Под сенью креста

— Ah, chérie! Какое великолепие! Валнесса, ты волшебница! Этот зал как сон, где всё из серебра и света. Я готова поклясться: даже воздух здесь настоян на роскоши и безупречном вкусе!

Лоенора, напротив, в тёмно-синем шёлке, прямая, сдержанно кивнула. Она сказала, понизив голос:

— Мэри, не шуми. Мы и так опоздали. — Затем, почти шёпотом обратилась к Валнессе, которая их встретила: — Ты не видела… его? Хэсти Лэньон ещё не приехал?

Валнесса мягко ответила:

— Лоенора, Хэсти всегда приходит вовремя. Проходи, не стой в дверях. Гости уже замечают.

Пока Лоенора скользила вглубь зала, Мэри, размахивая веером, кружилась, касаясь лепестков роз в вазах и проверяла их совершенство. Её глаза горели восторгом. Тем временем Энтони и Дарья завершили танец. Энтони, слегка покрасневший, проводил Дарью к её месту за столом, а сам задержался, чтобы обменяться парой фраз с Ричардом. И вдруг внезапный возглас Мэри:

— О, кто эта девушка рядом с Энтони? Такая… Тихая, но в ней огонь! Смотри, как она держит спину, будто знает что-то важное, что мы все забыли.

Лоенора, окинув Дарью оценивающим взглядом, сдержанно заметила:

— Так это племянница доктора Лэньона… Довольно… Своеобразная, надо признать. В глазах не покорность, не светский блеск, а что-то иное.

Валнесса, услышав это, слегка нахмурилась, но тут же улыбнулась, приветствуя новых гостей. Тем временем Дарья, почувствовав на себе любопытные взгляды, слегка побледнела, но старалась сохранить невозмутимость. Энтони, заметив её беспокойство, незаметно сжал её руку, проведя ее к дальнему окну. И решив не медлить, он сразу завел разговор про свои недавние споры с отцом.

— …И что он ответил? — переспросила Дарья, наклоняясь чуть ближе.

Энтони хмыкнул, вспоминая:

— Он фыркнул: «Поэзия мертва, Энтони. Это как танцевать под дождём — красиво, но бессмысленно». Но я видел… — он понизил голос, — в его глазах мелькнуло что-то. Будто искра, которую он сам боится разжечь.

Ричард, лениво облокотившийся на стол, вздохнул:

— Ты, Энтони, как алхимик: ищешь золото в обыденности. Но порой золото— просто ржавчина, замаскированная под мечту.

Дарья мягко возразила:

— Не ржавчина. Просто металл, которому нужно время, чтобы засиять.

Они рассмеялись— двое, кроме Энтони, который был погружён в свои мысли. Эта троица словно оказались вне времени— здесь, у окна, где бархат штор приглушал шум бала. Энтони, сжимая бокал, произнёс после короткого молчания, и в его голосе звенела решимость:

— Я знаю, друзья, путь мой будет не из лёгких. Скоро я уеду в Америку, хочу учиться на священника, чтобы нести свет людям, чтобы душа моя была без обмана.

Дарья и Ричард переглянулись. В глазах Дарьи мелькнула тень грусти, а Ричард, казалось, на мгновение растерялся— его обычная насмешливая маска чуть дрогнула. Дарья первой нарушила молчание. Её голос звучал тихо, но в нём угадывалась искренняя печаль:

— Америка… Как же далеко! И как мы будем без твоих красивых речей… Скажи же, Тони, когда ты вернёшься к нам? Мы будем жить все вместе— ты и я. Не томи душу!

Ричард, словно очнувшись, всплеснул руками, изображая преувеличенное возмущение:

— Ах, голубки вы влюблённые! На свою свадьбу хоть потом только позвать меня не забудьте, я ж свидетель! — Он театрально приложил ладонь к сердцу, закатив глаза. — Шучу, конечно… Но в каждой шутке есть доля правды!

Дарья вспыхнула и опустила взгляд, её голос дрожал:

— Ричард, ну как ты можешь! Мы просто… просто друзья… и нечего тут домысливать.

Энтони, покраснев не меньше Дарьи, неловко отворачивался, теребя манжету:

— Да, Ричард, ты как всегда меткий стрелок на слова. Но между нами… Ничего такого, поверь.

Ричард рассмеялся, запрокинув голову, будто услышал самую смешную шутку века:

— О, как вы краснеете! Это лучше всяких признаний! Глаза говорят громче, чем робкие оправдания. Ну да ладно, не буду смущать, я ведь друг, а не враг.

Он сделал вид, будто его внезапно заинтересовала позолоченная ваза с фруктами на соседнем столике, нарочито медленно разглядывая персики. Дарья, всё ещё пряча лицо за веером, едва слышно прошептала:

— Может, он и прав… Чуть-чуть… Но это так ново, так странно, я не знаю, как назвать то, что чувствую.

Энтони, набравшись смелости, шагнул к ней так осторожно. Его голос звучал мягко:

— И я не знаю… Но когда вы рядом, то мир ярче, теплее, и слова сами рвутся, хотя я молчу.

Ричард, который, казалось, уже погрузился в созерцание персиков, вдруг резко обернулся, притворно вздыхая:

— Ну вот, теперь я чувствую себя лишним в этой нежной сцене. Ладно, оставлю вас, пусть сердце говорит без помехи. Только помните: если свадьба всё же случится когда-то, я первый в списке гостей, и без споров!

С этими словами он подмигнул, театрально раскланялся и неспешно направился прочь, мурлыча под нос какую-то фривольную песенку. Его спина, казалось, излучала самодовольство, а каждый шаг был пропитан смесью облегчения и лёгкого злорадства: «Наконец-то эти двое перестанут притворяться!» Как только его шаги стихли, в воздухе повисла хрупкая, напряжённая тишина. Дарья опустила веер, и Энтони заметил, как в её глазах плещется смесь тревоги и решимости. Он медленно приблизился, и их тени слились в одну на полу. Музыка вдалеке казалась далёким эхом:

— Дарья… — начал Энтони и его голос сорвался. Он прокашлялся, пытаясь собраться с духом. — Вы… Вы понимаете, что я чувствую?

— Понимаю, — прошептала она. — Но… Америка… Это слишком далеко. Что, если…

Он не дал ей закончить. Шагнув ближе, он накрыл её руку своей, осторожно, почти благоговейно. Дарья вздрогнула, но не отпрянула.

— Обещаю, — произнёс Энтони так, что каждое слово звучало клятвой. — Я вернусь. И когда вернусь, ничто не помешает нам… Быть вместе.

Она подняла глаза и в них сверкнули слёзы:

— Но что, если… — начала она, но он мягко приложил палец к её губам, обрывая фразу. Несколько мгновений они стояли так, в молчании, которое говорило больше любых слов. Затем Энтони медленно наклонился, и их губы соприкоснулись. Это был не пылкий, страстный поцелуй, а скорее прикосновение: лёгкое, трепетное. Дарья ответила, и на мгновение весь мир сжался. Но бал, начал заканчиваться, гости расходились, слуги бесшумно собирали подносы с недоеденными лакомствами, полировали зеркала, а воздух, ещё недавно насыщенный ароматами духов и роз, теперь казался разрежённым. Тем временем Дарья и Ричард собрались в дальнем углу зала. Энтони, погружённый в мысли об отъезде, машинально теребил манжету. Дарья, стоя рядом, рассеянно касалась кружева на своём платье, а Ричард, прислонившись к колонне, лениво наблюдал за суетой.

— Ну, — протянул Ричард, растягивая слова, — кажется, бал закончился так же эффектно, как и начался. Жаль только, что я не успел попробовать тот десерт в форме лебедя. Возможно, он был бы вкуснее моих надежд.

Дарья слабо улыбнулась, но её взгляд оставался задумчивым. Энтони, наконец, нарушил молчание:

— Я должен отправить письмо завтра же. Америка… Она кажется далёкой, но, возможно, именно там я найду себя.

— Или потеряешь, — хмыкнул Ричард, но в его голосе проскользнула искренняя тревога. — Не забывай, Энтони, что некоторые истины можно найти и здесь, не пересекая океан.

Дарья мягко коснулась руки Энтони:

— Ты обязательно вернёшься, — сказала она, но её голос дрогнул. — И мы будем ждать. Каждый день.

Энтони кивнул, не находя слов.

Глава третья. "Тени сомнений и невысказанных слов"

Столовая особняка Джекиллов. За столом сидели трое: Генри, Валнесса и Энтони. Воздух был пропитан ароматом чая, воском свечей и едва уловимым шлейфом духов Валнессы. Генри, откинувшись на спинку стула, поднял бокал с вином и с тёплой улыбкой обратился к Энтони:

— Энтони, мой мальчик, позволь сказать без лишних слов: ты вчера был истинный джентльмен, без сомненья. Как держался, как говорил, как взглядом встречал гостей… Всё в тебе, достоинство, такт и свет благородных идей.

Энтони слегка склонил голову, но его лицо оставалось бесстрастным:

— Благодарю, отец. Но это не заслуга моя, просто старался быть тем, кем быть должна семья.

Валнесса, сидевшая напротив, не произнесла ни слова. Её взгляд скользнул по Энтони, будто пытаясь прочесть мысли, скрытые за вежливой маской. Про себя она едва слышно прошептала: «О, как ты старался… Но что скрываешь за этой улыбкой? В глазах твоих— буря, а не покой, мой милый». Генри, поглощённый восторгом, не заметил напряжения. Он продолжал, воодушевляясь:

— Ты видел, как леди Мортон тебе кивнула с одобреньем? А лорд Бейкер сказал: «Юный Джекилл— образец воспитанья!» Это не просто слова— это честь семьи, её продолженье, и ты эту честь держал на высоком уровне.

Валнесса медленно подняла глаза от тарелки, её голос прозвучал холодно, почти отстранённо:

— Да, Энтони был… Безупречен. Как и положено. Но безупречность— не всегда синоним счастья, не так ли?

Генри замер. Его улыбка дрогнула, но он быстро восстановил самообладание:

— Валнесса, ты, как всегда, склонна к мрачным обобщениям. Вчерашний вечер был безупречен во всех отношениях. Бал удался, гости в восторге, а наш Энтони…

— Я не говорю о вечере, — перебила Валнесса, впервые позволив себе резкость. — Я говорю о нём.

Энтони, чувствуя в голосе матери скрытую тревогу, ответил сдержанно:

— Счастье в том, чтобы делать то, что должно, матушка. Не искать лёгких путей и не прятаться за маской.

Генри, не уловивший подтекста, добродушно рассмеялся:

— Вот это речь! Ты уже почти философ, мой дорогой! Но помни: даже философу нужен отдых. Но! прежде чем приступить к трапезе, — произнёс он, сложив руки, — давайте вознесём краткую молитву. Благослови, Господи, сей хлеб и сии пития, даруй нам силу и разумение, дабы мы служили Тебе и ближним нашим. Аминь.

Энтони, сидевший справа от отца, склонил голову, машинально повторяя слова. Валнесса, напротив, застыла с вилкой в руке, её улыбка, всегда безупречная, сегодня казалась выточенной из мрамора, холодной, безжизненной. Она, казалось, тоже смирилась с процедурой. Но вдруг её лицо исказилось, будто невидимая рука сжала горло. Несса резко побледнела, её рука метнулась ко рту. Прежде чем кто-либо успел отреагировать, её вырвало прямо на пол, на безупречно чистую плитку, рядом с ножкой стола. Звук получился хриплым, неловким, а запах мгновенно пропитал воздух, нарушив хрупкое равновесие столовой. На мгновение в столовой повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Валнессы. Генри отпрянул, уронив руки, будто молитва внезапно лишилась всякого смысла. Его лицо исказилось смесью ужаса и растерянности:

— Валнесса! — выдохнул он, делая шаг вперёд, но не решаясь прикоснуться. Генри застыл, его лицо исказилось от смеси ужаса, неловкости и гнева. Энтони, подскочив, едва успел подхватить мать, которая, казалось, вот-вот упадёт:

— Матушка! — выдохнул он, поддерживая её за плечи. — Что с вами?

Валнесса, бледная как полотно, прижалась к его груди, её тело сотрясали слабые рыдания:

— Простите, — прошептала она едва слышно, голос дрожал. — Я… Не знаю, что на меня нашло.

Слуги, до этого бесшумно стоявшие у стен, разом встрепенулись. Молодая горничная с испуганным писком бросилась за тряпками, а дворецкий, кашлянув, попытался разрядить обстановку:

— Возможно, миледи просто переутомилась… Бал, знаете ли, был весьма напряжённым.

Но Генри, всё ещё не пришедший в себя, резко оборвал его:

— Не вмешивайтесь! Уберите это немедленно!

В этот момент в дверях появилась старшая горничная— миссис Грейвс, женщина с суровым лицом и железной выправкой. Она окинула взглядом сцену, коротко кивнула и распорядилась:

— Марта, возьми тряпки и ведро. Томас, принеси освежитель воздуха. И чтобы ни одна живая душа за пределами дома не узнала об этом происшествии!

Генри, наконец, взял себя в руки. Его лицо разгладилось, будто маска вновь приросла к коже:

— Не стоит поднимать шум, — сказал он, хотя в голосе проскальзывала нотка беспокойства. — Вероятно, это последствия вчерашнего вечера. Валнесса, пожалуйста, отдохни в своей комнате. Я распоряжусь.

Валнесса кивнула, благодарная за возможность уйти. Она позволила Энтони проводить себя до лестницы, бросив через плечо едва заметный взгляд, полный невысказанных просьб. Как только дверь спальни захлопнулась, Генри обернулся к сыну. Его тон стал жёстче:

— Энтони, ты, кажется, забываешь, кто здесь глава семьи. Подобные инциденты не должны выходить за пределы этих стен.

Энтони сжал кулаки, но сдержался:

— Отец, матушка явно не в порядке. Может, стоит…

— Никаких «может»! — оборвал Генри. — Валнесса просто переутомилась. Это не повод для паники. И без того достаточно слухов о наших… Странностях. Не усугубляй положение.

— Странностях?! — Энтони не смог сдержать возмущения. Голос его дрогнул, но он упрямо продолжил: — Вы называете это странностями? Она едва держится на ногах, а вы… Вы боитесь только сплетен!

— Довольно! Ты забываешь своё место. Я— глава семьи, и я решаю, что лучше для всех нас.

И вот тогда Энтони понял, что пора бы ему понять, о каких таких странностях они говорят. А наверху, в спальне, Валнесса, закрыв глаза, прижимала ко лбу платок. Её мысли метались: «Они никогда не поймут. Никогда не простят. Но я не могу… не могу больше скрывать это