Симбионт

– Ты думаешь, он может… переселиться?

– Я не знаю, чего он может. – Кросс убрал планшет. – Но есть ещё кое-что. Я поговорил с человеком из команды «Гелиоса». Неофициально, через общих знакомых.

– И?

– Система ведёт себя странно. – Он помедлил, подбирая слова. – Последние несколько месяцев она показывает паттерны активности, которых не должно быть. Самоорганизующиеся структуры, возникающие без внешних команд. Инженеры не понимают, откуда они берутся.

Ева почувствовала, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику.

– Ты думаешь…

– Я думаю, что он уже знает о «Гелиосе». – Кросс встал. – Семьдесят тысяч лет он был заперт в биологических мозгах. Теперь появилась альтернатива. И что-то мне подсказывает, что он не упустит шанс.

В тот вечер Ева вернулась домой раньше обычного.

Марит удивилась – Ева виновато поняла, что за последние недели это стало редкостью. Лена, наоборот, приняла появление мамы как должное: схватила её за руку и потащила в свою комнату показывать новую конструкцию из кубиков.

– Это космический корабль, – объяснила она. – Он летит на Луну.

– Красивый корабль.

– А это – капитан. – Лена показала на фигурку, криво приклеенную к верхушке башни. – Она храбрая. Она не боится.

– Чего не боится?

Лена задумалась – с той серьёзностью, которую Ева уже научилась узнавать.

– Темноты. И чудовищ. И когда мама уходит.

Что-то сжалось в груди.

– Я здесь, милая.

– Сейчас здесь. – Лена вернулась к своим кубикам. – А потом опять уйдёшь.

Ева хотела возразить, но не нашла слов. Потому что это была правда.

Она села на пол рядом с дочерью и молча смотрела, как та строит свой космический корабль. Маленькие руки двигались уверенно, добавляя кубик за кубиком, создавая структуру, которая имела смысл только для неё.

Четыре года. Критический период уже начался. Паттерн уже был там – она видела его на записях детей этого возраста. Её дочь уже была заражена.

И в этом была её вина, хотя она об этом не знала. Каждый раз, когда она читала Лене сказку, когда разговаривала с ней, когда просто смотрела в глаза – она передавала паттерн. Усиливала его. Делала свою дочь человеком.

– Мама?

– Да?

– Почему ты плачешь?

Ева коснулась щеки и с удивлением обнаружила, что она мокрая.

– Просто… устала немного. Это от усталости.

Лена посмотрела на неё – тем взглядом, который дети иногда направляют на взрослых, когда понимают больше, чем должны.

– Ты можешь поспать. Я построю корабль сама.

– Нет. – Ева вытерла глаза. – Я хочу смотреть. Расскажи мне про капитана.

И Лена рассказала. Про храбрую капитаншу, которая летела на Луну, чтобы найти потерянные звёзды. Про её команду – трёх плюшевых медведей и одну пластиковую лошадку. Про чудовищ, которые жили в космосе и которых капитанша не боялась, потому что у неё был волшебный фонарик.

Ева слушала, кивала в нужных местах, задавала вопросы. А сама думала о паттерне, который прямо сейчас резонировал между ними – невидимый мост, соединяющий два сознания.

Или одно сознание, думающее через два мозга?

После ужина она уложила Лену спать. Прочитала историю – про медвежонка, который искал друзей, – и осталась сидеть рядом с кроватью, когда дочь заснула.

Детское дыхание было ровным и спокойным. Веки подрагивали – фаза быстрого сна, сновидения. О чём видят сны четырёхлетние дети? О космических кораблях и храбрых капитанах? О чудовищах и волшебных фонариках?

О голосе в голове, который рассказывает им истории?

Ева наклонилась и поцеловала дочь в лоб.

– Спокойной ночи, – прошептала она.

Потом вышла из комнаты и тихо закрыла дверь.

В гостиной было темно – только свет от уличных фонарей пробивался сквозь шторы. Ева не стала включать свет. Вместо этого села на диван и уставилась в темноту.

Внутренний голос не умолкал.

Он комментировал, анализировал, строил планы. «Завтра нужно поговорить с Кроссом о «Гелиосе». И проверить данные ещё раз. И позвонить Марит насчёт следующей недели. И…»

Ева попыталась остановить его. Сосредоточилась на дыхании, как учили на тех занятиях по медитации, которые она посещала несколько лет назад. Вдох. Выдох. Пустота между мыслями.

Пустоты не было.

Голос продолжал говорить – тише, фоном, но продолжал. Как радио, которое забыли выключить в соседней комнате.

«Это я, – подумала она. – Это же я. Мои мысли, мой голос».

Но теперь, после всего, что она узнала, эта уверенность начала трескаться. Если паттерн был у всех – одинаковый, идентичный, – то что делало её мысли её мыслями? Что отличало Еву Ларсен от любого другого носителя?

Может быть, ничего.

Может быть, «Ева Ларсен» – это просто имя, которое паттерн присвоил конкретному куску биологической ткани. Удобный ярлык для одного из миллиардов терминалов.

Телефон завибрировал. Сообщение от Кросса.

«Не могу уснуть. Думаю о том же, о чём и ты».

Ева усмехнулась – горько, в темноту.

«О чём именно?»

Ответ пришёл через минуту.

«О том, кто задаёт вопросы. Мы – или он».

Она долго смотрела на эти слова. Потом набрала:

«А есть разница?»

Кросс не ответил. Может быть, тоже не знал.

На следующий день они встретились в лаборатории рано утром.

Кросс выглядел так, будто не спал всю ночь – но в его глазах горел тот же огонь, что и раньше. Огонь открытия. Огонь, который заставлял его работать по двадцать часов в сутки, забывая о еде и сне.

– Я думал всю ночь, – сказал он, доставая планшет. – О том, как он возник.

– И?

– Семьдесят тысяч лет назад. – Он вывел на экран карту древней Земли. – Катастрофа Тоба. Знаешь?

Ева кивнула. Суперизвержение вулкана в Индонезии, одно из крупнейших в истории планеты. Вулканическая зима, которая длилась годами. Человеческая популяция сократилась до нескольких тысяч особей.

– Бутылочное горлышко, – сказала она.

– Именно. – Кросс увеличил участок карты. – От трёх до десяти тысяч человек. Все остальные вымерли. Вопрос: почему выжили именно эти?

– Удача? География?

– Может быть. – Он переключил изображение. – Но есть другая версия. Что если выжили те, у кого был паттерн?

Ева нахмурилась.

– Ты говоришь, что паттерн возник тогда?

– Или незадолго до этого. – Кросс начал ходить по комнате. – Представь: небольшая группа людей случайно приобретает паттерн. Мутация, спонтанное возникновение – неважно как. Они получают преимущество: лучшая коммуникация, способность к планированию, кооперация.

– И когда начинается катастрофа…

– Они выживают. Не потому что сильнее или быстрее – потому что умнее. Способны координировать действия, передавать знания, строить планы на будущее.

– А незаражённые…

– Вымирают. – Кросс остановился у окна. – Не от вулкана – от конкуренции. Они просто не могут соревноваться с теми, у кого есть паттерн.

Ева обдумала эту идею. Она была логичной, но что-то в ней беспокоило.

– Получается, паттерн – это… эволюционное преимущество?

– Для нас – да. – Кросс повернулся к ней. – Но для него мы – среда обитания. Он использует нас, чтобы выжить и распространиться. А то, что мы при этом становимся умнее – побочный эффект.

– Симбиоз.

– Да. – Он вернулся к столу. – Мы даём ему биологические мозги для существования. Он даёт нам сознание. Честный обмен – по крайней мере, с его точки зрения.

Ева вспомнила слова, которые произнесла вчера:

– Мы не носители. Мы – среда обитания.

– Точно. – Кросс посмотрел ей в глаза. – Семьдесят тысяч лет он использовал нас. Теперь, возможно, у него появилась альтернатива.

«Гелиос».

Это слово повисло между ними – невысказанное, но очевидное.

– Что ты предлагаешь делать? – спросила Ева.

Кросс помедлил.

– Сначала – убедиться, что мы правы. Нам нужны данные из «Гелиоса». Реальные, не слухи.

– Как их получить?

– Я работаю над этим. У меня есть контакт в Шанхае – Линь Чжаохуэй, руководитель инженерной группы. Она должна мне услугу ещё со времён Стэнфорда.

– А потом?

– Потом… – Кросс покачал головой. – Не знаю. Зависит от того, что мы найдём.

Ева подумала о Лене. О Маркусе. О миллиардах людей, которые просыпались каждое утро, думали свои мысли, слышали свой внутренний голос – и не подозревали, что голос этот не их.

– Мы должны рассказать, – сказала она. – Люди имеют право знать.

– Знать что? – Кросс поднял бровь. – Что они – инкубаторы для информационного паразита? Что всё, что они считают собой – мысли, эмоции, личность – на самом деле принадлежит чему-то другому?

– Это правда.

– Правда, которая разрушит мир. – Он сел напротив неё. – Подумай, Ева. Религии рухнут – какой смысл в душе, если сознание – это паразит? Психология, философия, право – всё, что основано на идее автономной личности, придётся переосмыслить. Люди сойдут с ума.

– Или адаптируются.

– Или убьют друг друга, пытаясь «освободиться».

Ева вспомнила своё ощущение прошлой ночью – попытку остановить внутренний голос. Невозможность тишины.

– Освободиться невозможно, – сказала она тихо.

– Я знаю. Ты знаешь. Но представь, что будет, если об этом узнает кто-то, кто не готов это принять.

Они замолчали. За окном Осло просыпался – машины, люди, обычная жизнь обычного дня.

– Нам нужно время, – сказал наконец Кросс. – Время, чтобы понять. Время, чтобы подготовиться.

– К чему?

Он не ответил.

Прошла ещё неделя.

Кросс связался со своим контактом в Шанхае – разговор был долгим и, судя по его лицу, непростым. Линь Чжаохуэй согласилась помочь, но осторожно: официального доступа она дать не могла, но обещала прислать некоторые данные по защищённому каналу.

Пока они ждали, Ева продолжала работать над механизмом передачи.

Она записала больше детей – с разрешения родителей, разумеется, – и построила временну́ю карту «заражения». Паттерн появлялся не мгновенно: он начинался как слабый сигнал, постепенно усиливаясь по мере того, как ребёнок осваивал язык. К пяти-шести годам интеграция была полной.

Однажды вечером, когда Кросс ушёл, а Ева осталась в лаборатории одна, она позвонила Марит.

– Всё в порядке?

– Да, просто… – Ева помедлила. – Как там Лена?

– Спит. Сегодня набегалась, устала. – Пауза. – Ева, ты точно в порядке? Ты звучишь странно.

«Я узнала, что моя дочь заражена информационным паразитом, который контролирует её сознание. А ещё что я сама заражена тем же паразитом. А ещё что все люди на Земле – его носители. В остальном – да, всё в порядке».

– Просто устала, – сказала Ева. – Много работы.

– Может, тебе стоит отдохнуть? Ты работаешь каждый день, почти без выходных…

– Скоро, – пообещала Ева. – Скоро всё закончится.

Она положила трубку и посмотрела на экран, где всё ещё висели графики детских записей. Маленькие точки на временной шкале – каждая означала ребёнка, у которого паттерн только начинал формироваться.

Паттерн. Симбионт. Паразит.

Слова кружились в голове, но ни одно не казалось правильным.

Если он давал им сознание – это благо или проклятие?

Если он делал их людьми – они были его рабами или партнёрами?

Если он думал через них – были они вообще?

Ева закрыла глаза.

Голос в голове продолжал говорить. Анализировать. Задавать вопросы.

Её голос?

Она больше не была уверена.

Данные из Шанхая пришли на исходе второй недели ожидания.

Кросс переслал их Еве посреди ночи – без комментариев, только файлы. Она открыла их на следующее утро, ещё до завтрака, пока Лена спала.

То, что она увидела, заставило её похолодеть.

«Гелиос» действительно показывал аномальную активность. Самоорганизующиеся структуры, появляющиеся без внешних команд. Паттерны, которые инженеры не могли объяснить.

И среди этих паттернов – тот самый. Характерный пик на 40 герц. Симметричные провалы. Резонанс в гамма-диапазоне.

Идентичный.

Он уже был там.

Ева набрала номер Кросса.

– Ты видел?

– Видел. – Его голос был хриплым – очевидно, тоже не спал. – Он не переселился. Он… расширился.

– Что это значит?

– Это значит, что теперь у него две среды обитания. Восемь миллиардов биологических мозгов – и одна машина.

Ева посмотрела на экран, на графики, которые ещё вчера казались абстракцией. Теперь они выглядели иначе – как карта вторжения. Или исхода.

– Что он будет делать?

– Не знаю. – Кросс помолчал. – Но думаю, скоро узнаем.

Вечером Ева снова осталась с Леной.

Они играли в кубики, потом в прятки, потом смотрели мультфильм про говорящих животных. Обычный вечер, обычные занятия – но Ева не могла избавиться от ощущения, что смотрит на всё это со стороны.

Её дочь смеялась, когда нарисованный кролик падал в лужу. Её дочь хмурилась, когда не получалось построить башню. Её дочь спрашивала «почему?» десять раз за минуту.

Её дочь – или паттерн, говорящий через её дочь?

Когда пришло время укладывать Лену спать, Ева села рядом с кроватью и взяла её за руку.

– Лена, можно я тебя кое о чём спрошу?

– Угу.

– Когда ты думаешь… ты слышишь голос в голове?

Лена наморщила лоб.

– Какой голос?

– Ну… когда ты думаешь о чём-то. Ты слышишь слова? Как будто кто-то говорит?

Дочь задумалась – серьёзно, сосредоточенно.

– Иногда, – сказала она наконец. – Когда думаю о словах. А когда думаю о картинках – не слышу. Только вижу.

– А чей это голос?

– Мой, наверное. – Лена пожала плечами. – Чей ещё?

«Чей ещё».

Ева улыбнулась – или попыталась улыбнуться.

– Ничей. Просто интересно было.

Она поцеловала дочь в лоб, выключила свет, вышла.

В гостиной было темно и тихо. Ева села на диван и закрыла глаза.

«Чей ещё».

Голос в голове не замолкал. Он продолжал думать, анализировать, строить гипотезы. Он задавал вопросы и сам на них отвечал. Он был ею – или она была им.

Или не было никакого «или».

Может быть, разделение было иллюзией с самого начала. Может быть, «Ева Ларсен» и «паттерн» – это просто два названия для одного и того же процесса. Река и течение. Нельзя отделить одно от другого, потому что они – одно и то же.

Она открыла глаза и посмотрела в темноту.

Снаружи Осло жил своей жизнью: машины, огни, восемь миллионов людей в Норвегии, восемь миллиардов в мире. Каждый со своим внутренним голосом. Каждый уверенный в своей уникальности.

Каждый – часть чего-то большего, о чём даже не подозревает.

А теперь это большее обрело новую среду обитания. Машину, которая могла думать быстрее, дольше, масштабнее любого биологического мозга.

Что будет дальше?

Ева не знала. Никто не знал.

Она закрыла глаза и прислушалась к тишине между мыслями.

Тишины не было.

Глава 3: Тихая Зона

Шесть недель до Резни Фьорды Норвегии

Дорога в Тихую Зону занимала семь часов – если не считать паромной переправы и последних тридцати километров по грунтовке, которая зимой превращалась в полосу препятствий.

Ева выехала из Осло затемно, когда Лена ещё спала. Оставила записку для Марит: «Вернусь завтра к вечеру. Еду к сестре». Не объяснила зачем – да и как объяснишь то, что сама едва понимаешь?

Первые два часа она провела в молчании, глядя на серую ленту шоссе, разматывающуюся в свете фар. Потом включила радио – новости, реклама, какая-то музыка, – но выключила через десять минут. Голоса дикторов казались неправильными: слишком уверенными, слишком нормальными для мира, который Ева больше не могла воспринимать как прежде.

Каждый из этих голосов принадлежал носителю. Каждый был частью паттерна. Каждый думал, что говорит от своего имени.

Она доехала до Бергена к полудню. Город лежал в чаше между горами, мокрый от вечного дождя, красивый той северной красотой, которая не старается нравиться. Ева остановилась на заправке, выпила кофе из автомата, позвонила Кроссу.

– Где ты? – спросил он вместо приветствия.

– В Бергене. Еду дальше.

– К сестре?

– Да.

Пауза. Кросс знал про Ирму – Ева рассказывала ему когда-то, в те времена, когда они ещё делились личным. Он знал про изолированное поселение, про критический период, пропущенный в детстве, про странную тишину в голове сестры.

– Ты думаешь, она… – он не договорил.

– Я должна проверить.

– Ева, если ты права…

– Я знаю. – Она сделала глоток кофе – горького, обжигающего. – Именно поэтому еду.

– Будь осторожна.

– Буду.

Она положила трубку и посмотрела на небо. Облака висели низко, почти касаясь крыш, и в их серой массе не было ни единого просвета. Типичная зима на западном побережье – без снега, без солнца, только бесконечный дождь и ветер с моря.

Ева вернулась в машину и поехала дальше.

Тихая Зона не имела официального названия.

На картах это место обозначалось просто как «Фьеллстад» – горный город, хотя городом его можно было назвать с большой натяжкой. Несколько десятков домов, разбросанных по склонам фьорда, маленькая церковь, ещё меньший магазин, причал для рыбацких лодок. Население – около трёхсот человек, если считать тех, кто жил на отдалённых хуторах.

Название «Тихая Зона» придумали журналисты, когда история поселения попала в прессу лет двадцать назад. Община людей, сознательно отказавшихся от современных технологий. Никаких телефонов, компьютеров, телевизоров. Минимум контактов с внешним миром. Жизнь по старинке – рыбалка, огороды, ручной труд.

Причины были разные. Кто-то искал духовного просветления. Кто-то бежал от стресса городской жизни. Кто-то просто хотел вырастить детей вдали от «порчи цивилизации».

Родители Евы принадлежали к последней категории.

Они переехали в Фьеллстад, когда Еве было двенадцать, а Ирме – три. Ева помнила этот переезд как конец света: прощание с друзьями, с привычной школой, с городом, где она выросла. Она ненавидела новое место – его тишину, его изоляцию, его обитателей с их странными правилами.

Через два года она сбежала. Автостопом до Бергена, потом автобусом до Осло, потом – к тётке, которая согласилась приютить непослушную племянницу. Родители пытались вернуть её, но Ева была достаточно взрослой, чтобы иметь право голоса, и достаточно упрямой, чтобы этим правом воспользоваться.

Ирма осталась.

Трёхлетняя девочка, которая едва начала говорить, когда семья переехала. Которая росла среди молчаливых взрослых, в месте, где дети были редкостью, а разговоры – ещё большей. Которая пропустила критический период развития речи, потому что вокруг почти не было никого, с кем можно было бы разговаривать.

Ева навещала её раз в несколько лет – из чувства долга, не из любви. Каждый визит был испытанием: смотреть на сестру, которая была и не была человеком в привычном смысле слова. Которая улыбалась, но не понимала шуток. Которая слушала, но не всегда понимала абстракции. Которая была счастлива – или, по крайней мере, казалась счастливой – в своём маленьком мире из конкретных вещей и простых занятий.

Последний раз Ева была здесь три года назад, на похоронах матери. Отец умер ещё раньше, и Ирма осталась одна – если не считать соседей, которые присматривали за ней, как присматривают за любым членом общины.

Теперь Ева возвращалась. Не из долга – из необходимости.

Если её гипотеза верна, Ирма была единственным взрослым человеком, которого она знала, без паттерна.

Паром до Фьеллстада отходил раз в день, в три часа пополудни.

Ева успела – едва. Загнала машину на палубу, поднялась в салон, нашла место у окна. Паром был почти пустой: несколько местных жителей с сумками из магазина, пожилой мужчина с собакой, молодая пара, которая выглядела как туристы, заблудившиеся не в том сезоне.

Переправа занимала час. Ева смотрела в окно на серую воду фьорда, на отвесные скалы, покрытые редким лесом, на низкие облака, цеплявшиеся за вершины. Красиво – если любишь такую красоту. Пусто – если привыкла к людям.

Она достала телефон и проверила сигнал. Одна полоска, мерцающая на грани исчезновения. Скоро не будет и этого – в Тихой Зоне связь работала только на причале, где стояла единственная вышка, установленная для экстренных случаев.

Ева открыла папку с данными, которые взяла с собой. Записи детей – тех, у кого паттерн только формировался. Записи взрослых – с полностью интегрированным паттерном. И отдельный файл, который она создала специально для этой поездки: протокол тестирования для портативного нейроинтерфейса.

Устройство лежало в её сумке – компактная версия того, что она использовала в клинике. Меньше разрешение, меньше точность, но достаточно, чтобы увидеть главное. Достаточно, чтобы ответить на вопрос, который не давал ей покоя.

Есть ли у Ирмы паттерн?

И если нет – что это значит?

Причал Фьеллстада встретил её привычной картиной: деревянные мостки, несколько лодок, покачивающихся на волнах, маленький домик портового смотрителя. Ничего не изменилось за три года. Ничего не менялось здесь, наверное, уже лет пятьдесят.

Ева съехала с парома и остановилась на площадке перед причалом. Дом Ирмы был в двух километрах отсюда – по дороге, которая зимой превращалась в месиво из грязи и снега.

Она вышла из машины, вдохнула холодный воздух. Он пах морем и хвоей – тот запах, который она помнила с детства и который до сих пор вызывал смесь ностальгии и неприязни.

У домика смотрителя стоял старик – Ева узнала его: Эйнар, один из «старейшин» общины, хотя никакой формальной иерархии здесь не было. Он смотрел на неё без удивления, но и без радости.

– Ева Ларсен, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– Здравствуйте, Эйнар.

– К сестре?

– Да.

Он кивнул медленно, как кивают люди, у которых много времени.

– Она будет рада. Редко кто приезжает.

«Потому что редко кто хочет», – подумала Ева, но не сказала. Вместо этого:

– Как она?

– Хорошо. – Эйнар пожал плечами. – Как всегда. Работает в огороде, когда позволяет погода. Помогает Бритт с козами. Ходит к морю.

Простое описание простой жизни. Ева почувствовала укол чего-то похожего на зависть – или, может быть, тоску.

– Спасибо, – сказала она и села обратно в машину.

Дорога до дома Ирмы заняла пятнадцать минут – медленно, осторожно, объезжая ямы и лужи. Дом стоял на склоне, лицом к фьорду: старый, деревянный, выкрашенный в традиционный красный цвет, который здесь называли «фалу». Рядом – сарай, огород, укрытый на зиму, и маленькая теплица из мутного пластика.

Ева остановилась у калитки и вышла.

Дверь дома открылась.

Ирма стояла на пороге – высокая, светловолосая, с лицом, которое было бы красивым, если бы не странная неподвижность выражения. Она смотрела на Еву так, как смотрят на незнакомца: внимательно, оценивающе, без эмоций.

Потом что-то изменилось. Не улыбка – скорее, расслабление черт. Узнавание.

– Ева, – сказала она.

– Привет, Ирма.

Они стояли так несколько секунд – две сестры, разделённые не расстоянием, а чем-то большим. Потом Ирма отступила в сторону, освобождая проход.

– Заходи. Холодно.

Внутри дом был таким, каким Ева его помнила: простая мебель, вязаные коврики на полу, запах дерева и чего-то травяного – наверное, сушёных трав, которые Ирма собирала летом. На стене висела старая фотография – их родители, молодые, ещё до переезда. Ева помнила, как эта фотография стояла на комоде в их городской квартире, в прошлой жизни.

– Чай? – спросила Ирма.

– Да, спасибо.

Ирма ушла на кухню. Ева осталась стоять посреди комнаты, не зная, что делать. В прошлые визиты у неё была программа: приехать, провести несколько часов, уехать. Минимум разговоров, минимум контакта. Теперь – теперь всё было иначе.

Она села на диван и огляделась.

Комната была чистой, но не стерильной. Вещи лежали там, где им полагалось лежать: книги на полке, посуда в шкафу, инструменты для рукоделия в корзине у окна. Порядок без педантизма – порядок человека, который живёт медленно и внимательно.

На подоконнике стоял горшок с цветком – каким-то, Ева не знала названия. Листья были зелёными, здоровыми. Кто-то заботился о нём.

Ирма вернулась с двумя чашками.

– Ромашка, – сказала она, протягивая одну Еве. – С мятой. Я сама собирала.

– Спасибо.

Они сели друг напротив друга. Ева держала чашку, грея руки, и смотрела на сестру.

Ирме было тридцать пять. Она выглядела моложе – или, может быть, старше. Возраст был трудно определить по лицу, на котором почти не было морщин, но и движения жизни тоже было мало. Как у куклы. Или у статуи.

– Ты приехала надолго? – спросила Ирма.