спасибо, что привёз. Езжай домой.

Мать словно стряхивает с себя оцепенение, а может просто берёт себя в руки: расправляет плечи, растирает бледное лицо ладонью, колет своими словами, будто иголками. Он здесь больше не нужен и не важно, хочет ли он знать, что с отцом или нет.

– Я подожду тебя здесь и вместе поедем.

Артём тоже умеет быть упрямым, поэтому лишь поджимает губы, когда в него упирается недовольный взгляд.

– Иди, я подожду вон там, – он кивает на лавку, что, кажется, стоит дальше всего от ламп, и разворачивается на пятках, не оставляя матери выбора.

* * *

Больничный холл живёт своей жизнью. Люди ходят, разговаривают в стороне, не добираясь до его угла. Бряцает металлическая лестница, когда закончивший свою работу электрик её складывает, жужжат под потолком лампы.

Артём невольно поглядывает на них, но чаще обращает взгляд на коридор, в котором скрылась мать. Чем дольше она не возвращается, тем больше закручивается внутри него напряжение.

Что скажет врач?

Артём боится, что приснившийся сон вовсе не сон, а предчувствие. Что если…

«Не придумывай, – обрывает себя Артём, поджимая губы. – Не все аварии ужасно заканчиваются, а здесь полно врачей».

Под ложечкой начинает сосать, Артём так и не пообедал, да и чай не выпил. Кружка почила с миром в мусорном ведре, а искать запасную и заваривать по новой было уже некогда. Да и не хотелось.

Отвлёкшись на чувство голода, Артём пропускает момент, когда мать всё-таки возвращается. Лишь приближающееся шуршание бахил, да приглушённый стук каблуков привлекают внимание, заставляя поднять взгляд.

– Как он?

Артём тут же подскакивает с лавки, едва не роняя лежащий рядом рюкзак.

– Всё в порядке.

Облегчение накрывает с головой, будто волна, даже звуки вокруг становятся какими-то невнятными, приглушёнными. Артёму приходится тряхнуть головой, чтобы прийти в норму и услышать, что мать говорит дальше.

– …сказал, что ему повезло. Всего лишь перелом руки, да синяки.

Артём уже открывает рот, чтобы спросить, когда домой. Если травмы такие незначительные, значит можно же… Однако взгляд цепляется за отсутствие принесённой сумки, а мать продолжает говорить, разрушая надежду вернуться всем вместе:

– Врач хочет подержать его немного в больнице, чтобы убедиться…

– Всё-таки что-то не так? – не выдерживая, перебивает Артём, за что получает недовольный взгляд из-под ресниц.

– Он хочет убедиться, что всё в порядке. Это обычная практика. Я сегодня переночую здесь. Езжай домой. И будь добр, сготовь себе что-то помимо бутербродов. Или зайди и купи, если лень.

– Может я…

– Иди домой, – требует, будто прогоняя, мать. – Я поработаю отсюда, планшет ты привёз. А поем в буфете.

На слове «буфет» желудок вновь напоминает о себе, вызывая у матери усмешку, а у самого Артёма досаду.

– Иди уже. И поешь нормально.

Крыть Артёму нечем.

* * *

Больничный холл сейчас выглядит пустым и мёртвым, живости добавляет лишь жужжащая лампа – единственное, что разгоняет сгустившийся вокруг мрак. А ещё невероятно большим. На посту охранника никого нет, однако дверь, ведущая во внутренний коридор, тоже закрыта. Но это для него не проблема.

Струйкой дыма он просачивается в щель, собирая себя уже внутри, и движется дальше: мягко и тихо ступая лапами по плитам пола. Его будто что-то ведёт вперёд, тянет на веревочке, указывая дорогу. А он и не сопротивляется. Сворачивает к лестнице, минуя задремавшие лифты, чуть притормаживает, пропуская мимо сонного охранника, и взлетает по ступеням вверх, на нужный этаж.

Здесь пахнет иначе, чем на лестнице: гораздо сильнее чувствуется хлорка, а какой-то антисептик оседает неприятным привкусом на языке, смешиваясь с тонкой ноткой горьких лекарств. Потерев лапой мордочку и привыкнув, он снова продолжает путь.

Тускло освещённый коридор полон дверей и к каждой приходится принюхиваться, выискивать единственный нужный запах.

В носу свербит от вездесущего запаха хлорки и ему приходится прикрыть тот лапой, чтобы не чихнуть.

Сестринский пост пуст и он минует самый ярко освещённый и опасный участок с непоколебимым спокойствием и гордо задранным хвостом, будто победитель. Каким он себя и чувствует, ощущая где-то внутри лёгкий отзвук удовлетворения. И немного голода. Последний заставляет его ускориться, вновь возвращаясь к запахам.

– Да, а я сказала ему… – слышится из-за чуть приоткрытой двери и он притормаживает, прежде чем одним скачком преодолеть разрезавший пол яркий луч света.

Его совершенно не волнует, кому и что сказала медсестра.

Нужную дверь он едва не пропускает. Хлорка замыла все следы, и от нужного запаха остался лишь едва ощутимый шлейф.

Он просачивается сквозь щель, как уже делал до этого, и проходит вглубь небольшой, всего на одного человека, палаты. Здесь мрак разгоняется лишь далёким фонарём на улице. Но ему хватает и этого.

Кровать у стены, стол рядом с окном и диванчик, на котором спит посетитель.

«Посетительница» – поправляет он себя и, убедившись, что та действительно спит, оборачивается, обращая своё внимание на кровать.

Человек на ней тоже спит, убаюканный обезболивающим, чьё действие постепенно сходит на нет.

Облизнувшись в предвкушении, он метко запрыгивает на укрывшее человека одеяло, подбираясь ещё ближе.

Снова облизнувшись, он перебирает передними лапами на месте, когтя застиранную ткань. Боль понемногу просачивается через брешь в утрачивающем свою власть обезболивающем. Он подступает ещё на шаг и чем ближе к лицу подходит, тем больше становится боли.

Спокойное дыхание человека меняется, между бровями пробегает морщинка, а сухие обветренные губы искажаются в болезненной гримасе.

«Ещё, – он пьёт из ручейка боли, что становится всё полноводней, и голод постепенно притупляется. – Ещё!»

Человек открывает глаза, когда он ставит лапы на сковавший повреждённую руку гипс и приподнимается. Затуманенный взгляд человека не сразу обретает ясность, а когда сонливость спадает… в глазах появляется страх.

Едва не ощерившись, он ухмыляется, облизываясь и пробуя на вкус это новое чувство: горько-кислое, чуть острое.

Он сглатывает и щурится, глядя в глаза человеку.

– Мама? – Шепчут обветренные губы, и он дёргает ушами, прислушиваясь. – Ты пришла забрать меня?..

Он всё-таки щерится, показывая человеку острые белые клычки, недовольный таким предположением. Он не его мать, да и что ему будет от мёртвого? Никакого толку. Такое творят только глупые, мечтающие отомстить мертвецы, а не он.

– Лев? – слышится женский голос из-за спины и он с досадой морщится. – Как ты себя…

Она не договаривает. Он понимает, что она увидела, поэтому разворачивается ещё прежде, чем услышит удивлённо-возмущённое: «Кошка? Что здесь делает кошка?!».

Он прыскает с кровати, прежде чем женщина что-то предпримет и ныряет в темноту…

Артём вздрагивает, просыпаясь и не сразу понимая, где находится. Комната утопает в темноте мешая сориентироваться. Сердце гулко стучит в груди, отбивая о рёбра что-то бодрое и быстрое.

Сон ускользает из памяти тем сильнее, чем быстрее Артём успокаивается, истаивает утренним туманом и вот уже от него остаются лишь редкие обрывки: больничная палата, возмущенный голос матери, бледное, покрытое ссадинами лицо отца.

Растерев лицо ладонями, Артём тянется посмотреть время. Тускло светящиеся цифры на циферблате наручных часов показывают почти три утра.

С тихим стоном Артём прикрывает глаза. Он уснул всего пару часов назад.

Глава 5

– Спасибо, внучек, – звучит насмешливый голос на грани сна и реальности, будто кто-то шепчет в самое ухо.

Артём просыпается от ощущения этого шёпота на коже. Он снова не помнит, что ему снилось, если там вообще было хоть что-то, кроме холодной темноты.

Нашарив на полу мобильник и убедившись, что до начала занятий ещё полно времени, Артём отстукивает матери в чат: «Как отец?» и переворачивается на спину. Вставать не хочется. Противная липкая слабость будто растекается по венам вместо крови, заполняя каждый сантиметр тела и поселяясь неприятной пульсацией в висках.

– Встал и пошёл, – требует от себя Артём, соскребаясь с кровати усилием воли. – Позавтракать, собраться…

С отвращением покосившись на брошенный и забытый у стола рюкзак, Артём открывает дверь и спотыкается, вовремя опираясь на стену рядом и лишь поэтому не падая.

Серая молния размытым пятном проскальзывает мимо, едва коснувшись ноги.

– Какого?..

Артём проглатывает крепкое словцо, оборачиваясь в поисках кота, но в комнате пусто. Ни следа этой крупной серой тени, из-за которой он едва не навернулся.

– Кис-кис?

Стойкое ощущение дежавю царапает изнутри, вызывая раздражение. Уверенность крепнет с каждым шагом, с каждым местом, куда Артём заглядывает: шкаф, стол, стеллаж, кровать, углы. Пусто. Будто кот растворился, едва проскочив в комнату.

– Да что ж ты такой неуловимый, зар-раза? – шипит Артём, отступая, и морщится. К пульсации в висках, усиливающейся после каждого наклона, добавляется тупая боль меж бровей. – Ну и сиди тут, маленькое привидение.

«Молоко вроде бы у нас ещё осталось…» – прикидывает Артём, переступая порог комнаты, и едва снова не спотыкается.

В сумраке гостиной отчётливо вырисовывается тёмная тень у дивана – невысокой и чуть сутулый человеческий силуэт. Сердце подпрыгивает к горлу, а в следующий момент боль горячим шурупом ввинчивается меж глаз, растекаясь по глазницам и вынуждая зажмуриться.

Приступ проходит так же внезапно, как и начинается, оставляя после себя лёгкое головокружение и ощущение колкого зуда, будто кто-то щекочет под кожей.