Эклер по протоколу

Кристина Ганенко

Эклер по протоколу

Эклер по протоколу

«Душа обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь!»

–Николай Заболоцкий

Глава 1. Протокол предварительного осмотра.

Капля.

Еще одна.

Идеальная, прозрачная, круглая. Она сформировалась на краю хромированной кофе-машины, налилась тяжестью и – нет, не упала. Повисла. Дразняще.

Анна застыла с пустым керамическим стаканом в руке, завороженная этим маленьким актом неповиновения законам физики. Она ждала. Две секунды. Три. В ушах стучал собственный пульс, смешиваясь с гулом офисного здания – мертвым гулом кондиционеров, приглушенными голосами из переговорок, щелчком клавиш где-то за спиной.

– Анна Сергеевна, вас ждут.

Голос ассистентки, Кати, был как укол булавкой. Капля дрогнула и наконец сорвалась вниз, оставив на полированной стали влажный, неопрятный след.

– Я иду, – сказала Анна, но сначала поставила стакан точно в центр прорезиненного коврика под кофе-машиной. Симметрия успокаивала.

Она не шла. Она двигалась по коридору с четкостью метронома, чувствуя, как крахмальная блузка касается кожи, а лодочки на высоченном, но идеально устойчивом каблуке отбивают дробь по паркету. Ее мир сузился до трех пунктов: 1) Папка с документами в левой руке (кожаная, тяжелая, реальная). 2) Ритм дыхания (вдох на четыре шага, выдох на четыре). 3) Спина Сергея Петровича за матовым стеклом его кабинета, уже сидящая в кресле, уже готовая.

Она вошла без стука. Это тоже был протокол.

– Вы опаздываете на сорок семь секунд, – не оборачиваясь, произнес Сергей Петрович. Его голос был ровным, как лезвие. – Воды?

– Нет, спасибо.

– Правильно. В туалет на встрече не ходят. Садитесь. Повторите ключевые пункты.

Она села, положила папку на стол перед собой, сплела пальцы. Ее ногти были покрыты бесцветным лаком.

– Встреча с «Солнечным берегом» в пятнадцать ноль-ноль в «Гастрономе». Цель – подписание предварительного соглашения о поставках. Наша позиция: удержать цену на уровне предыдущего контракта, несмотря на инфляцию у производителя. Их позиция: получить скидку за трехлетнее сотрудничество. Компромиссное предложение: мы фиксируем цену, но увеличиваем объем закупок на пятнадцать процентов с поэтапной поставкой. Вы ведете переговоры. Я обеспечиваю документальное сопровождение, вношу правки по ходу, фиксирую договоренности. После подписания – фуршет. Моя роль на фуршете – тактичный перевод разговора на второстепенные темы при необходимости и контроль за наполнением бокалов у генерального.

Он наконец повернулся. Его лицо, вылепленное годами сдержанных эмоций и дорогой косметологии, не выражало ничего.

– «Тактичный перевод». Вы уверены в своем такте сегодня, Анна Сергеевна? Вы выглядите… утомленной.

«Утомленной». Это слово в его устах звучало как диагноз недееспособности.

– Я в полной готовности, Сергей Петрович. Бессонная ночь над проверкой спецификаций.

– Надеюсь, – он отхлебнул воды из своего стакана с ионным фильтром. – Потому что Геннадий Иванович – человек старой закалки. Он ненавидит суету, недомолвки и женщин, которые путаются в цифрах. Для него вы – не партнер. Вы – красивая функция. Мебель, которая умеет подавать правильные бумаги и вовремя молчать. Вы это понимаете?

Жаркая волна подкатила от самого основания позвоночника к затылку. Анна вжала подушечки пальцев одна в другую.

– Я понимаю протокол, Сергей Петрович.

– Протокол, – он усмехнулся, и это было хуже, чем крик. – Протокол – это когда вы вчера, готовясь к «бессонной ночи», отправили мне черновик письма для юристов с опечаткой в номере приложения. Я исправил. Но факт остаётся фактом.

Она не дышала. Опечатка. Проклятая опечатка. Она перечитывала то письмо пять раз. Как?

– Это непростительно. Я…

– Молчите, – он перебил её мягко. – Сегодня вы будете молчать. В буквальном смысле. Вы не произнесете ни одного слова без моего прямого указания. Ваша речь – это цифры на экране планшета и безупречные документы. Это ваше искупление. Понятно?

Она кивнула. Голова стала тяжелой, будто наполнилась той самой водой, от которой она отказалась.

– Отлично. Машина подана через пять минут. Проверьте еще раз всю цепочку подписей на последнем варианте. И, Анна…

Она уже вставала, хватая свою папку-спасательный круг.

– Да?

– Уберите эту тень под глазами. Вы же не на поминки едете.

В туалете на этаже она уставилась на свое отражение. Лицо, выточенное диетами и стрессом. Глаза, которые когда-то смеялись, а теперь лишь сканировали мир на предмет ошибок. И правда, синеватая дымка под нижним веком. «Мебель, которая умеет молчать». Она достала консилер, механическим движением замазала следы усталости. Порошок лег ровным, матовым, мертвенным слоем. Теперь она выглядела безупречно. Как манекен.

В лифте, плавно несущемся вниз, ее настигла мысль, острая и нелепая: а что, если капля с кофе-машины все-таки не упала? Что, если она так и повисла там, на веки вечные, нарушая все законы, и только она одна это видела?

Двери лифта открылись. В прохладном мраморном вестибюле стоял Сергей Петрович, беседуя с водителем. Он взглянул на нее, оценивающе скользнул взглядом от лодочек до собранного в тугой узел волоса, кивнул – одобрил «функцию».

Они вышли под хмурый, давящий питерский небосвод. К тротуару, тихо шипя, причалил длинный черный автомобиль. Сергей Петрович сел первым. Анна последовала за ним, удерживая папку на коленях, чувствуя, как мягкая кожа салона обволакивает ее, как саркофаг.

Машина тронулась. Мир за тонированным стеклом поплыл мимо – размытый, не требующий участия. Сергей Петрович достал планшет, погрузился в цифры.

И тут оно началось. Сначала просто легкая тошнота, спазм где-то под ложечкой. Потом волна жара, от которой выступил липкий пот на спине. Руки похолодели. Она сжала папку так, что костяшки побелели.

«Не сейчас. Только не сейчас».

Она попыталась дышать – вдох на четыре, выдох на четыре. Но ритм сбился. В горле встал горький ком. В ушах зазвенело. Огни города за стеклом расплылись в цветные, пугающие пятна.

– Сергей… Петрович… – её голос прозвучал чужо, сдавленно.

Он медленно, будто нехотя, оторвался от экрана. Взглянул. И в его глазах она прочитала не тревогу, не сочувствие. Она прочитала холодную, молниеносную оценку ущерба.

– Вам плохо.

Это был не вопрос.

Она не могла кивнуть. Она могла только сжать зубы, чувствуя, как слюна во рту становится вязкой и обильной. Мир сузился до ощущения кожаного сиденья под собой и его взгляда, буравящего её.

Через мгновение, вечность, машина плавно остановилась. Они прибыли. Швейцар «Гастронома» уже шел к двери.

Сергей Петрович выдержал паузу, последнюю в их старых, понятных отношениях.

– Хорошо, – сказал он, и в этом слове был приговор. – Я подпишу сам. Вид у вас непотребный. Идите, только не в служебную комнату. Идите в общий зал ресторана. Там немножечко посидите. Придете в себя – вернетесь. Нет… – он уже открывал дверь, – не возвращайтесь. Испачкаете впечатление.

Он вышел. Его прямая спина растворилась в золоченом проеме дверей ресторана.

Анна вывалилась из машины на тротуар. Воздух ударил в лицо влажной, промозглой прохладой. Ноги едва держали. Она сделала несколько шагов, не в ту сторону, куда ушел он, а куда-то вбок, толкнула тяжелую дверь, и её отбросило волной шума, тепла и густого, сладковато-мясного запаха.

Общий зал. Жизнь. Здесь смеялись, звенели бокалами, дети ныли, а официанты лихо проносились между столиков. Здесь не было протокола.

Она нашла пустой столик в углу, упала на стул. Дрожь не прекращалась. Точно автомат, она подняла руку, поймала взгляд официанта.

– Мне… – голос сорвался. Она сглотнула. – Мне, пожалуйста, большой эклер. Самый большой. И бокал игристого. Что есть.

Официант, мальчик с усталым лицом, кивнул без удивления.

Она ждала, уставившись в узор на скатерти, пытаясь зацепиться взглядом за что-то, чтобы не провалиться в черную, тошнотворную пустоту внутри.

И вот он стоял перед ней. На белой тарелке. Не пирожное, а монстр. Длинный, пухлый, с треснувшей от напряжения шоколадной глазурью, из-под которой предательски, соблазнительно выпирал крем. Заварной, желтый, плотный. Бокал с жемчужными пузырьками стоял рядом.

Анна взяла эклер обеими руками. Она не откусила. Она вонзила в него зубы.

Сладкий, жирный, обволакивающий вкус ударил в нёбо. Второй укус. Третий. Она ела жадно, с отчаянием дикого зверя, забыв о салфетках, о взглядах, о себе. Крем оставался у неё на губах, на подбородке, она чувствовала, как прохладная сладкая масса прилипла к мочке уха.

Она запила большим глотком игристого. Пузырьки щекотали горло. Это было грубо. Это было невыносимо вкусно. Это было живое.

Именно в этот момент, с лицом, измазанным в шоколаде и креме, с блестящими от чего-то – может, от слез, а может, просто от жизни – глазами, она подняла взгляд.

И увидела, как к её столику направляются двое мужчин. Тот, что впереди, улыбался широкой, белой, совершенно незнакомой улыбкой. Улыбкой человека, который только что увидел самое интересное, что случилось с ним за весь этот безнадежно скучный день.

Глава 2. Протокол непредвиденных обстоятельств

Сначала пришел запах. Пахло дорогим парфюмом, в котором угадывались цитрус и сандал, и легкой дымкой сигары. Потом – тень, перекрывшая свет от матовой лампы над столиком.

– Permesso?

Голос был низким, бархатистым, и все слова в нем плавились, как этот крем у нее во рту. Анна застыла с половинкой эклера в руке, понимая, что представляет собой зрелище. Она видела свое отражение в темных стеклах витрины – женщина в деловом костюме с лицом трехлетнего ребенка после первого знакомства с тортом. Нет, не костюм. Доспехи. И они были в щербетине и сладкой грязи.

Мужчина повторил, уже не как вопрос, а как констатацию факта, и жестом пригласил своего спутника сесть. Они устроились напротив, без спроса. Тот, что говорил, был, вероятно, лет сорока пяти. Загорелое, живое лицо, седина висков, тронувшая темные, тщательно уложенные волосы. Костюм сидел на нем так, словко вырос вместе с кожей. Его спутник, моложе и тоньше, с очками в тонкой оправе, выглядел скорее тенью, архивариусом при ярком персонаже.

Официант материализовался мгновенно, будто ждал этого момента.

– Due bicchieri di Prosecco. E il vostro piatto di formaggi misti. Subito.

Команда была отдана мягко, но с такой неоспоримой уверенностью, что официант лишь кивнул и растворился. Анна наконец сумела проглотить комок, застрявший у нее в горле, и беспомощно потянулась к салфетке.

– Я… извините, – выдавила она, стирая крем с подбородка. Процесс казался безнадежным.

Темноволосый мужчина улыбнулся еще шире. Он что-то быстро сказал своему спутнику, не сводя с Анны темных, смеющихся глаз. Тот кивнул, откашлялся и заговорил по-русски. Его акцент был почти незаметен, но интонация – плоская, лишенная красок, как у синтезатора речи.

– Синьор Марчелло говорит, что вы… – переводчик на секунду запнулся, подбирая слово, – едите эклер с подлинной страстю. Это редкое искусство. Он просит прощения за вторжение, но не мог пройти мимо такого… живого произведения.

Анна почувствовала, как жар стыда заливает ее шею и щеки. «Произведение». Она, запачканная, с размазанным макияжем, после публичного провала.

– Скажите синьору, что это… несчастный случай, – проговорила она, глядя в тарелку. – И что я не нуждаюсь в компании.

Переводчик что-то шепнул Марчелло. Тот рассмеялся – звучно, нестыдно, заставляя пару за соседним столиком обернуться. Он ответил, размашисто жестикулируя. Его руки жили своей отдельной, экспрессивной жизнью.

– Синьор говорит, что самые интересные вещи в жизни начинаются с несчастных случаев. А что до компании… – переводчик сделал небольшую театральную паузу, – он предлагает компенсацию за беспокойство. В виде вина и сыра. Это местный дипломатический протокол.

В этот момент принесли Prosecco и огромную деревянную доску, уставленную кусками сыра, виноградом, орехами и тонкими ломтиками груши. Аромат ударил в нос – острый, плесневый, земляной. Полная противоположность стерильной сладости эклера.

– Я не могу, – автоматически сказала Анна. – У меня… дела.

– Дела, от которых вас тошнит в дорогой машине? – спросил переводчик. И в его ровном, бесстрастном голосе это прозвучало не как оскорбление, а как констатация наблюдаемого факта.

Она подняла на него глаза. За стеклами очков его взгляд был умным и усталым. Он понимал. Возможно, слишком многое.

Марчелло, не дожидаясь ответа, взял два бокала, протянул один ей через стол. Его движение было настолько естественным, так лишено даже намека на пошлый флирт, что она, к своему удивлению, взяла бокал. Пальцы дрожали. Пузырьки в бокале метались, как ее мысли.

– Salute, – тихо сказал Марчелло, глядя ей прямо в глаза. И выпил.

Она сделала маленький глоток. Холодная, сухая игристость смыла приторность крема. Это было… хорошо.

– Кто вы? – спросила она, уже обращаясь к переводчику, своему единственному спасательному канату в этом абсурде.

– Лука, – представился он. – А это – синьор Марчелло Валли. Мы из Милана. Синьор Валли – архитектор. У него здесь, в Петербурге, проект.

– И он не говорит по-русски? Ни слова?

– Niente, – сказал Марчелло, явно поняв суть вопроса. И добавил что-то длинное и быстрое.

– Он говорит, что язык – это только шум, – перевел Лука. – А правда всегда в глазах. И в том, как человек ест эклер. Ваши глаза сейчас… очень громкие.

Анна отпила еще вина. Алкоголь, на пустой желудок, после стресса, начал делать свое дело. Края реальности слегка поплыли. Страх и стыд отступили, сменившись странной, головокружительной легкостью.

– А что они говорят, мои глаза? – спросила она, и сама удивилась своей наглости.

Лука перевел. Марчелло откинулся на спинку стула, изучая ее с видом знатока. Сказал пару фраз.

– Что они хотят кричать, но не могут. Что они устали быть… perfetti. Идеальными.

Слово «идеальный» прозвучало как пощечина. Прямо из уст этого незнакомца, через переводчика, пришло точное определение всей ее жизни. Той жизни, которая только что дала трещину.

– А ваши глаза что говорят, синьор Валли? – бросила она вызов.

Вопрос, казалось, позабавил его. Он ответил, небрежно отламывая кусочек голубого сыра.

– Он говорит: они говорят, что скучают по чему-то настоящему. Что в Милане всё слишком правильно. Камни, линии, деньги. А здесь… – Лука обвел взглядом зал, – здесь есть жизнь. Грязная, странная, но жизнь. И вы – часть этого спектакля.

Марчелло что-то добавил, и лицо Луки на миг исказила легкая гримаса чего-то вроде смущения или досады. Но голос его остался ровным.

– И что у него есть жена. В Милане. И ребенок. Жену он не любит, но жена любит его, потому что он… ну, perfetto. А он живет здесь, в Петербурге, какое-то время. И ищет… – Лука сделал паузу, подбирая деликатный эвфемизм, но Марчелло бросил четкое слово. Лука вздохнул: – …скромную, хорошую девочку. Для приятного общения. Чтобы добавить в жизнь немного… красоты без правил.

Тишина повисла за столиком. Шум ресторана отступил, превратившись в далекий гул. Анна смотрела на этого красивого, уверенного в себе мужчину, который только что предложил ей стать его любовницей. Так прямо. Так спокойно. Как будто заказывал еще один бокал вина.

И вместо того чтобы встать и уйти, или выплеснуть ему в лицо остатки Prosecco, она… рассмеялась. Это был короткий, хриплый, почти истеричный звук.

– Скажите синьору, – проговорила она, всё еще давясь смехом, – что я сегодня уже участвовала в одной сделке, где меня оценивали как функциональный объект. И сделка сорвалась. Я не готова к новым предложениям.

Лука перевел. Марчелло не смутился. Он лишь пожал плечами, с видом человека, который сделал честное предложение и готов ждать. Потом он вынул из внутреннего кармана пиджака визитницу, извлек одну карточку и, обмакнув кончик ножа в каплю меда с сырной доски, приклеил ее к краю ее тарелки, рядом с остатками эклера.

– Он говорит, что вы передумаете, – перевел Лука, вставая. Марчелло тоже поднялся, кивнул ей с той же обезоруживающей простотой. – Когда станет еще более одиноко. Отель «Гранд Европа». Весь вечер он будет в баре.

Они ушли так же внезапно, как и появились, оставив после себя запах сандала, полупустые бокалы, сырную доску и визитку, прилипшую к ее тарелке, как признание в каком-то несовершенном преступлении.

Анна сидела одна. Дрожь прошла. Тошнота исчезла. Ее лицо было липким, одежда – помятой, а в груди бушевало что-то странное, похожее не на страх, а на дикое, незнакомое любопытство.

Она взяла визитку. Тягучий мед растянулся тонкой нитью. «Marcello Valli. Architetto». И номер телефона. Никаких смайликов, никаких намеков. Четко. Деловито.

Она положила карточку в карман пиджака, поверх телефона, который уже трещал от пропущенных вызовов Сергея Петровича. Потом допила вино, доела последний кусок сыра с плесенью (он был отвратительно горьким и божественным одновременно), расплатилась за свой эклер и игристое, оставив деньги на столе.

Она вышла на улицу. Вечер сгущался. Где-то в шикарных залах этого ресторана, за двумя дверями, ее бывший начальник подписывал сделку ее жизнями. А она стояла на мокром тротуаре, с кремом за ухом и визиткой итальянского авантюриста в кармане.

Протокол был нарушен. План сорван.

И почему-то, впервые за много лет, она дышала полной грудью.

Глава 3. Протокол отступления.

Холодный дождь, превратившийся из мороси в назойливые колючие иглы, добил остатки макияжа и привел её в чувство. Вернее, в то место, где должно было быть чувство – пустоту, набитую гулом адреналина и абсурда. Она шла без цели, просто удаляясь от «Гастронома», от того, что было её жизнью ещё два часа назад.

Телефон в кармане бился, как пойманная птица. Она вынула его. Девятнадцать пропущенных вызовов. Сергей Петрович. Юлия из юридического отдела. Ещё раз Сергей Петрович. СМС: «Где вы. Немедленно вернитесь. Сделку подписали, но ваше отсутствие сочли хамством. Геннадий Иванович оскорблён». Ещё СМС: «Позвоните. Это приказ». И последнее, уже без обращения: «Завтра в 8:00 в моём кабинете. Без опозданий. Будем решать вашу судьбу».

Слова «решать вашу судьбу» были произнесены уже не начальником, а палачом. Она остановилась под навесом закрытого книжного, прижавшись спиной к холодному стеклу. Судьба. Её судьба была решена ещё до того, как она открыла рот в лимузине. Она была браком, который нужно было списать. Сергей Петрович лишь оформлял документы.

Она посмотрела на визитку. Мед давно впитался, оставил липкое пятно на бумаге премиального качества. «Marcello Valli. Architetto». Картинка из параллельной вселенной, где мужчины приклеивают визитки мёдом и говорят о «скромных девочках» как о предмете искусства.

Что она будет делать? Пойти домой? В её стерильную квартиру-шоурум, где всё говорило об успехе, которого больше не было? Смотреть на гардероб с костюмами, которые теперь казались траурными? Ждать завтрашнего утра и унизительной казни в кабинете?

Её ноги понесли её сами. Не к метро. Не к дому. Они пошли вдоль канала, туда, где в вечерней мгле светились огни гостиницы «Гранд Европа». Это было не решение. Это было физическое продолжение того импульса, что заставил её вонзиться в эклер. Импульса саморазрушения? Или, наоборот, спасения?

Бар отеля был коконом из мягкого света, темного дерева и приглушенного джаза. Здесь пахло дорогим кофе, кожей и деньгами другого сорта – не теми, что зарабатывают кровью, а теми, что достались по праву рождения или гениальной авантюры. Она, в помятом, пропахшем сыром и отчаянием костюме, чувствовала себя пришельцем.

Он сидел за столиком у окна, выходящего на ночную набережную. Один. Перед ним стоял ноутбук, но он не работал. Он смотрел в стекло, на отражение бара, барабаня пальцами по столешнице в такт музыке. Увидев её в отражении, он не обернулся сразу. Сначала в стекле появилась его улыбка. Потом он медленно повернулся.

Луки рядом не было.

– Ah, la principessa dell'éclair. Я знал, – сказал он по-английски. С акцентом, но бегло. И в его глазах не было ни капли удивлия.

Так. Значит, «не говорю ни слова» было частью игры. Анна застыла в двух шагах от столика, чувствуя, как закипает гнев. Её использовали. С ней играли в кошки-мышки.

– Вы говорите по-английски, – констатировала она холодно, тоже по-английски.

– Иногда, – он пожал плечами, как будто это было неважно. – Но с переводчиком… интереснее. Как в театре. Садитесь. Что вы будете пить? У вас вид человека, который только что потерял королевство.

Его прямота снова обезоружила. Это не было сочувствие. Это было любопытство натуралиста, нашедшего редкий, погибающий экземпляр.

– Виски, – сказала она, садясь напротив. – Двойной. Без льда.

Он кивнул официанту, сделав тот самый едва заметный жест, который исполняется мгновенно.

– Итак, – он откинулся на спинку стула, сложив руки на столе. – Королевство пало. Расскажите. Я хороший слушатель.

И она рассказала. Не всё, конечно. Но суть. Про сделку, про тошноту, про слова «мебель, которая умеет молчать», про взгляд Сергея Петровича, оценивающий ущерб. Говорила отрывисто, сжато, будто сдавая устный отчёт о катастрофе. Виски пришёл, она отхлебнула, и огненная струя дала смелости закончить: «…а теперь у меня нет работы. Вернее, она есть до завтра в восемь утра».

Марчелло слушал, не перебивая. Его лицо стало серьёзным. Игра исчезла.

– Brutto, – наконец произнёс он. – Грубо. Глупо. Тратить такой… fuoco… огонь, на то, чтобы молчать.

– Огонь? – она горько усмехнулась. – Во мне нет огня. Только пепел.

– Вы ошибаетесь, – он покачал головой. – Сегодня в ресторане, когда вы ели… это был чистый огонь. Отчаяния, гнева, жизни. Я это видел. Я это ищу.

– Чтобы добавить в свою коллекцию «скромных девочек»? – язвительно бросила она.

Он не смутился.

– Нет. Чтобы понять. Моя жизнь… она как очень красивый, очень дорогой архитектурный проект. Всё рассчитано. Всё выверено. Жена – часть проекта. Ребёнок – часть проекта. Даже скука – часть проекта. Петербург для меня – ошибка в расчётах. Случайная трещина. И вы… вы выглядели как продолжение этой трещины. Живая, неправильная, настоящая.

Он говорил так же прямо, как и она. Без прикрас. Это было шокирующе.

– Вы предлагаете мне стать вашей трещиной? – спросила Анна, допивая виски. Тепло разливалось по телу, притупляя остроту падения.

– Я предлагаю вам стать моим гидом, – поправил он.

– Гидом?

– По этой трещине. По вашему городу. Не по тому, что в путеводителях. По тому, что… настоящее. Грязное. Смешное. Грустное. Там, где едят не в «Гастрономе», а где… – он искал слово, – где едят, чтобы выжить. Или чтобы помнить. Я заплачу. Хорошо заплачу. Не за то, что вы будете со мной спать. За то, что вы покажете мне жизнь, которую я не знаю.

Анна замерла. Гидом. Это звучало ещё более унизительно и… безумно притягательно.

– У меня нет такой работы, – сказала она.

– Сейчас есть. На неделю. Пока я здесь. Вы свободны, не так ли? После восьми утра – точно.

Он снова улыбнулся. Его предложение было нелепым, оскорбительным, спасением и новой ловушкой одновременно.

– А что я скажу своему начальнику?

– Скажите ему, – Марчелло взял её пустой бокал, покрутил его в длинных пальцах, – что вы нашли нового партнёра для более выгодной сделки. На условиях, которые вас полностью устраивают.

Он поставил бокак на стол. Звук был тихим, но окончательным.

За окном бара плыл по темной воде световой блик. Где-то там был её дом, её карьера, её жизнь, которая только что разбилась вдребезги. А здесь, в теплом коконе, сидел иностранец, покупавший неделю её «настоящей» жизни, как диковинный сувенир.

Она посмотрела на его руку, лежащую рядом с бокалом. На тонкий золотой ободок свадебного кольца.