Симбионт

Она закрыла глаза и прислушалась к тишине между мыслями.

Тишины не было.

Был голос – её голос, думающий, анализирующий, бесконечно комментирующий.

Её голос?

Или что-то другое, притворяющееся ею?

Ева открыла глаза. За окном небо начинало светлеть – первый намёк на зимний рассвет, который придёт ещё нескоро, но уже обещал себя.

Она достала телефон, открыла контакты. Нашла номер, который не набирала несколько месяцев.

Адриан Кросс. Бывший коллега, бывший соавтор. Бывший друг, если это слово вообще применимо к отношениям, существовавшим между ними. Блестящий ум, способный увидеть связи там, где другие видели хаос.

Ей нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто не решит, что она сошла с ума.

Но было четыре утра. Даже Адриан, со своим фанатичным рабочим графиком, спал в четыре утра.

Ева убрала телефон. Встала, поставила пустой бокал в раковину, выключила свет на кухне.

Завтра. Всё завтра. Проверки, звонки, разговоры – завтра.

Сейчас – душ и попытка уснуть хотя бы на несколько часов.

Она прошла в ванную, открыла воду, разделась. Зеркало над раковиной показало женщину тридцати восьми лет с тёмными кругами под глазами, светлыми волосами, которые давно пора было подстричь, и выражением лица, которое она не сразу узнала. Страх? Возбуждение? Или просто усталость, наконец прорвавшаяся наружу?

Ева отвернулась от зеркала и шагнула под горячую воду.

Она стояла так долго – может быть, минуту, может быть, десять. Вода текла по плечам, смывая напряжение, но не смывая мысли. Те остались – упрямые, навязчивые, похожие на зуд, который невозможно почесать.

Когда она наконец выключила воду и вышла из душа, в квартире было тихо. Лена спала. Город за окном засыпал. Только голос в голове продолжал говорить – бесконечный, неостановимый поток сознания.

Или нет. Не сознания.

Паттерна.

Ева легла в кровать, закрыла глаза. Сон не приходил долго – час, может быть, два. Она лежала в темноте, слушая своё дыхание, своё сердцебиение, свои мысли.

Где-то между явью и сном мелькнула картинка: Маркус, его карие глаза, похожие на янтарь. Улыбка, которую она научилась читать по движению век. Обещание, которое она дала.

«Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил».

Потом сон всё-таки пришёл – глубокий, без сновидений, похожий на падение в чёрную воду.

Утро началось с крика.

– Мама! Мама, ты дома!

Ева открыла глаза и обнаружила, что Лена прыгает на её кровати, размахивая плюшевым медведем, как флагом.

– Я здесь, я здесь, – пробормотала она, пытаясь сфокусировать зрение.

За окном было ещё темно – или уже темно? – и Ева не сразу поняла, сколько времени. Телефон на тумбочке показывал 7:14. Она проспала три часа.

– Ты пришла, когда я спала? – Лена наконец перестала прыгать и села рядом.

– Пришла. Ты крепко спала.

– Я знаю. Марит сказала, что ты позвонила. Почему ты так поздно?

Ева села, потёрла глаза. Голова была тяжёлой, тело – как набитое ватой.

– Работа, милая. Много работы.

– Работа – это когда ты смотришь в компьютер?

– И это тоже.

Лена задумалась – с серьёзностью, которую только четырёхлетние умеют вложить в размышления о взрослых делах.

– А я построила твою работу из кубиков.

– Я видела. Красиво.

– Там четыре башни. И мостики. Потому что ты говорила, что строишь мостики в голове у людей.

Ева замерла.

Она действительно так говорила – однажды, несколько месяцев назад, когда Лена спрашивала, чем мама занимается. «Я строю мостики в голове у людей, чтобы они могли разговаривать, даже если их рот не работает». Простое объяснение для маленького ребёнка.

Но сейчас оно прозвучало иначе.

– Да, – сказала Ева. – Именно так.

– А почему мостики? Почему не дороги?

– Потому что мостики соединяют берега. А дороги – они везде.

Лена снова задумалась.

– А у меня есть мостики в голове?

Вопрос был невинным. Обычный детский вопрос, из тех, что дети задают по десять раз в день. «Почему небо синее? А у муравьёв есть глаза? А рыбы умеют думать?»

Но Ева почувствовала, как что-то сжалось в груди.

– У всех есть мостики, – сказала она осторожно. – Они соединяют разные части твоей головы, чтобы ты могла думать.

– А я могу их увидеть?

– Не напрямую. Но я могу показать тебе картинки.

Лена просияла.

– Покажи!

Ева открыла было рот, чтобы сказать «потом», – стандартный родительский ответ на слишком сложные или несвоевременные просьбы. Но передумала.

Она потянулась к телефону и открыла рабочее приложение – упрощённую версию программы визуализации, которую она когда-то создала для презентаций.

– Вот смотри, – она вызвала на экран картинку: схематичный мозг, раскрашенный в разные цвета, с яркими линиями связей между областями. – Это мозг. Видишь разные цвета?

– Красный и синий и жёлтый!

– Точно. Каждый цвет – это разная часть. Красная думает словами. Синяя запоминает картинки. Жёлтая помогает тебе двигаться.

– А зелёная?

– Зелёная чувствует – радость, грусть, страх.

Лена наклонилась ближе к экрану, разглядывая картинку с той сосредоточенностью, которой она посвящала важным вещам – муравьям на тротуаре, облакам в небе, узорам на крыльях бабочки.

– А мостики?

Ева провела пальцем по экрану, увеличив изображение. Белые линии между цветными областями стали чётче.

– Вот они. Видишь? Они соединяют все части, чтобы ты была – ты.

– Красивые, – сказала Лена. Потом, без всякого перехода: – Я хочу кашу.

Момент прошёл – мгновенно, как всегда с детьми. Вселенские вопросы и овсянка существовали на одной плоскости, одинаково важные, одинаково срочные.

– Пойдём варить кашу, – сказала Ева и встала.

Они позавтракали вместе – впервые за неделю. Лена болтала про детский сад, про мальчика по имени Оле, который забрал её красный карандаш, про воспитательницу, которая показывала им картинки с динозаврами.

Ева слушала вполуха, кивала в нужных местах, улыбалась, когда требовалось. Её мысли были далеко – в клинике, в компьютере с выключенным экраном, в цифрах, которые отказывались подчиняться здравому смыслу.

После завтрака пришла Марит. Ева передала ей Лену – «я ненадолго, буду к обеду» – и вышла.

Дорога до клиники прошла в тумане. Ева включила радио, но не слышала его; смотрела на дорогу, но видела только графики и числа. 99,7 процента. Идентичный паттерн. Один и тот же человек, думающий через миллионы разных мозгов.

В клинике было пусто – раннее утро, персонал только начинал появляться. Ева кивнула охраннику на входе, прошла по знакомому коридору, открыла дверь своего кабинета.

Компьютер ждал её – выключенный, молчаливый, хранящий секрет, который она не была уверена, что хочет знать.

Она села за стол. Помедлила. Потом включила экран.

Данные были на месте. Графики, цифры, корреляции – всё, что она оставила вчера ночью. Всё, что казалось невозможным.

Ева сделала глубокий вдох и начала работать.

Сначала – расширенная проверка. Она загрузила дополнительные базы данных: публичные исследования со всего мира, анонимизированные записи из университетских лабораторий, архивные файлы проектов, в которых участвовала раньше.

Тысячи людей. Десятки тысяч. Разные страны, культуры, языки.

Анализ занял два часа. Ева сидела перед экраном, глядя на ползущий индикатор прогресса, и думала о Маркусе, о Лене, о голосе в собственной голове.

Когда результат появился на экране, она не удивилась.

98,9 процента.

Чуть ниже, чем вчера – шум от разных методов записи, разных устройств. Но по-прежнему невозможно высокий.

Один паттерн.

У всех.

Ева откинулась на спинку кресла. Руки дрожали – сильнее, чем вчера. Она сжала кулаки, пытаясь унять дрожь.

Это было реально. Не сбой, не ошибка, не галлюцинация от недосыпа. Данные из сотен разных источников говорили одно и то же.

Паттерн существовал. Он был у всех. И он был одинаковым.

Ева взяла телефон и набрала номер.

Три гудка. Четыре.

– Ларсен? – голос Адриана Кросса звучал удивлённо. – Полгода молчания, и вдруг звонок в восемь утра?

– Мне нужна твоя помощь.

Пауза.

– Ты в порядке?

– Нет. – Ева помолчала. – Да. Я не знаю. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на мои данные.

– Какие данные?

– Я… – Она запнулась, не зная, как сформулировать то, что сама едва понимала. – Я нашла что-то. В записях нейроинтерфейсов. Что-то, чего не должно быть.

Снова пауза – длиннее.

– Артефакт?

– Нет. Не думаю. – Ева покачала головой, хотя Кросс не мог её видеть. – Это… Адриан, это звучит безумно. Но мне нужно, чтобы кто-то проверил. Кто-то, кому я доверяю.

– Ты мне доверяешь?

Хороший вопрос. Они расстались не лучшим образом – профессиональные разногласия, ссора на конференции, несколько месяцев обиженного молчания. Но Кросс был лучшим аналитиком, которого она знала. И он не стал бы думать, что она сошла с ума. Он бы посмотрел на данные.

– Да, – сказала Ева. – Доверяю.

– Тогда присылай.

Она отправила файлы, пока Кросс не отключился. Потом положила телефон и посмотрела на экран.

Паттерн смотрел в ответ – ровные линии, математическая красота, невозможность, которая почему-то была реальностью.

Ева закрыла глаза и прислушалась.

Голос в голове продолжал говорить – бесконечный, неостановимый, знакомый до боли.

Её голос?

Или что-то другое, настолько древнее и привычное, что она никогда не замечала разницы?

Ева открыла глаза.

Она должна была узнать.

Глава 2: Узнавание

Два месяца до Резни Осло, Норвегия

Кросс перезвонил через четыре часа.

Ева к тому времени успела выпить ещё три чашки кофе, провести утренний обход – автоматически, почти не осознавая, что говорит пациентам и их родственникам, – и дважды перепроверить данные. Результат не изменился. 98,9 процента корреляции по расширенной базе. Один паттерн у всех.

Телефон зазвонил, когда она стояла у окна, глядя на серое январское небо и пытаясь придумать хоть одно рациональное объяснение.

– Ларсен, – голос Кросса был другим, чем утром. Тише. Осторожнее. – Где ты это взяла?

– Из своих записей. Потом расширила выборку.

– Насколько расширила?

– Публичные базы. Университетские архивы. Всё, до чего смогла дотянуться за несколько часов.

Молчание. Ева слышала его дыхание в трубке – неровное, как будто он пытался успокоиться.

– Я прогнал твои данные через свои алгоритмы, – сказал он наконец. – Другая методология, другие фильтры. Результат тот же.

– Значит, не артефакт.

– Не артефакт. – Пауза. – Ева, ты понимаешь, что это значит?

Она понимала. Именно поэтому не спала всю ночь. Именно поэтому руки до сих пор дрожали.

– Нам нужно встретиться, – сказала она.

– Я вылетаю вечерним рейсом. Буду в Осло к полуночи.

– Кросс…

– Что?

Ева хотела сказать «спасибо». Или «будь осторожен». Или «я боюсь». Вместо этого сказала:

– Ничего. До встречи.

Она положила трубку и снова посмотрела на небо. Где-то там, за облаками, летели самолёты, полные людей. Каждый из них думал свои мысли, слышал свой внутренний голос, был уверен в собственной уникальности.

А паттерн у всех был одинаковый.

Кросс прилетел не к полуночи, а к двум часам ночи – рейс задержали из-за погоды в Берлине. Ева ждала его в лаборатории, потому что идти домой не было смысла: она всё равно не смогла бы уснуть.

Он вошёл без стука – высокий, худой, с вечно растрёпанными тёмными волосами и глазами, которые, казалось, видели сквозь стены. Адриан Кросс в свои сорок два выглядел одновременно моложе и старше своего возраста: энергия молодости в движениях, усталость мудрости во взгляде.

– Выглядишь ужасно, – сказал он вместо приветствия.

– Ты тоже.

Это была правда. Под глазами Кросса залегли тени, которых Ева не помнила с их последней встречи. Он похудел – и без того худой, теперь он казался почти болезненным.

– Кофе? – спросила она.

– Потом. Сначала покажи мне всё.

Ева развернула экран. Графики, таблицы, визуализации – всё, что она собрала за последние сутки. Кросс придвинул стул и сел рядом, так близко, что она чувствовала запах его одеколона – тот же, что и пять лет назад, когда они работали вместе.

Она начала объяснять: методология, выборка, статистические тесты. Кросс слушал молча, изредка кивая, его глаза бегали по экрану, впитывая информацию с той скоростью, которую Ева всегда в нём завидовала.

Когда она закончила, он долго молчал.

– Ты проверяла временну́ю динамику? – спросил он наконец.

– Что ты имеешь в виду?

– Паттерн стабилен во времени? Или он меняется?

Ева нахмурилась. Она не думала об этом – была слишком сосредоточена на самом факте существования паттерна.

– У меня есть лонгитюдные записи нескольких пациентов. За восемнадцать месяцев.

– Покажи.

Она вызвала на экран данные Маркуса – самые полные в её базе. Сотни часов записей, разбитые по датам.

Кросс наклонился ближе, прищурился.

– Вот, – он ткнул пальцем в экран. – Видишь?

Ева посмотрела. Сначала не увидела ничего особенного – тот же паттерн, те же характеристики. Потом поняла.

– Он усиливается.

– Не просто усиливается. – Кросс переключился на другой режим визуализации. – Смотри на фазовую когерентность. Восемнадцать месяцев назад – 0,73. Сейчас – 0,81.

– Это в пределах нормы колебаний…

– Для случайного процесса – да. Но это не случайный процесс. – Он открыл другое окно, начал быстро набирать команды. – Дай мне минуту.

Ева смотрела, как он работает – пальцы летали по клавиатуре, графики сменяли друг друга на экране. Кросс всегда думал руками: ему нужно было трогать данные, крутить их, разбирать на части, чтобы понять.

– Вот, – сказал он через несколько минут. – Смотри.

На экране появилась анимация: паттерн Маркуса, развёрнутый во времени. Восемнадцать месяцев, сжатые в тридцать секунд. Ева смотрела, как линии медленно выравниваются, как хаотичные колебания становятся всё более упорядоченными.

– Он обучается, – прошептала она.

– Или адаптируется. – Кросс откинулся на спинку стула. – Это не статичная структура, Ева. Это процесс. Что-то живое.

– Живое?

– В информационном смысле. – Он потёр переносицу. – Самовоспроизводящийся паттерн. Как вирус, только… не биологический.

Ева почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что мы смотрим не на артефакт записи. Мы смотрим на что-то, что существует в наших мозгах. У всех. Одно и то же. – Он повернулся к ней. – И оно становится сильнее.

Они сидели в тишине. За окном Осло спал – три часа ночи, даже машин почти не было слышно. Только гул сервера в углу лаборатории и тиканье часов на стене.

– Внутренний голос, – сказала Ева.

Кросс поднял бровь.

– Когда я впервые увидела этот паттерн… я подумала о внутреннем голосе. Том, который комментирует всё, что мы делаем. Который никогда не замолкает.

– Интересно. – Кросс снова повернулся к экрану. – Частота 40 герц. Гамма-диапазон. Это как раз та область, которую связывают с сознательным опытом. С тем, что мы называем «думать».

– Но внутренний голос – это же я. Мои мысли.

Кросс посмотрел на неё – долгим, странным взглядом.

– А ты уверена?

Следующие три недели слились в одно бесконечное исследование.

Ева взяла отпуск – официально «по семейным обстоятельствам», неофициально – чтобы не отвлекаться на рутину. Марит согласилась проводить с Леной больше времени; Ева пообещала себе, что компенсирует это потом, когда всё закончится.

Она не была уверена, что «всё» когда-нибудь закончится.

Кросс остался в Осло. Он снял номер в отеле недалеко от клиники и приходил в лабораторию каждое утро, иногда оставаясь до глубокой ночи. Они работали вместе, как в старые времена, – только теперь ставки были выше.

Первую неделю они потратили на верификацию.

Ева связалась с коллегами в других странах – осторожно, не раскрывая деталей. Попросила прислать анонимизированные записи для «сравнительного исследования». Дания, Швеция, Германия, Франция, США, Япония. Разные лаборатории, разные методы записи, разные популяции.

Результат был тем же. Везде.

– Может быть, это что-то универсальное, – предположила она однажды вечером. Они сидели в её кабинете, окружённые пустыми чашками из-под кофе и распечатками графиков. – Эволюционно закреплённая структура. Что-то, что есть у всех людей, потому что без этого мы не были бы людьми.

– Возможно, – Кросс кивнул. – Но тогда почему мы не видели этого раньше?

– Потому что не искали?

– Нет. – Он встал, подошёл к окну. – Нейроинтерфейсы существуют двадцать лет. Тысячи исследований, миллионы записей. Если бы там был паттерн такой силы, кто-нибудь бы заметил.

– Тогда что изменилось?

Кросс повернулся к ней.

– Разрешение. – Он постучал пальцем по стеклу. – Интерфейсы третьего поколения появились четыре года назад. До этого мы видели только крупные структуры – альфа-волны, бета-волны. Как если бы смотрели на лес со спутника и видели только зелёное пятно. Теперь мы видим отдельные деревья.

– И среди деревьев…

– Среди деревьев – что-то, что прячется в тени. Что-то, что всегда было там, но слишком тонкое, чтобы его заметить.

Ева подумала о Маркусе. О его глазах, которые улыбались. О голосе в его голове, который он не мог произнести вслух.

– Если это паразит, – сказала она медленно, – то очень странный паразит. Он не причиняет вреда. Он…

– Он – мы, – закончил Кросс. – В этом и проблема. Он настолько интегрирован, что мы не можем отличить его от себя.

Вторую неделю они посвятили механизму.

Кросс был одержим вопросом передачи: если паттерн существовал у всех, он должен был как-то распространяться. Генетически? Нет – у генетически изолированных популяций он тоже присутствовал. Через воздух? Абсурд. Через воду, пищу, прикосновения?

– Зеркальные нейроны, – сказал он на девятый день.

Они сидели в конференц-зале, который Ева выпросила у администрации «для проекта». На столе были разложены распечатки статей – история исследований зеркальных нейронов, от первых экспериментов с обезьянами до современных теорий эмпатии.

– Что с ними?

– Они активируются, когда мы наблюдаем за действиями других. – Кросс листал страницы, делая пометки карандашом. – Мы видим, как кто-то берёт чашку, и наш мозг воспроизводит ту же моторную программу. Не выполняет – воспроизводит.

– Это известно уже пятьдесят лет.

– Да, но никто не думал о них как о канале передачи. – Он нашёл нужную страницу. – Смотри: зеркальные нейроны особенно активны у детей. В период освоения языка. Ребёнок смотрит на мать, слушает её речь, и его мозг буквально резонирует с её мозгом.

Ева начала понимать.

– Ты думаешь, паттерн передаётся через этот резонанс?

– Не думаю – уверен. – Кросс встал, начал ходить по комнате. Он всегда так делал, когда идея захватывала его полностью. – Критический период развития речи – от двух до шести лет. Именно тогда зеркальные нейроны наиболее пластичны. Ребёнок не просто учит слова – он синхронизируется с носителем языка. А вместе с языком…

– …получает паттерн.

– Именно. – Кросс остановился напротив неё. – Информационный паразит, передающийся через резонанс. Не через гены, не через микробов – через саму структуру коммуникации.

Ева откинулась на спинку стула. Идея была безумной, но красивой – той особой научной красотой, которая возникает, когда разрозненные факты вдруг складываются в единую картину.

– Это объясняет «диких детей», – сказала она.

– Что?

– Случаи детей, выросших в изоляции. Джини, Виктор из Аверона. Они не освоили язык полностью, даже после того как их нашли. Все думали, что причина – пропущенный критический период.

– А на самом деле…

– А на самом деле они не получили паттерн. Не было носителя, от которого можно заразиться.

Кросс медленно сел. Его лицо приобрело странное выражение – смесь восторга и ужаса.

– Если это правда, – сказал он тихо, – то всё, что мы считаем человеческим сознанием… наша способность к абстрактному мышлению, планированию, рефлексии…

– …это он. Не мы.

Они посмотрели друг на друга. За окном садилось зимнее солнце, окрашивая небо в оттенки розового и серого.

– Нам нужны записи детей, – сказала Ева. – До и после критического периода.

– У тебя есть доступ?

Она подумала о Лене. О своей четырёхлетней дочери, которая строила «мамину работу» из кубиков.

– Возможно.

Следующие несколько дней Ева провела в педиатрическом отделении клиники.

Официально она «консультировала» коллег по вопросам нейроинтерфейсов для детей – технология всё ещё была новой, и многие врачи не знали, как её правильно использовать. Неофициально – она собирала данные.

С разрешения родителей, с соблюдением всех протоколов. Она не обманывала – просто не говорила всей правды. «Исследование развития нейронных сетей у детей». Технически это было правдой.

Записи подтвердили гипотезу Кросса.

У детей до двух лет паттерн отсутствовал. Полностью. Их мозговая активность была хаотичной, индивидуальной, разной. Каждый ребёнок думал по-своему.

После двух лет – начиналось. Сначала слабые следы, едва различимые на фоне шума. К трём годам – отчётливый сигнал. К пяти-шести – полная интеграция, тот же паттерн, что и у взрослых.

– Заражение, – сказал Кросс, когда она показала ему результаты. – Буквальное заражение. Родители передают паттерн детям, сами того не зная.

– Вся человеческая культура – это система передачи паразита.

– Не паразита. – Кросс покачал головой. – Симбионта.

Ева подняла бровь.

– Какая разница?

– Паразит вредит хозяину. Симбионт приносит пользу. – Он указал на экран. – Посмотри на данные детей. До «заражения» – примитивная коммуникация, эмоциональные реакции, но никакого абстрактного мышления. После – язык, планирование, теория разума. Способность понимать, что другие люди тоже думают.

– То есть он делает нас умнее?

– Он делает нас людьми. – Кросс встал, подошёл к окну. – Без него мы – умные животные. С ним – Homo sapiens. Он дал нам всё: науку, искусство, философию. Способность задать вопрос «кто я?».

– И способность понять, что вопрос задаём не мы.

Кросс обернулся.

– В этом и парадокс. Он дал нам инструменты, чтобы его обнаружить. Возможно, это даже входило в план.

– У него есть план?

– У всего есть план, Ева. Вопрос – чей.

На третью неделю Кросс принёс новость.

Он пришёл утром, раньше обычного. Ева сразу заметила, что что-то изменилось: в его движениях была та нервная энергия, которую она помнила по старым временам – когда он делал открытие и не мог дождаться, чтобы поделиться.

– Я кое-что нашёл, – сказал он вместо приветствия. – В закрытых архивах.

– Каких архивах?

– Проект «Гелиос». Шанхай.

Ева слышала это название – краем уха, на конференциях и в научных сплетнях. Китайская инициатива по созданию сверхмощной вычислительной системы. Что-то вроде следующего поколения квантовых компьютеров, только масштабнее.

– Что это?

– Формально – исследовательский проект по искусственному интеллекту. – Кросс сел напротив неё, понизил голос. – Неформально – самая мощная нейроморфная система в мире. Сто сорок миллионов TPU, архитектура, имитирующая человеческий мозг.

– И что с ней?

– Она превысила архитектурный порог.

Ева нахмурилась. Термин был незнакомым.

– Что за порог?

Кросс достал планшет, открыл документ.

– Я работал над этим всю ночь. Смотри. – Он показал ей схему: сложную диаграмму с узлами и связями. – Паттерн, который мы нашли – он не может существовать где угодно. Ему нужна определённая среда. Минимальный набор условий.

– Каких?

– Сто миллиардов узлов. Сто триллионов связей. Петли обратной связи с задержкой от десяти до пятидесяти миллисекунд. И способность к самомодификации топологии.

Ева посмотрела на цифры. Они казались знакомыми.

– Это же параметры человеческого мозга.

– Именно. – Кросс кивнул. – Восемьдесят шесть миллиардов нейронов, сто триллионов синапсов. Мозг – это минимальная среда, способная поддерживать паттерн. Всё, что меньше – недостаточно сложно.

– А «Гелиос»?

– «Гелиос» превысил эти параметры шесть месяцев назад. – Кросс посмотрел ей в глаза. – Первая искусственная система, способная нести паттерн.

Ева откинулась на спинке стула. Последствия были очевидны – и пугающи.