Восхождение со дна

Наступила мёртвая тишина. Лиана вскрикнула. Марк отпрянул. Леон медленно выпрямился, прижимая ладонь к покрасневшей щеке. В его глазах не было ни боли, ни удивления. Там бушевала чистейшая, первобытная ярость. Ярость вождя, которому бросил вызов тот, кого он считал подчинённым. Сыном пастуха.

Всё произошло за секунды.

Леон не стал драться. Он даже не повысил голос. Он просто холодно, отчётливо, как отдавая приказ на утреннем построении, сказал, глядя не на Каина, а на Грома:

«Гром. Утихомирь его. Посади в клетку. Пусть остынет. А мы подумаем, как это работает».

Гром замер. Его туповатое, преданное лицо исказила гримаса растерянности. Он посмотрел на Каина, потом на Леона.

«Но, капитан… он же…»

«Он ударил своего лидера, – голос Леона был стальным. – Он поставил под угрозу миссию. Исполняй приказ».

В глазах Грома что-то надломилось. Долг, привычка повиноваться, страх перед Леоновым гневом перевесили дружбу. Он бросил алебарду, шагнул к Каину.

«Прости, брат», – прохрипел он, и его медвежьи лапы обхватили Каина сзади.

Каин, опомнившись от шока, рванулся, но против грубой силы Грома его ловкость была бесполева. «Леон! Одумайся! Это безумие!» – кричал он, но его уже волокли к чёрному квадрату клетки. Лиана пыталась броситься между ними, но Леон резко отстранил её.

«Не мешай!»

Гром, кряхтя, втолкнул Каина в клетку. Тот ударился о прутья, развернулся, но дверь с грохотом захлопнулась. Рычаг на внешней стороне щёлкнул, запирая её намертво.

Каин вцепился в прутья, его лицо было искажено негодованием и предательством. «Выпустите меня! Это же я, Каин!»

Леон подошёл к самой решётке. Его лицо было спокойным, почти отрешённым. Ярость ушла внутрь, превратившись в ледяную решимость.

«Побудь тут. Остынь. Подумай о своём месте. Мы разберёмся с механизмом и вызволим тебя».

И он отвернулся, изучая стену, ища рычаги, надписи.

В этот момент раздался глухой щелчок, исходивший, казалось, из самой глубины Башни. Клетка дёрнулась.

«Работает!» – воскликнул Марк, но в его голосе был страх, а не радость.

Все замерли в ожидании. Леон обернулся к клетке, на его лице промелькнуло что-то вроде торжества. Сейчас они увидят…

Но цепь не потянула клетку вверх.

Вместо этого раздался утробный скрежет камня о камень. Плита, на которой стояла клетка, под её дном, внезапно ушла в сторону. Под ногами Каина образовалась дыра в ту же самую чёрную бездну, откуда они поднялись.

На миг воцарилась абсолютная тишина. Каин, не понимая, посмотрел вниз, на зияющую пустоту у своих ног. Потом поднял глаза. Он увидел лица.

Лиану – с искажённым ужасом, с рукой, протянутой впустую.

Марка – плачущего, закрывшего лицо руками.

Грома – с тупым, непроницаемым шоком.

И Леона. На лице Леона в тот миг не было ни торжества, ни ужаса. Было лишь понимание. Холодное, безжалостное, абсолютное понимание правил игры. «Сначала жертва». Так оно и работает.

Плита ушла полностью.

И Каин полетел вниз.

Он не закричал сразу. Шок был слишком велик. Он видел, как клетка с решётчатым полом, эта абсурдная тюрьма, остаётся наверху, а он сам, оттолкнувшись от неё ногами в последнем, отчаянном инстинктивном движении, летит в чёрную, холодную пустоту. Потом крик вырвался сам – нечеловеческий, полный боли, предательства и падения, которое не имело конца.

Его крик быстро съёжился, затерялся в грохоте скользящих механизмов. А наверху, у клетки, раздался новый звук – тяжёлый, мерный лязг. Цепь наконец-то пришла в движение. Теперь она потащила опустевшую клетку вверх, плавно и неотвратимо.

Леон стоял и смотрел на исчезающую вверху клетку. В его глазах не было сожалений. Были лишь расчёты.

«Жертва принесена, – тихо сказал он. – Механизм активирован. Дверь должна открыться».

И правда, с противоположной стороны площадки часть стены с глухим стухом отъехала, открывая продолжение лестницы. Путь был свободен.

Гром, тяжело дыша, опустился на колени. Лиана беззвучно рыдала, уткнувшись лицом в ладони. Марк смотрел на Леона, как на призрака.

Леон подошёл к краю, где только что была плита, и посмотрел вниз, в ту тьму, где исчез Каин. Ни звука. Ни крика. Только ветер.

«Он был хорошим человеком, – произнёс Леон, и в его голосе звучала странная, почти искренняя грусть. – Но он не понимал цены вершины. Его жертва… не пропадёт даром. Пошли».

Он первым шагнул к открывшемуся проходу, не оглядываясь. За ним, понурив головы, как автоматы, поплелись остальные. Клетка с грохотом поднималась где-то высоко над ними, унося с собой лишь призрак их товарища и неписаный закон Башни: чтобы подняться, нужно кого-то сбросить вниз.

Глава 5: Низ

Боль была вселенной. Она не приходила волнами – она была постоянным, белым, оглушительным шумом, выжигающим сознание. Он не был жив и не был мёртв. Он был пригвождён к кресту собственных раздробленных нервов.

Сначала был только холод. Холод и вязкая, липкая сырость под спиной. Потом – запах. Не просто запах сырости или камня, а тяжёлый, сладковато-гнилостный, въедливый смрад, знакомый каждому, кто проводил лето у скотобойни. Запах давно протухшего мяса.

Каин попытался открыть глаза. Веки, залепленные чем-то, с трудом подчинились. Он лежал на спине. Над ним – не потолок Башни, а бесконечная, угрожающая чернота. Ни огней, ни просветов. Просто чернота. И в ней – тихое, мерзкое шуршание.

Он попытался пошевелиться. Левая нога отозвалась тупым, далёким гулом боли. Правая… правая не отозвалась вовсе. Вместо этого откуда-то снизу донёсся мокрый, хрустящий звук. Как будто кто-то старательно пережёвывает хрящи.

Каин, превозмогая боль, поднял голову. То, что он увидел, на мгновение вытеснило даже агонию.

Он лежал не на камне. Он лежал на телах. На груде человеческих останков, костей, обрывков одежды, склеенных черной запекшейся кровью и разложением. Это была гора. Скопление всех, кого Башня сбросила вниз, всех неудачников, жертв и «платы за проход». Его тело погрузилось в этот ужас почти по пояс.

И по его ногам, по раздробленной правой руке, беспорядочно лежавшей рядом, ползали они. Обгрызуны. Меньшие родственники Ползунов, размером с крупную крысу, с той же слепой, жемчужной пастью. Их десятки шуршали по горе трупов, выскребая последние кусочки плоти с костей. Две особи с особенным рвением работали над окровавленными обрубками его ног. Он видел, как одна из них, оторвавшись, потащила в темноту бледный, окровавленный обрывок сухожилия.

Он хотел закричать. Но из его горла вырвался лишь хриплый, пузырящийся выдох. Боль и видение перекрыли воздух. Сознание поплыло, окрашиваясь в багровые и черные пятна. Он умирал. Здесь, на этой помойке Башни, съедаемый падальщиками заживо. Это был его конец. Конец сына пастуха, который поверил другу.

Вдруг шуршание вокруг него стало суетливее, испуганнее. Обгрызуны стали сползать с него, скрываясь в щелях между телами. В черноте сверкнул свет. Желтый, живой, тёплый свет факела.

Свет ударил Каину в лицо, и он зажмурился. Но даже сквозь веки он видел его оранжевые круги.

Шаги. Неуверенные, шаркающие по костям.

– 

…ну и денёк. Ничего путного. Кости да тряпьё. Анни, не отходи далеко.

Голос был старческий, хриплый, но спокойный, как будто он разговаривал не на горе мертвецов, а на огороде.

Каин силился открыть глаза. В свете факела он видел фигуру. Старик. Одетый в лохмотья, сгорбленный. В одной руке факел, в другой – длинную, заострённую палку, которой он ворошил груду, как мусор.

– 

Дед, тут! – звонкий, молодой голос отозвался чуть поодаль. – Кажется, свежий!

– 

Сейчас, Клэр, сейчас… – старик повернулся, и его взгляд упал на Каина.

Они смотрели друг на друга. Каин – мутными, полными немой агонии глазами. Старик – внимательными, усталыми, но живыми. В них не было ни ужаса, ни даже особого удивления. Была лишь оценка. Как крестьянин оценивает раненого волка, найденного в капкане.

– 

Ох ты, батюшки… – тихо протянул старик. Он подошёл ближе, не спуская глаз. – Живой. Совсем свежий. Ну и ну… Клэр! Неси бинты! Силиция, готовь место у костра! Быстро!

Он говорил не Каину, а кому-то в темноте. Каин не слышал ответов. Он только видел, как из мрака вынырнула сначала одна фигура – высокая, худая девушка с суровым лицом и огромным узлом на спине. Потом ещё – женщина средних лет, с испуганными глазами, но быстрыми движениями. И маленькая тень, прильнувшая к её подолу.

Старик, не теряя времени, воткнул факел в щель между трупами и, кряхтя, опустился на колени рядом с Каином.

– 

Ну-ка, дружок, погоди умирать, – пробормотал он, осматривая раздробленную руку. Его пальцы, кривые и узловатые, двигались с неожиданной нежностью. – Клэр, нож.

Высокая девушка подала ему короткий, острый как бритва нож. Старик даже не взглянул на него. Он смотрел Каину прямо в глаза.

– 

Сейчас будет больно. Терпи.

Боль. Он говорил о боли. Каин хотел рассмеяться, но вместо этого мир поглотила новая волна огня. Старик что-то делал с его рукой, резал, срезал что-то. Каин видел, как что-то тёмное и мокрое отлетало в сторону, и слышал довольное повизгивание подбежавших Обгрызунов. Потом было жгучее прикосновение какого-то зелья, дым и запах горьких трав. Затем – тугая, удушающая повязка.

Потом всё поплыло. Свет факела, лица, шёпот – всё смешалось в кашу. Его куда-то потащили, волокли по костям. Боль стала далёкой, как бы не его. Он провалился в чёрную яму, но на этот раз яма была тихой, и в ней не было шуршания зубов.

Он очнулся от тепла. Сухого, ровного тепла костра. Запах тления сменился запахом дыма, варёной крупы и… жизни.

Каин медленно открыл глаза. Он лежал на чём-то мягком – на груде тряпья и старой кожи. Над ним был не полный мрак, а низкий, неровный каменный свод. Пещера или ниша. В центре, на небольшом очаге из камней, потрескивая, горел костёр. Вокруг него сидели они.

Старик – Освальд, как он позже узнает. Он сидел на обрубке дерева, чинил какую-то ловушку из проволоки и кости, его лицо в свете пламени было похоже на старую, потрескавшуюся карту.

Женщина – Силиция. Дочь Освальда. Она помешивала в горшке над огнём что-то жидкое, её движения были резкими, нервными. Она то и дело бросала быстрые, полные тревоги взгляды на Каина.

Две девочки. Вернее, девушка и девочка. Клэр, та самая высокая, сидела, прислонившись к стене, и наточенным осколком камня придавала форму какому-то костяному наконечнику. Её лицо было закрыто падающими чёрными волосами, но в осанке чувствовалась напряжённая, как тетива лука, сила. Она не смотрела на Каина. Совсем. Как будто его не существовало.

И маленькая Энни, лет семи. Она сидела, обняв колени, и смотрела на Каина широко раскрытыми, не по-детски серьёзными глазами. В них не было страха. Было любопытство и какая-то глубокая, неподдельная жалость.

Каин попытался пошевелить языком. Выдавить хоть звук. Спросить, где он, кто они. Но из его горла вышло лишь хриплое, бессмысленное шипение. Боль, теперь притуплённая, но всё ещё чудовищная, сидела в нём глубоко, парализуя даже голос.

Освальд поднял глаза от ловушки.

– 

О, живой. И молчит. Пока – к лучшему, – он кивнул в его сторону. – Сила, загляни-ка к нему. Дай глоток бульона.

Силиция, вздрогнув, налила в грубую деревянную чашку немного жидкости из горшка и, не поднимая глаз, поднесла её Каину к губам. Бульон был пресным, тёплым. Каин сделал глоток. Потом ещё. Жидкость обожгла пустой желудок, но принесла облегчение.

– 

Свалился, значит, – сказал Освальд, не обращаясь ни к кому конкретно, как бы констатируя факт. – С большой высоты. Ноги почти нет. Рука – в щепки. А выжил. Крепкий орешек. Или просто очень, очень несчастливый.

Клэр на мгновение подняла глаза. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по забинтованным культям Каина. Потом она снова опустила глаза к своему наконечнику.

– 

Мёртвый груз, – тихо, но отчётливо сказала она.

– 

Клэр! – шикнула Силиция.

– 

А что? Правда. Кормить его, поить, перевязки менять. А толк? Ходить он не сможет. Охотиться – тем более. Лишний рот на дне Башни.

Освальд вздохнул, но не стал её одёргивать.

– 

Она не злая, парень. Просто… правдивая. На дне Башни роскошь лжи не по карману. Ты для нас сейчас – проблема.

Каин слушал и понимал каждое слово. Понимал, что девушка права. Он был обузой. Тряпкой, выброшенной на помойку. И эти люди, сами живущие на этой помойке, были слишком бедны, чтобы содержать бесполезного калеку.

В его глазах, сухих от шока и боли, не появилось слёз. Появилось только одно. Глухая, бездонная, невысказанная ярость. Не на них. На себя. На свою беспомощность. На ту клетку, и на лицо Леона в последнюю секунду. Он был жив. Но это было хуже смерти. Он был живым трупом на груде мёртвых, и единственное, что он мог сделать – это молча смотреть на потолок пещеры и чувствовать, как боль и ненависть медленно, капля за каплей, начинают замещать в его жилах кровь.

Глава 6: Железная Клятва

Дни на дне Башни текли, как густая смола. Их меряли не солнцем, а сменами дежурств у костра и редкими вылазками на «Поляну» – так они называли ту самую гору трупов, свой мрачный огород и охотничьи угодья.

Каин, которого все теперь знали только по имени, медленно возвращался из царства боли. Боль стала фоновым гулом, терпимым, если не двигаться. Силиция меняла ему повязки, пропитанные едким, пахнущем грибами и ржавчиной отваром. Энни, преодолев робость, иногда присаживалась рядом и тихо рассказывала о том, как сегодня дед поймал двух «шуршунчиков» (так они звали Обгрызунов) на проволоку, а Клэр нашла в груде старый медный таз.

Клэр же игнорировала его. Она видела в нём пустое место, дыру в скудных запасах семьи. Каин ловил её тяжёлый, неодобрительный взгляд, когда Силиция отливала ему из общего горшка лишнюю ложку похлёбки.