Шрам Айона

Шрам Айона

Глава

Они говорили, что это будет прорыв. Квантовый скачок для вида. Бессмертие. Прошло двести лет. Безумие стало климатом.

АЛИСА

Глава 1. Ритуал пыли. Бремя вечности

Утро начиналось не со света, а с тишины. Глухой, ватной тишины, которая стояла в жилом модуле Кая. Он не ставил будильник уже лет пятьдесят. Его тело, этот отлаженный механизм вечного тридцатилетия, просыпалось само – ровно в шесть, без сбоев, без снов.

Он лежал, глядя в потолок, где мерцала слабая светящаяся карта города-государства Стеллы-7. Стабилум. Островок порядка в море векового хаоса. Здесь все было предсказуемо. И потому невыносимо.

Кай поднялся, прошел в крошечную гигиеническую кабину. Холодная вода, чистка зубов, бритье. Он смотрел на свое лицо в зеркале. Гладкая кожа, темные волосы без седины, глаза без морщин у уголков. Портрет, написанный два века назад и застрявший в рамке времени. Иногда ему хотелось ударить кулаком по стеклу, чтобы увидеть там трещину. Хоть какую-нибудь перемену.

После утренних процедур – ритуал. Главный и самый опасный.

Он подошел к стене, коснулся ладонью панели. Скрытый сейф открылся с тихим щелчком. Внутри лежало не богатство. Там лежали обломки прошлого.

Старая, потрепанная книга сказок с выцветшими картинками. Металлическая модель космического корабля, одна из деталей потеряна. И деревянный конь, грубо вырезанный, с одной стеклянной бусиной вместо глаза.

Кай взял коня. Дерево было теплым от прикосновений, почти живым. Он закрыл глаза.

Пахнет антисептиком и яблоками. В палате тусклый свет. Мальчик, такой легкий, почти невесомый, прижимается к его груди. Его дыхание – мелкое, частое. «Папа, а на Марсе тоже есть пони?» Голосок хриплый от болезни. «Конечно, есть, – Кай целует его в макушку, – самые лучшие. Когда ты поправишься, мы построим ракету и полетим смотреть». Мальчик слабо улыбается. Он уже не может говорить. Его пальцы сжимают деревянного коня…

Шрам.

Так это называлось в терминологии психо-инженеров. Травматическое воспоминание, не поддающееся полной архивации в «Складке». Оно было частью его структуры, занозой в плоти сознания. Инструкции предписывали медитативные техники, чтобы притупить его остроту. Кай же лелеял его. Эта боль была последним доказательством, что он когда-то был живым в полном смысле слова. Что у него было не просто существование, а жизнь, с концом и поэтому – с ценностью каждого момента.

Звонок в дверь оборвал воспоминание, резко вернув его в безвкусную реальность настоящего. Он положил коня обратно, закрыл сейф. Лицо снова стало маской археолога-доксиста – нейтральной, профессиональной.

В дверях стояла Лира. Она уже была в полевом комбинезоне, её светлые волосы убраны в строгий пучок.– Протокол инициализирован. Объект: руины Био-института «Утопия», сектор 7-Гамма. Фоновый шум в норме. Погода стабильна, – отчеканила она, глядя на планшет. – Готов к введению в курс?– Вводи, – кивнул Кай, натягивая свой серый комбез.

Они вышли на улицу. Воздух Стеллы-7 был, как всегда, чистым, отфильтрованным до стерильности. Над головами по монорельсу бесшумно скользил транспорт. Люди вокруг двигались неспешно, без суеты. Никто никуда не опаздывал. Опаздывать было некуда. Вечность терпелива.

Глава 2. Эхо в пепле

Институт «Утопия» лежал в двадцати километрах от Стабилума, в буферной зоне. Когда-то это был цветущий научный городок. Теперь – каменный сад, заросший серым лишайником и хрупкой, стеклянистой флорой, мутировавшей за века.

Их электрокар остановился у пролома в некогда величественной ограде. Кай и Лира выгрузили оборудование: резонаторы, сканеры твердых копий, инструменты для тонкого вскрытия.

– Фокусная точка – подвальный комплекс, – сказала Лира, сверяясь с картой. – Архивы жизнеобеспечения. Если где и сохранились физические носители, то в гермозонах.– Если их не растащили «Апаты» на сувениры, – пробурчал Кай, пробираясь за ней через завалы.

Он не любил эти места. Не из-за опасности. А из-за тишины. Это была не тишина покоя, а тишина замершей агонии. Каждый камень здесь кричал, но на частоте, которую нельзя услышать ушами. Можно только почувствовать кожей.

Спуск в подвал был похож на погружение в склеп. Фонари выхватывали из мрака остатки лабораторного оборудования, опрокинутые стеллажи, голые каркасы кресел. Все покрыто толстым слоем пыли-пепла.

– Здесь, – Лира указала на тяжелую дверь с полустершейся пиктограммой «Архив D». Замок был взломан давным-давно.

Внутри царил идеальный, почти священный беспорядок. Кай почувствовал знакомое щемящее чувство – смесь азарта и тоски. Азарта охотника за призраками. Тоски от понимания, что все эти бумаги, диски, кристаллы памяти – это могильные плиты идей, которые никому уже не нужны.

– Начинай сканирование, – сказал он Лире, сам включая резонатор.

Прибор ожил, на экране поплыли абстрактные цветные волны – карта фонового «доксического шума». Обычно это был ровный гул, остаточное излучение давно отключенных машин, слабые отпечатки обыденных действий. Но здесь…

– Странно, – прошептал Кай. Волны на экране начали упорядочиваться, собираться в плотный, пульсирующий клубок в северо-восточном углу зала. – Есть активная аномалия. Не техническая.– Психо-эмоциональный реверберат? – уточнила Лира, подходя.– Да. И сильный. Очень сильный.

Он осторожно двинулся к источнику, держа резонатор перед собой, как лозоходец. Показания росли. Воздух стал тяжелее. В горле запершило, хотя пыли здесь было не больше. Это был эффект «Эха» – пространство начинало вторить забытой эмоции.

Кай прикрыл глаза, стараясь не анализировать, а впустить сигнал. Это был опасный метод, но только так можно было понять суть.

И она пришла.

Не образы. Не слова. Чистая, неоформленная паника. Всесокрушающая, животная волна ужаса, пришедшая не извне, а изнутри этого места. Как будто все, кто был здесь, разом осознали нечто чудовищное. Он почувствовал, как по спине бегут мурашки, сердце заколотилось в такт этой древней, записанной в камне аритмии страха. Его собственный Шрам зашевелился, отозвавшись на чужую боль резкой, ноющей вспышкой – он снова увидел больничную палату, белые простыни, тишину, которая наступает после последнего выдоха…

– Кай! Порог!Голос Лиры прозвучал как сквозь воду. Он с силой оторвался, отключил резонатор. На лбу выступил холодный пот. Дышать было трудно.– Ты уходил в контакт, – сказала Лира, и в ее обычно бесстрастном голосе слышалось напряжение. – Это выше 7-го уровня. По протоколу мы должны эвакуироваться и поставить метку о зараженности «Эхом».– Подожди, – Кай отдышался, указал на груду обломков в углу, откуда шел сигнал. – Там что-то есть. Что-то, что вызвало эту панику тогда. И сохранило ее до сих пор. Мы не можем уйти.

Лира сжала губы, но кивнула. Она была прагматиком, но и ученым тоже. Любопытство – общий грех их цеха.

Они втроем (двое живых и призрак страха) стали разбирать завал. Камень, ржавый металл, истлевшую пластмассу. И под ним – гладкую, холодную поверхность.

Это была не дверь. Это была капсула. Цилиндр из матового, непрозрачного стеклокомпозита, около метра в длину. На ней не было никаких маркировок, только одинокий ручной клапан.

– Контейнер для биопроб? – предположила Лира.– Слишком прочный для проб, – Кай провел рукой по поверхности. Она была идеально гладкой, без единой царапины за два века. – Это хранилище. Намеренное. Для чего-то очень важного.

Он посмотрел на Лиру. Она, после секундного раздумья, кивнула. Кай взялся за клапан. Он поддался с глухим щелчком, шипя, как банка с консервами, в которую наконец попал воздух.

Крышка отъехала. Внутри, на мягком ложементе из почерневшей пены, лежал предмет.

Не кристалл памяти. Не диск.Кожаный блокнот в потертом переплете. И сверху, аккуратно положенная, старая фотография в пластиковой рамке.

Кай взял фотографию. Групповой снимок. Улыбающиеся люди в белых халатах на фоне цветущих яблонь. На обороте дата и подпись: «Команда «Сансары». Последняя весна. Мы сделаем всё, что в наших силах».

Он отложил фото, открыл блокнот. Первые страницы – формулы, графики. Потом – больше текста. И наконец, почти в конце, та самая запись, написанная нервным, рвущим бумагу почерком.

«Келлер прав. Вирус вырвался за пределы моделирования. Он не убивает тело. Он стирает саму возможность эволюции, памяти, связи. Он превращает разум в чистый лист, а затем и этот лист растворяет. Мы не лечим болезнь. Мы строим саркофаг. «Сансара» – это не перерождение. Это вечная жизнь в одной и той же, неизменной клетке. Боже, прости нас. Мы просто не хотим исчезнуть».

Кай поднял глаза и встретился взглядом с Лирой. Ее лицо было белым. В тишине подвала слышалось только их дыхание.

– Это… ересь, – наконец выдавила она. – Паника сумасшедшего.– Или отчет последнего здравомыслящего, – тихо сказал Кай. Он перевернул страницу. И замер.

Там, аккуратным каллиграфическим почерком, были выведены не координаты, а строка кода. И ссылка на протокол передачи данных. Протокол, который использовался только в одном месте – на орбитальной станции «Зенит», разрушенной, как считалось, в первые хаотичные годы после Откровения.

В этот момент резонатор, лежавший на полу, издал пронзительный, нечеловеческий визг. Все фонари погасли, погрузив их в абсолютную, густую тьму.

И в этой тьме Кай не просто почувствовал панику. Он услышал шаги. Медленные, тяжелые, приближающиеся по коридору снаружи. Не шаги «Апата» – те шаркали. Эти были целенаправленными. Охотничьими.

Кто-то знал, что они здесь. Кто-то пришел.

Глава 3. Тень на карте

Тишина в подвале после отключения фонарей была не просто отсутствием звука. Это была живая, пульсирующая субстанция. Кай замер, прислушиваясь. Шаги прекратились. Было только слышно, как Лира, стоящая рядом, затаила дыхание.

– Резонатор, – прошептала она так тихо, что это было почти движением губ.Он понял. Прибор был не просто выключен. Его сожгли мощным электромагнитным импульсом. Целенаправленным и локальным. Это была не случайность. Это была атака.

Кай медленно, чтобы не создавать шума, положил блокнот и фотографию внутрь куртки, за молнию. Прохладная кожа прижалась к груди.– Выход через запасной коридор, – так же беззвучно прошептал он, вспоминая карту. – В три метрах от нас, за грудой обрубков кабеля.

Они двигались, ощупывая пространство, как слепые. Каждый шаг по гравию казался грохотом. Кай чувствовал на себе тяжелый, невидимый взгляд где-то сзади, в темноте. Охотник не спешил. Он давал им надежду. Играл.

Когда пальцы Кая нащупали холодный металл дверной рамы, он чуть не вздохнул с облегчением. Дверь поддалась с сухим скрипом. Они выскользнули в узкий технический туннель, пахнущий плесенью и ржавчиной.

Бежали не оглядываясь, спотыкаясь о развалы, пока не вырвались под тусклое, вечное небо. Их электрокар стоял нетронутым. Это было самым пугающим.

Молча, вдавив педаль акселератора в пол, Лира вывела машину на разбитую дорогу, ведущую к Стабилуму. Только когда руины «Утопии» скрылись за холмом, Кай выдохнул.

– Кто это был? – спросила Лира, её пальцы белели на руле. – «Апаты» не используют ЭМИ-импульсы. У «Танатосов» нет такой точности.– «Апофеозники», – тихо сказал Кай, глядя в боковое зеркало. Дорога была пуста. Слишком пуста. – Они охраняют прошлое. Чтобы оно не нарушило настоящее.

Он вытащил блокнот. В свете приборной панели кожа казалась древней, почти священной.– Что ты собираешься с этим делать? – в голосе Лиры звучал не страх, а холодный, профессиональный ужас. – Это… знание. А знание сейчас – самый опасный вирус. Оно нарушает стабильность.– Стабильность чего, Лира? – Кай не отрывал глаз от страниц. – Стабильность сумасшедшего дома? Мы живем в ловушке, построенной из страха и лжи. Этот дневник – первый ключ.– К чему? К хаосу? К войне всех против всех, которая была после Откровения? – она резко свернула, объезжая глубокую трещину в асфальте. – Мы едва выжили тогда. Система, какой бы уродливой она ни была, работает. Она держит нас от падения в полное безумие.– А я не хочу просто «работать», – его голос прозвучал резче, чем он планировал. – Я хочу знать, почему. Почему мой сын умер, а я должен жить вечно. Почему мы все застряли в этом… каменном саду.

Лира не ответила. Молчание повисло между ними, густое и непроницаемое, как стена.

Вернувшись в Стеллу-7, они прошли через дезинфекцию и проверку на предмет «психического загрязнения». Автомат зеленым светом подтвердил, что уровень их личных «Эхо» в норме. Охранник на выходе, вечный дежурный с пустым взглядом, кивнул, не глядя.

Модуль Кая встретил его все той же тишиной. Но теперь тишина казалась враждебной. Он запер дверь, включил генератор помех (нелегальное устройство, купленное у «Танатоса» за бутылку синтетического виски) и сел за стол.

Положил перед собой блокнот и фотографию. «Команда «Сансары». Последняя весна».Он вглядывался в улыбающиеся лица. Молодые, умные, полные надежды. Они знали. Они знали, что творят. И все равно пошли на это. Что за вирус был таким страшным, что вечное заточение показалось спасением?

Он перечитал последнюю запись. «Мы просто не хотим исчезнуть».Страх небытия. Самый древний страх. Он породил это вечное, застывшее бытие.

А потом он увидел его. Не в тексте. На внутренней стороне обложки, в самом корешке, почти незаметную. Крошечный, нарисованный от руки значок. Значок, который он не видел двести лет, но который узнал бы из миллиона.

Логотип детской интерактивной игры «Звёздные Скитальцы». Той самой, в которую он играл с сыном, чтобы отвлечь его от боли. Простая пиксельная ракета и планета.

Сердце Кая пропустило удар. Он схватил лупу. Рядом с логотипом, почти микроскопическим почерком, была строка: «Резервный протокол: «Закат». Активация по паролю. Пароль: имя первого капитана».

Первый капитан в «Звёздных Скитальцах»… Игрок мог выбрать любое имя. Но был канон. Первого капитана звали…

– Лев, – прошептал Кай. Имя вырвалось у него, как стон.

Имя его сына.

Весь мир сузился до точки на потрескавшейся коже блокнота. Это не могло быть совпадением. Никаких совпадений не осталось в мире, где время застыло. Это было послание. Зашифрованное в боли одного отца, адресованное другому, через пропасть веков.

Он вскочил, начал метаться по комнате. Его разум, тренированный годами копаться в прошлом, теперь лихорадочно собирал осколки. Вирус «Танатос-Х», стирающий память и эволюцию. Проект «Сансара» как саркофаг. Карантин. И «резервный протокол» с именем его мальчика в качестве ключа.

Кто-то из создателей знал. Зна́л, что дверь нельзя запирать навечно. Оставлял лазейку. Ключ от этой лазейки был спрятан в самом человечном, в самом незащищенном месте – в любви отца к ребенку. В боли, которая не стирается.

Внезапно генератор помех запищал тревожно. На его экране промелькнула аномалия – попытка дистанционного сканирования через стену. Слабый, но настойчивый зонд.

Их нашли. Уже здесь, в самом сердце Стабилума.

Кай бросился к сейфу, выхватил оттуда деревянного коня, сунул его в карман вместе с блокнотом. Он послал срочное сообщение Лире: «Они здесь. Уходи. Координаты орбитального лифта. Встреча там, если сможешь».

Сообщение ушло. Он на секунду замер, глядя на пустой сейф. На прощание с последним островком личного прошлого. Теперь всё его прошлое было при нём – в виде боли и тайны.

Он выключил свет, подошел к окну, осторожно раздвинул жалюзи. Напротив, на крыше соседнего модуля, в глубоких сумерках, стояли три белые фигуры. Не двигались. Просто смотрели на его дверь. Их длинные одежды не колыхались на ветру. Казалось, они не дышат.

«Апофеозники». Стражи вечности.

Самый страшный момент был не в их появлении. А в понимании. Они не пытались вломиться. Они ждали. Как ждал хищник у норы в подвале. Они знали, что у него есть ключ. И они знали, что он пойдет его использовать. Их задача – не отнять ключ. Их задача – проследить, куда он ведет, и уничтожить дверь.

Кай отступил от окна. Сердце колотилось, но в голове воцарилась странная, ледяная ясность. Двести лет он боялся сойти с ума от вечности. Теперь у него была цель. Пусть она вела в самое сердце тьмы.

Он открыл люк в полу – аварийный выход для техники – и скользнул в темный вентканал, ведущий в нижние, нежилые уровни Стабилума. Навстречу Пустошам. Навстречу орбитальному лифту.

Навстречу «Закату».

А наверху, в его пустом модуле, на экране погасшего терминала, замигал новый сигнал. Координаты, полученные из архива Стабилума по запросу Лиры. Координаты не орбитального лифта. Координаты места в Пустошах, где по данным двухсотлетней давности, должен был находиться аварийный бункер главного вирусолога проекта «Сансара», доктора Элизы Рен. Той самой, что смотрела на него с групповой фотографии с ясными, печальными глазами.

Лира сделала свой выбор. Она не побежала слепо за одержимостью Кая. Она пошла искать другую часть правды. Более рациональную. Более безопасную.

Разлом между ними, тончайшая трещина в подвале, теперь превращался в пропасть. И в этой пропасти, в кромешной тьме, только начинала просыпаться древняя, ужасная машина, оставленная прошлым, чтобы судить будущее.

Глава 4. Складка памяти

Вентканал вывел его в подвал старой водоочистной станции, давно выведенной из эксплуатации. Здесь пахло сыростью и тиной, и это было благом – хоть какой-то настоящий, неподконтрольный запах. Кай прислонился к холодной бетонной стене, отдышался. В кармане давили на ребро и деревянный конь, и кожаный угол блокнота. Два оберега. Два проклятия.

Он достал блокнот, аккуратно, под свет голограммы-миникартера, вынул фотографию. «Команда «Сансары». Его взгляд выхватил одно лицо. Женщина чуть старше остальных, с внимательными, уставшими глазами, в которых уже тогда, в ту «последнюю весну», читалась тяжесть непростого выбора. Подпись на обороте: «Д-р Элиза Рен, руководитель отдела нейро-вирусологии».

Если кто и знал всю правду, то она.

Мысль была настолько очевидной, что он удивился, как не пришел к ней сразу. Он был археологом, копавшимся в обломках. Ему нужен был не просто артефакт, а свидетель. Живой, если повезет.

«Аварийный бункер…» – промелькнуло в голове. У таких проектов всегда были убежища для ключевого персонала. Где-то в данных Стабилума должен быть след. Но туда теперь путь закрыт. «Апофеозники» уже наводят запросы. Значит, нужно идти другим путем. Через память.

Он закрыл глаза, отбросив все лишнее, и погрузился в профессиональный режим. Он был не просто Каем, отцом, носителем Шрама. Он был доксистом. Читателем следов. Институт «Утопия»… Географическая привязка… Логика параноидального планирования времен Глобального Сдвига…

Его пальцы сами потянулись к миникартеру. Он отключил связь с сетями, оставив только оффлайн-карты доксической эры, которые годами собирал по крупицам. Территория в радиусе 200 км от Института. Исключаем официальные бункеры Стабилума. Ищем аномалии. Старые закрытые шахты. Заброшенные военные объекты эпохи до Откровения. Геотермальные станции, способные работать автономно.

И он нашел. В 80 километрах к северо-востоку, в предгорьях, обозначенную как «Гео-лаборатория №17». По открытым данным – разрушена оползнем за 10 лет до Откровения. Но на сверхсекретной военной карте, которую он когда-то выменял на бутылку редкого антибиотика, рядом стоял значок «РЗБ» – резервное защищенное боеубежище. С автономным циклом жизнеобеспечения на 50 лет.

Сердце екнуло. Пятьдесят лет. Срок, который для бессмертных уже не означал ничего, но для смертного ученого, прячущегося от катастрофы, был вечностью.

Координаты легли поверх тех, что были зашифрованы в дневнике. Не орбитальный лифт. Другое место. Возможно, ложный след. А возможно – источник.

Резкий, вибрирующий звук разорвал тишину подвала. Не его картер. Звук шел от стены. От коммуникационной трубы, опускавшейся куда-то еще ниже.

Кай замер. Кто-то стучал по металлу. Не случайно. Азбукой Морзе. Древний, почти забытый код. Он вслушался, расшифровывая удары.

«Т-В-О-Й С-Л-Е-Д П-Р-О-З-Р-А-Ч-Е-Н. Н-Е И-Д-И Д-О-М-О-Й.»

Ледяная волна прокатилась по спине. Это не «Апофеозники». Их методы – тишина и давление. Это был кто-то другой. Кто-то, кто следил за ним, но не пытался остановить. Кто-то, кто предупреждал.

Он ударил в ответ, спрашивая: «К-Т-О?»

Пауза. Поток ударов, быстрее:«Т-О-Т, К-Т-О Н-Е Х-О-Ч-Е-Т П-О-Г-И-Б-Н-У-Т-Ь В Б-Е-З-У-М-И-И. Б-Е-Р-И В-О-С-Т-О-К, К А-Л-Ь-Ф-Е. О-Н-А З-Н-А-Е-Т.»

Альфа. Буква. Или… имя? Код? Или обозначение точки на карте? У Стабилума не было «альф». Это был термин доксической эпохи. Военный. «Альфа» – часто точка сбора или главная цель.

Удары прекратились. Кай ждал, затаив дыхание, но в ответ – лишь густая, непробиваемая тишина. Его невидимый собеседник исчез.

«Тот, кто не хочет погибнуть в безумии». Фраза, которая могла принадлежать кому угодно: «Танатосу», отчаявшемуся «Консерватору», даже диссиденту среди «Апофеозников». Вера или знание? Он не мог доверять. Но игнорировать предупреждение о прозрачности своего следа было глупо.

«Альфа». Он снова взглянул на карту. Гео-лаборатория №17 лежала как раз на востоке. Слишком очевидно? Или это и был маршрут?

Он должен был двигаться. Сейчас. Пока сеть вокруг него только затягивалась. Но перед этим – последний, самый опасный шаг. Ему нужно было «упаковать» Шрам. Не избавиться от него – он был его топливом. Но архивировать его острейшую, режущую часть, чтобы боль не парализовала его в критический момент. Для этого была техника, которой его научил старый психо-инженер, тоже одержимый прошлым: «Складка наяву».

Кай сел на холодный пол, скрестил ноги, положил деревянного коня перед собой. Он сосредоточился на дыхании, а затем мягко, как ныряльщик, вошел в воспоминание. Не пытаясь его изменить или притупить. Он обволакивал его слоями метафор, как консервируют драгоценный артефакт.

Больничная палата стала комнатой в музее. Тишина после последнего вздоха – хрупким экспонатом под стеклянным колпаком. Его собственная боль – не острым ножом, а датчиком, подключенным к этому экспонату, тихо пищащим в темноте. Он смотрел на это со стороны, с холодным, почти научным интересом архивариуса. Он чувствовал боль, но она была дистанцированной, как боль от старой раны, о которой только читаешь в медицинской карте.

Это было насилие над памятью. Превращение самой святой части себя в инструмент. Его душа кричала от профанации, но разум держал оборону. Он должен был выжить. Чтобы узнать правду. Чтобы оправдать эту жертву.

Через двадцать минут он открыл глаза. Они были сухими и холодными. Боль никуда не делась, но теперь она лежала в специальном отсеке его сознания, плотно упакованная и промаркированная: «Источник мотивации. Не вскрывать до достижения цели».

Он встал. Тело отзывалось легкой дрожью, как после тяжелой физической работы. Деревянного коня он снова спрятал в карман. Теперь это был не талисман, а служебный ключ.

Он выбрался из подвала через аварийный выход, ведущий в дренажный туннель, а оттуда – на окраину Стабилума, в район полузаброшенных теплиц. Здесь заканчивался купол стабильности и начинались Пустоши. Воздух сразу изменился – стал резче, с примесью пыли и странного, сладковатого запаха мутировавшей полыни.

У старого навеса он нашел то, что искал – замаскированный под груду хлама внедорожник на огромных колесах, с самостоятельной системой фильтрации и запасом энергии на неделю. Его «скакун для Пустошей». Припасенный на черный день, который настал.

Перед тем как сесть за руль, он в последний раз оглянулся на мерцающие огни Стеллы-7. Город-клетка. Город-сад. Город-ложь. Лира там. Она сделала свой выбор. И, возможно, он никогда ее больше не увидит. Мысль вызвала не боль, а пустоту. Еще одна Складка, сделанная заранее.

Он завел двигатель. Рев мотора, непривычно громкий после тишины Стабилума, прорвал вечернюю мглу. Колеса взбили тучи пепла.

Кай взял курс на восток. К «Альфе». К Гео-лаборатории №17. К доктору Элизе Рен, если она была еще жива. И к правде, которая, как он теперь подозревал, могла оказаться страшнее любой фантазии о вечном безумии.

А в дренажном туннеле, в полной темноте, фигура в протертом до дыр комбинезоне наблюдала за отъезжающими огнями внедорожника. В руках фигура держала простой, не подключенный ни к чему счетчик Гейгера, стрелка которого дёргалась, реагируя не на радиацию, а на остаточные пси-полевые искажения – след, оставленный Каем после «Складки наяву». Фигура кивнула, будто удовлетворенная, и растворилась в темноте, оставив после себя лишь тихий шепот: