ПТИЧКА НА ВЕТКЕ

Нина Пономарёва

ПТИЧКА НА ВЕТКЕ

ПОВЕСТЬ

Птичка на ветке

Софья Борисовна ехала в очень богатый дом. Она не любила такие поездки, но что делать? Работа – есть работа. Не то, чтобы её смущало чужое большое богатство, какого она сама не имела и, скорее всего, не будет иметь никогда. Не любила – и всё тут. Зачем же объяснять необъяснимое? Не к душе – и всё тут. Наверное, упрямые, противоречивые, настырные и гордые казачки, деревенские бабки, жили в ней, в городской, образованной, деловой, успешной женщине. Жили себе, и ничего с этим поделать было нельзя. Да и зачем с этим что-то делать, когда это – её тайна. Может быть, они и руководили ею в каком-то смысле. Их уже давно не было на Земле, несколько десятилетий, но, однако, ничто не мешает им жить в Софье, в её душе и сердце.

Она помнила, как старенькая бабушка, прабабушка, гладила её по голове и говорила:

– Когда будешь одна в поле, то обязательно пой. В степи ты будешь петь моим голосом: он полетит, полетит, полетит, как птица, высоко – высоко, светло – светло, легко – легко, как воздух. А ты – знай пой – хоть тихо, хоть громко, как тебе понравится, только обязательно от всей своей души и от всего своего горячего сердца, во всю свою ширь!

Молодая бабушка останавливала старенькую:

– Зачем ты это говоришь? Не пугай ребёнка! Она же маленькая! Что она понимает из того, что ты сейчас ей говоришь?

– Она всё понимает, не меньше, допустим, чем мы с тобой, взрослые, потому, что каждый ребёнок – это есть целая Вселенная, это огромное будущее, которого, как ты сама понимаешь, у нас с тобой, например, почти что – нет. А у неё – есть. Более того, хорошее, счастливое будущее. Она – казачка в душе, от рождения. А это – навсегда. Она, – как гордая птица, которая любит небо, высоту, свет, чистоту, правду и разлюбить всё это – она не сможет! Никогда, ни при каких обстоятельствах!

– Я нисколько не боюсь, – сказала тогда маленькая Софья, – я буду петь твоим голосом красиво и ярко, от всего сердца и от всей души, когда тебя не будет на свете, для того, чтобы ты была. Ты всегда вот здесь у меня будешь, всегда – всегда, – маленькая Сонечка показала ручкой на область сердца, – потому что моё сердце тебя любит.

– Ну вот, видишь? А ты боялась! – засмеялась старенькая бабушка. – Дай-ка я тебя поцелую, обниму, моя ты птичка – синичка, моя дорогая, крохотная моя голубоглазка! Я верю в тебя! Ах, как же я верю в тебя! Сразу видно, наша порода, казачья, твёрдая, как скала.

– Бабули, ваша птичка прибыла на место, – доложилась Софья Борисовна. – И чего это я всё утро думаю о вас? Может быть, потому, что вы там, на небе, думаете обо мне?

В элитном посёлке всё было элитное: живые зелёные изгороди, литые скамейки снаружи для отдыха, выполненные дизайнерами уличные фонари, узорчатая, кованая, затейливая изгородь много выше человеческого роста. Вот он, звонок, вернее его мудрёная кнопка.

– Вот, сейчас позвоню, интересно, кто выйдет? Скорее всего, – привратник в вишнёвом пиджаке, без единой мысли в глазах. Кстати, – его право: не хочет и не задумывается ни о чём глубоко. Вот, во что хочет – в то и одевается (или во что оденут хозяева).

Сразу же после того, как Софья нажала на заветную кнопочку оповещения, массивная, фирменная, дорогущая дверь отворилась, и вышел мужчина средних лет, приятной наружности, одетый в тёмно-синюю униформу, а, может быть, просто тёмно-синий, приличный костюм.

Софью поразил умный, уважительный, цепкий, внимательный, пронизывающий взгляд этого седовласого красавца. Казалось, что он хотел и мог прочитать мысли гостьи.

– Надо же, смотрит, как опытный следователь, – подумала Сонечка, – по всему видно – умный человек. И чего это он тут в привратниках, в прислугах делает?

– Софья Борисовна? – спросил привратник, подняв брови. Это, очевидно, обозначало:

– Ваше удостоверение! Предъявите его, наконец, коль пришли! Сколько можно ждать? Явились – так соответствуйте!

Удостоверение было заранее приготовлено и предоставлено молниеносно.

Привратник удовлетворённо улыбнулся. Видно было, что ему оперативность гостьи очень понравилась.

– То-то же, – говорил его взгляд.

– Проходите, – слегка, уважительно, но с достоинством поклонился и отошёл в сторону, пропуская Софью, строгий страж.

– Да, не просто так! – подумала Софья Борисовна.

Пока шли к дому, Сонечка увидела всё то богатство, которое охранял высокий забор: сад вокруг дома был тщательно ухожен, безупречно – прекрасен. Под окнами дома и вдоль всех дорожек благоухали и алели гордые и надменные розы красных оттенков, белели и желтели нескромные, крупные лилии огромными букетами. Они ощущали себя королевами и, надо сказать, не случайно, более того, – по праву.

Садовник в униформе, нарезав заранее цветы, подал их молча привратнику, только бегло взглянув на гостью.

Взгляд его был тревожным, внимательным и ещё каким-то больным. Так смотрят собаки, которых только что ни за что ударили или скоро ударят.

– Тоже странный какой-то, – подумала Софья. – Вообще, странно: обычно садовники всё-таки в годах. А этот – молодой, совсем парнишка, но ему отчего-то, наверняка, очень сильно больно.

Просторное крылечко больше напоминало отдельное архитектурное сооружение, чем входную группу. София шла по дорогому белому мрамору огромного крыльца и думала:

– Здесь, при желании, можно целое летнее кафе разместить на сто, а то и более посадочных мест. Рука скользила по мраморным, гладким, безупречно отшлифованным поручням.

Здесь, похоже, всё было безупречным.

– Что красиво сделано, то красиво, – думала Софья. – Мастера всё-таки работали здесь настоящие, молодцы, мастеровитые.

– Спасибо Вам, что вы откликнулись на наше горе! – встретила хозяйка гостью в дверях, – проходите, проходите. Это я договаривалась с Вами о Вашем визите сегодня по телефону. Я – Горобец Алёна Николаевна. Мой муж, Горобец Степан Алексеевич, арестован по подозрению в убийстве этой несчастной девочки, подруги нашей дочери.

Алёна Николаевна была похожа на новую, красивую куклу, которой никто никогда не играл. Трудно было сказать, что в ней осталось естественного, натурального. Скорее всего, натурального ничего и не осталось. Зато остальное всё было – красиво и совершенно, без единого изъяна.

Софья Борисовна взяла паспорт хозяйки, посмотрела на год рождения.

– Да! Далеко шагнула наша пластическая хирургия, – подумала Софья. – Зачем только это надо? Хотя, тебе не надо – зато другим надо, – одёрнула себя Софья Борисовна. – И тебе, вообще-то, давно пора подстричься, например, сделать модный маникюр, а лучше ещё и прическу, уделить себе хоть какое-то внимание. Ну, вот, опять началось самобичевание, – одёрнула себя снова Софья. – Так и до шопинга в рабочее время не долго додуматься!

В холле, где встречали гостью, адвоката с огромным опытом, известную в городе (Софью Борисовну Садовскую все судьи городские, например, считали зубной болью. А некоторые – даже самым ужасным кошмаром в мире), так вот, в холле тоже всё было безупречно: мраморный светло-розовый пол, мебель с позолотой, витражи на окнах, светильники из хрусталя, росписи на потолке.

– Потолок расписывали маслом талантливые живописцы, – подумала Софья. Вон как греческие Боги приветливо и радостно смотрят с высоты! И чего бы им грустить в их райском, прекрасном саду? Да! Трудно, наверное, менять такие апартаменты на тюремные. Там совершенно другой дизайн.

– Весь ужас заключается в том, что теперь бизнес брошен. Будут огромные убытки. Когда выйдет Степан и выйдет ли вообще – это никому неизвестно. А бизнес ждать не может и не будет, всё развалится! Какой ужас!

Алёна разрыдалась, она подставляла салфеточку к нижним векам по очереди и тщательно собирала слёзы, чтобы не дай Бог не повредить дорогой макияж.

– Да, такие рыдания не часто увидишь, – подумала Софья и тут же одёрнула себя, – как может – так и плачет. Как может – так и печалится. Это её дело. Как хочет – так и живёт, и это её право.

Алёна Николаевна наконец-то успокоилась и посмотрела вопросительно на гостью. Однако слёзы не слушались и требовали салфетку.

– Расскажите, пожалуйста, как всё было, как всё произошло. С самого начала, по порядку, – попросила Софья Борисовна.

– Подождите, я попрошу своего юриста изучить наш с Вами договор, – прервала адвоката Алёна Николаевна, прекратив на это время плакать, как это делают говорящие, заводные куклы, – внезапно и неожиданно.

Она нажала кнопку на столе, явился тут же привратник.

– Марка мне сюда, срочно, – распорядилась властно хозяйка, – пошевеливайся.

Через минуту явился юрист Марк.

– Вот договор, через полчаса жду тебя с ответом, – коротко и ясно скомандовала Алёна Николаевна.

Марк молча взял договор, слегка поклонился и удалился.

Софья Борисовна поняла, что в этом доме позволено было говорить, выражать свои эмоции только хозяйке.

Софья слушала Алёну Николаевну и мучилась мыслью о том, что она где-то видела юриста Марка. Только вот где – не могла вспомнить. Она откуда-то знала этот неприятный, как будто вороватый, бегающий взгляд, это неприметное лицо, которое Марк старался спрятать, постоянно отворачиваясь от Софьи Борисовны.

– Ну, ничего, – решила Софья, – всё равно когда-нибудь вспомню, где я видела этого человека, при каких обстоятельствах мы встречались.

Увлечённая своим рассказом, Алёна не обращала внимания ни на кого и ни на что вокруг себя, а Софья Борисовна заметила, что в чуть приоткрытую дверь из кухни виднеется женский силуэт.

– Ничего необычного, – подумала Софья, – прислуга интересуется делами хозяев. Либо просто интересно, либо сочувствует кому-то из фигурантов.

– Вы спрашиваете, что произошло? Наша дочь пригласила своих бывших одноклассников к нам в гости. Мы, конечно, с отцом не очень поощряем такие компании, разношёрстные и непонятные. Сами понимаете, зачем такое общество посвящать в подробности нашей жизни? Зачем приводить в дом кое-кого, всех подряд? – вопросительно раскинула руки рассказчица.

При этом хозяйка многозначительно повела вокруг себя рукой, и ещё, и ещё раз удовлетворённо оглядела окружающее великолепие.

– Вы понимаете, возникает неизбежно нездоровый интерес к нашему дому, или, в крайнем случае, – может возникнуть. Зачем провоцировать? Сейчас итак кругом воруют, грабят богатые дома!

– То есть, Вы против того, чтобы у дочери в вашем доме бывали друзья не вашего круга в целях предупреждения ограблений?

– Если хотите, – то да! И что в этом особенного?

Софья Борисовна кивнула в знак согласия головой, что могло обозначать:

– Вполне имеете такое право, право хозяев приглашать в свой дом только того, кого считают нужным.

– Однако, и дочь огорчать не хотелось. Мы её балуем, позволяем ей всё. Ну, не то, чтобы все, но балуем. Она у нас не очень здорова: есть слабые признаки детского ДЦП. Почти незаметные, но всё-таки видны, поэтому нам предпочтительнее, чтобы она общались с ровесниками дома (устала – легла, отдохнула), поэтому молодёжь у нас бывает, то есть молодёжные вечеринки не так уж часты, но и не редкость. И эта вечеринка была такой же, как обычно, как всегда.

Алёна Николаевна что-то хотела ещё добавить, но мысленно остановила себя, помолчала немного, собираясь с мыслями, а потом продолжила:

– Вечеринка, как вечеринка. Вы знаете, как теперь гуляет современная молодёжь. Мы с отцом не вмешивались, даже и не заходили на половину дочери, чтобы никого не смущать, чтобы никому не помешать, пока не раздались эти ужасные крики. Визжали так, что слышно, наверное, было и за километр. Обязательно надо было так орать, чтобы все соседи слышали? Да, уж, ладно! Теперь всё равно все всё знают. Эти крики до сих пор звучат у меня в ушах. Эти ужасающие картины не уходят и сопровождают меня всюду. Мне кажется, что это никогда не закончится, что это будет со мной вечно. Это же надо такому случиться, в нашем доме, – и вдруг такое! За что, за что мне всё это, за что? Что теперь о нас подумают порядочные люди? Как теперь людей нормальных в дом звать? Кто теперь сюда пойдёт, когда здесь травят? – Алёна Николаевна приняла трагическую позу и взяла глубокую паузу для убедительности. Она ненадолго отвернулась от гостьи, а потом всё же взглянула на Софью Борисовну:

– Я до сих пор в себя прийти не могу.

Тут Алёна Николаевна взяла веер и долго им обмахивалась, закатывая глаза. Софья опять терпеливо ждала.

– Мы с отцом забегаем в комнату, а все ребята окружили плотным кольцом девушку, сидящую в кресле. Выяснилось, что она мёртвая. Знаете, а сразу так и не скажешь: сидит себе, отдыхает, смотрит перед собой. Когда она умерла, никто не заметил, никто не знает. На столике рядом с ней коробка конфет, фужер с шампанским, в руке недоеденная ею конфета. Конечно, сразу же вызвали полицию. Полицейские ходили по дому, разговаривали с нами, с гостями. Наш участковый нашёл в комнате мужа, в кабинете подозрительную ампулу в корзине для мусора. Степана арестовали сразу. Позже выяснилось, что девочка съела отравленные конфеты с ядом из этой ампулы. Дела Степана очень плохи. Что будет с бизнесом? На что мы будем жить? Всё рухнет! Всё ужасно!

Хозяйка взяла в руки салфетку.

– Сейчас начнёт опять плакать, – подумала Софья Борисовна, но Алёна Николаевна раздумала плакать и только горько вздохнула:

– Многие из гостей успели уехать до приезда полиции, так их вернули и привезли назад, опросили под протокол, как и всех.

Хозяйка дома замолчала, видимо, вспоминая и заново переживая неприятные, трагические моменты.

Она сокрушённо качала головой, приложив обе руки к груди.

– Как же это всё не вовремя!

– А почему не вовремя? Разве беда когда-нибудь вовремя бывает?

– Да, нет, ничего, это я так, про себя размышляю. Это я не Вам. Что ж, продолжим, – как будто опомнилась Алёна Николаевна.

В глазах хозяйки блеснул какой-то особый интерес, и Софья решила, что она сейчас вспомнит что-то очень важное. Алёна проговорила.

– Кстати, конфеты отравленные – очень и очень дорогие, мои любимые. Я их просто пачками ем! Нравятся они мне, очень. Хотя, конечно, сладкого много вредно, но хочется, ничего не могу с собой поделать! – Алёна Николаевна улыбнулась и развела руками.

Нахмурив брови хозяйка продолжила:

– Так вот, говорю же Вам, прислугу опросили прямо в гостевом домике: экономку, привратника, садовника. Они там все живут, в нашем гостевом домике.

– А водитель? – уточнила Софья Борисовна.

– Водитель в это время отсутствовал. Его не было, он ночует всегда дома, – ответила небрежно Алёна.

Хозяйка дома опять сокрушённо качала головой, перебирала руками салфетку, расправляя её и снова складывая.

– Полицейский сказал, уезжая, что ничего полезного пока выяснить для дела не удалось, что первый и главный подозреваемый – Степан. Спрашивал полицейский – в каких отношениях Стёпа с подругами дочери. Но это уж совсем! Это же дети! Какие тут могут быть отношения, тем более Степан, он от меня без ума, влюблён, как школьник. Какие тут могут быть другие увлечения? Какая неописуемая глупость: я и какие-то там девочки – нескладухи! Это же смешно!

– Алёна Николаевна, можно посмотреть комнату Вашего мужа? – спросила Софья Борисовна.

– Конечно, идёмте, – с готовностью согласилась хозяйка.

Комната мужа оказалась деловым кабинетом с большим количеством книжных, заполненных до отказа шкафов, с огромным количеством деловых бумаг. Большой стол тёмного дерева царствовал в этом солидном полумраке. Изумрудные шторы на высоких окнах смотрели важно и с достоинством. Не уступал всему этому великолепию разве что диван, обтянутый натуральной, тёмно-коричневый кожей. Он будто говорил:

– Попробуйте, сядьте, тогда узнаете, что такое блаженство и благополучие в жизни!

Всё было в идеальнейшем состоянии, в таком, как будто всем этим никто никогда не пользовался и не трогал пальцем.

Софья села за стол. На тумбе стола, справа, вдали от посторонних глаз стояли фотографии. На них были простые деревенские люди на фоне деревенских домов и строений. Софья Борисовна взяла рамочки в руки:

– Кто это? Кто эти люди? Как называется деревня на снимке?

– Я толком и не знаю. Это какие-то Стёпины родственники. Я как-то этим всем никогда не интересовалась. А вот наши с доченькой фотографии, – подала красивую рамочку хозяйка. – Правда, мы хорошо здесь получились?!

– Правда, – согласилась Софья Борисовна. – А что Вы бы хотели или могли бы мне рассказать о Степане? Какой он человек? Чем интересовался? Что любит?

Хозяйка удивлённо взглянула на гостью:

– Человек, как человек, как все люди, – ответила Алёна, не отвлекаясь от фотографии, – обычный человек.

Алёна Николаевна вдруг замолчала, видимо, считая, что она дала полный и исчерпывающий ответ на вопрос.

– Что ж, – подумала Софья, – можно жить десятилетиями рядом и не вместе. Сколько угодно. Иногда от того, что души спят, и им не нужно смотреть друг на друга, а иногда от того, что душ вовсе и нет, утрачены. Мало ли как бывает в жизни? Белый свет на волю дан. И это их право: как нравится, так и живут. Хотят – душа в душу, а хотят – совсем без души. Главное для некоторых – тела разукрасить, да так, чтобы и мама родная не узнала.

Хозяйка ещё несколько минут любовалась на своё изображение, отодвигая фотографию в рамке на длину вытянутой руки, возвращая её назад, иногда слегка прищуриваясь.

– Можно посмотреть комнату Вашей дочери? – спросила Софья Борисовна.

– Конечно, отчего же нет, – ответила, улыбаясь, хозяйка. Она сейчас в институте учится, всё учится и учится моя умница.

– В каком ВУЗе учится Ваша дочь? Какая будет у неё специальность?

– А я и не знаю что-то. Придёт – спрошу. Но очень дорого отец оплачивает, очень дорого, просто очень дорого.

Когда шли по дому, минуя множество комнат, коридоров, услышали, музыку. Кто -то играл на скрипке профессионально и с любовью.

– Какая прекрасная музыка! Живая музыка ни с чем несравнима! Кто это у вас так прекрасно музицирует? Такая красота! – от души восхитилась Софья.

– А, это мои мама и папа у нас гостят! Папа у меня известный музыкант, всемирная известность. Мама – его директор. Они здесь по пути с гастролей, – похвалилась Алёна Николаевна.

– А Вы не занимаетесь музыкой? – поинтересовалась Софья Борисовна.

– Нет, у меня совсем нет слуха, а потом музыка – это такой огромный труд. Нет! Это явно не моё, не моё, – поморщилась хозяйка. – Я, честно говоря, пробовала. Ужас!

– А дочка не занимается музыкой?

– Я водила её в детстве в музыкальную школу, пытались научить её играть на скрипке, как дедушка. Но это оказалось так хлопотно! Со слухом у неё всё в порядке. Но эти постоянные занятия. Мы с ней, честно говоря, устали от всего этого: как-то постепенно всё угасло, и скрипачки из дочери не получилось. А, может, и к лучшему – мама и папа всю жизнь провели на гастролях. Я их видела только изредка. Меня воспитывала няня (Царствия ей небесного). Великолепная была старушка, говорят, из бывших. Всё время, бывало, говорила мне:

– Люби себя! Если себя не будешь любить, то никто стоящий тебя не полюбит. Живи по принципу: сначала я, потом все остальные. Представляете, такая оригиналка! А как всегда была одета! Подумайте только, она мне каждый день рассказывала о своих романах. У неё столько было поклонников! Она мне всегда говорила, что девочке совершенно не обязательно много учиться, главное – хорошо выйти замуж.

Алёна Николаевна многозначительно посмотрела на Софью Борисовну, ожидая, что та по достоинству оценит мудрость ее наставницы. Софья Борисовна кивнула головой.

– Вы не посмотрели гардеробную моей звёздочки! – проговорила хозяйка тоном заговорщика. Она открыла двери огромного встроенного шкафа вовсю длиннющую стену, включила в нём свет.

– Вот, – проговорила Алёна с придыханием и победоносно посмотрела на гостью. Софья никак не реагировала, но, вовремя спохватившись, восхитилась:

– Прекрасно, замечательно!

– Ещё бы, красота такая, даже не спрашивайте – сколько это всё стоит, – хозяйка закрыла гардеробную небрежной рукой и закатила глаза.

– Только и осталось мне именно сейчас думать о таких глупостях, больше мне не о чем поразмышлять, – подумала Софья.

Комната дочери говорила о том, что её хозяйку интересовало многое в жизни, но всё, кроме науки, книг, знания, как такового. Не было видно ни одной книги, ни одной тетради, ни одной авторучки, даже карандаша и то не было.

– Вот так студентка! – подумала Софья, – наверное, та ещё ученица!

Софья Борисовна обратила внимание и на то, что в комнате дочери не было фотографий родителей, дедушек, бабушек. На столе стояла лишь фотография дочери в обнимку с ровесницей – красавицей.

– С кем это Ваша дочка? – спросила Софья Борисовна.

– Где? А, это. Это соседская девчонка, одноклассница дочкина. С детства за нашей Даниэллой хвостиком носилась, от нас не вылезала, – весело рассказывала Алёна Николаевна, – правда, именно её и нашли мёртвой в кресле на вечеринке. Жалко мне её, как родную. Хохотушка была, училась плоховато, но с малолетства занималась художественной гимнастикой. Сложена была, как Богиня, и на личико – ничего себе. Жаль, жаль! Как это всё получилось? Кто мог отравить, кому помешала? – хозяйка опять хотела расплакаться, но салфетки рядом не оказалось. А как же макияж?

– Кому-то, значит, помешала, – спокойно и вразумительно проговорила Софья Борисовна.

– Дочка моя – истинный ангел! Да, что там говорить! Она ещё невинный ребёнок, сама чистота!

– Чем интересуется Ваша дочь? Может быть, у неё есть какие-нибудь увлечения? Какой она человек?

Хозяйка на минуту задумалась, даже немного наморщила лоб.

– Какой человек? Я думаю, обычной она человек, как все люди. Какие увлечения? Да никаких нет у неё увлечений.

– Чем она любит заниматься?

– Заниматься? Да, вроде бы, – ничем.

– Понятно, – подумала про себя Софья, – и здесь рядом и не вместе.

Мебель в комнате дочери, в отличие от кабинета отца, была в стиле «Модерн», очень современная и, конечно, очень дорогая.

Вместо книг в комнате дочери было огромное количество альбомов с фотографиями. Большие альбомы стояли первыми, открывая парад лиц, жизней, праздников, огорчений.

Маленькие продолжали этот весёлый и невесёлый строй. Софья Борисовна наугад взяла один из первых больших альбомов. Это оказались школьные фотографии по годам обучения.

Вот первый класс, второй, третий. А вот праздник, выпускной бал в школе первой ступени. Даниэлла – ангел среди ангелов. Дальше шли фотографии, где Даниэлла уже подросток. А вот и выпускной бал из школы второй ступени – девятый класс. Здесь Даниэлла уже повзрослевшая, похорошевшая, правда, ростиком меньше всех своих одноклассников, да и какая-то незаметная что ли. Фотографии общеклассные за десятый и одиннадцатый класс неприятно удивили Софью Борисовну: на каждой из них у одной из учениц были выколоты иголкой глаза. Софья присмотрелась – глаза были выколоты у лучшей подружки Даниэллы, погибшей на днях, именно у Катерины.

– Кто это выколол глаза подружке Вашей дочери? Зачем, как-то это некрасиво, не по-человечески, разве можно было так делать?

– Конечно, Даниэлла и выколола! А кто же ещё?

– Как так можно? Они же лучшие подруги!

– Да! Подруги, но Катенька, преподобная, (царствия ей, конечно, небесного, о мёртвых либо правду, либо ничего) всё время отбивала абсолютно всех поклонников у Даниэллочки, всех, никого не пропускала, всех до единого, сто процентов, негодница такая. Убила бы! Бывало, как только рядом с доченькой моей появится стоящий молодой человек, так она тут же, как тут явится и ну хвостом мести, попой своей вертеть, ноги свои безупречные показывать. Разве настоящие подруги так делают? Да прощения ей нет за это никакого, гадине!

– А вот это всё следователю говорить ни в коем случае не следует.

– Почему это вдруг, если это правда? Так оно и было, как я говорю, это правда.

– Это, может быть, и правда, однако, эти слова могут быть истолкованы следствием как мотив.

– Что Вы такое говорите? Какой ещё мотив? Если Катька была мерзавкой, кто ей, дуре, тут виноват? Сама и виновата во всём, досукалась, видно.

Софья Борисовна поняла, что предупреждать этого человека бесполезно. Алёна Николаевна имела только одно мнение – своё, и оно же – правильное. Наверное, поэтому она не слышала Софью Борисовну и не понимала свою пользу от слова «совсем».

– Бывало глаза закатит и строит из себя монашенку: я ни при чём, они сами, как мухи на мёд. Конечно, выставляет вечно свои красивые ноги! Кто же тут устоит? А моя-то -бедняжка, больная, скромница, безответная. Ей есть в кого быть скромной. Она берёт пример с меня. Кроме семьи для меня ничего на свете не существует. Я живу только для них, растворилась в дочери и муже. Нет в моей жизни более ничего, да и не надо. Для меня это дорого и важно, это самое дорогое и важное, – увлечённо говорила Алёна Николаевна.