СТРАДАТЬ – МОЕ ПРАВО ?!

Ночью она проснулась от ощущения пространства. Не звука и не мысли – именно пространства, которое вдруг стало заметным. Комната была той же, но расстояния в ней ощущались иначе, как если бы стены отодвинулись на несколько сантиметров. Это не пугало. Она лежала и позволяла этому ощущению установиться, не пытаясь проверить его точность.

Сон вернулся медленно, без резкого провала. Утро наступило так же спокойно, как закончился предыдущий день. Свет был рассеянным, без направления. Она открыла глаза и не стала задерживаться, встала сразу, как встают, когда нет причины оставаться.

На кухне она действовала без внутреннего комментария. Вода, чайник, кружка – последовательность сложилась сама. Она села, сделала несколько глотков и оставила кружку на столе, не допив. Недопитое перестало восприниматься как ошибка. Тело само решало, когда достаточно.

Телефон остался в ящике, и она вспомнила о нём только тогда, когда закрывала этот ящик. Возможность сообщения больше не была потенциальным событием. Она существовала где-то на периферии, не формируя ожидания.

Днём она почти не двигалась. Сидела у окна, потом переместилась в другую комнату, потом снова вернулась. Эти перемещения не образовывали маршрута. Время проходило, не отмечая себя. Она заметила, что перестала следить за тем, сколько часов прошло с утра, и это отсутствие отсчёта не требовало компенсации.

Во второй половине дня она вышла ненадолго, только чтобы пройтись вокруг дома. Воздух был прохладным, и она застегнула куртку, не задумываясь. Двор выглядел привычно, но без узнавания. Места больше не цеплялись за память. Они были просто точками в пространстве.

Вернувшись, она сняла куртку и повесила её не на то место, где она обычно висела. Это небольшое смещение не вызвало желания исправить. Порядок больше не был гарантией будущего движения.

К вечеру она почувствовала лёгкую усталость, не связанную с напряжением. Это была усталость от присутствия, а не от усилия. Она приготовила еду и съела её медленно, не отвлекаясь. Вкус не требовал внимания, он был достаточным.

Перед сном она легла и закрыла глаза, не подводя итогов. Мысль о том, что раньше в такие моменты обязательно возникал вопрос – что будет, если я перестану, – появилась и не нашла опоры. Вопрос утратил функцию. Ответ больше не был нужен.

Ночь пришла ровно и осталась. В темноте не было ожидания и не было утраты. Время продолжало идти, не опираясь на её роль, и она позволила этому движению существовать без участия, впервые не чувствуя необходимости удерживать себя в центре происходящего.

Глава 21

Утро началось с привычного импульса, который возник раньше, чем мысль. Тело как будто готовилось к действию, хотя действие не имело адресата. Она заметила это, уже стоя у раковины, с руками под водой. Вода была тёплой, и она задержала ладони дольше обычного, как если бы этим можно было завершить начатое движение. Импульс не исчез, но и не оформился во что-то конкретное.

Она вытерла руки и некоторое время стояла, не зная, куда идти дальше. Не потому что вариантов не было, а потому что выбор перестал быть очевидным. Раньше утро само подсказывало направление: проверить, уточнить, напомнить. Теперь пространство оставалось открытым, без подсказок. Это не пугало, но требовало внимания.

На кухне она поставила чайник и сразу же выключила его, заметив, что не хочет пить. Этот жест оказался непривычно резким. Она посмотрела на плиту, как будто ожидая продолжения, но продолжения не было. Чайник остался холодным, и она не стала возвращаться к нему позже.

Телефон лежал в ящике, и она вспомнила о нём не как о средстве связи, а как о предмете, который обычно включён в утреннюю последовательность. Мысль о том, чтобы достать его, возникла и не перешла в действие. Последовательность больше не требовала восстановления.

Днём она вышла из дома без сумки. Это отсутствие веса в руках снова оказалось заметным. Пальцы несколько раз сжимались сами по себе, как если бы ожидали привычной нагрузки. Она не стала этому мешать. Тело дольше сохраняло старые рефлексы, чем сознание.

Она прошла несколько кварталов и остановилась у аптеки. Внутри было прохладно и светло. Она вошла, прошлась вдоль полок и остановилась, не зная, что именно ищет. Всё необходимое уже было куплено раньше. «На всякий случай» больше не звучало убедительно. Она вышла, так ничего и не взяв.

Возвращаясь, она заметила, что замедлилась. Шаги стали короче, движения – осторожнее, как будто тело проверяло, действительно ли можно идти без цели. Эта проверка не сопровождалась тревогой. Скорее, это было прислушивание к новому ритму.

Дома она села за стол и открыла тетрадь. Несколько страниц были пустыми. Она взяла ручку и какое-то время держала её в руке, не касаясь бумаги. Раньше пустая страница требовала заполнения. Сейчас она оставалась просто поверхностью. Ручка оказалась лишней, и она положила её рядом.

Во второй половине дня она почувствовала странное напряжение – не в плечах, как раньше, а где-то глубже, в груди. Это было не беспокойство и не боль, а ощущение незавершённости, которое не находило выхода. Она легла на диван и закрыла глаза, надеясь, что это пройдёт. Ощущение осталось, но не усилилось.

К вечеру она приготовила еду и съела её медленно, прислушиваясь к себе. Вкус не приносил удовлетворения, но и не вызывал отторжения. Еда выполняла свою функцию, и этого оказалось достаточно. После ужина она не стала убирать сразу, оставив тарелку на столе. Этот жест раньше означал усталость или протест. Сейчас он не значил ничего.

Перед сном она задержалась в комнате, стоя у стены. Мысль о том, что сегодня она так и не сделала ничего «для», возникла и не получила продолжения. Это было не сожаление и не вывод, а фиксация. Лёжа в темноте, она почувствовала, как тело всё ещё пытается удержать старую форму дня, не находя опоры. Сон пришёл не сразу, оставив ощущение лёгкого, неоформленного напряжения – как напоминание о праве, которое ещё существует, но уже не знает, как себя применить.

Ночью сон был прерывистым, без образов, как будто тело не решалось полностью отпустить бодрствование. Она несколько раз открывала глаза, не зная, что именно её разбудило. Комната оставалась прежней, и в этом постоянстве не было опоры. Она лежала, чувствуя, как напряжение в груди то ослабевает, то возвращается, не переходя в боль и не находя выхода.

Под утро она перестала пытаться уснуть и просто лежала, слушая, как дом постепенно наполняется звуками. Где-то хлопнула дверь, проехала машина, кто-то кашлянул за стеной. Эти звуки не складывались в утро, они существовали сами по себе. Она отметила, что раньше именно в такие моменты возникала мысль о том, кому сейчас тяжелее, кому нужно помочь, где она может быть полезной. Сейчас эта цепочка не запускалась, и пустота между звуками оставалась не заполненной.

Когда она встала, тело показалось тяжёлым, но не уставшим. Это была тяжесть без причины, как если бы движение требовало дополнительного подтверждения. На кухне она включила свет и тут же выключила его, оставив только дневное освещение. Резкий контраст показался лишним. Она налила воды, сделала несколько глотков и остановилась, не допивая. Вода больше не служила переходом от одного состояния к другому.

Телефон всё ещё лежал в ящике. Она достала его, посмотрела на экран и сразу же убрала обратно. Сообщений не было. Отсутствие сигнала больше не воспринималось как пауза перед событием. Это было просто отсутствие. Она заметила, что руки задержались на ящике дольше обычного, как будто ожидали другого завершения жеста.

Днём она вышла ненадолго, без цели. Прошла до ближайшего перекрёстка и вернулась. Этот маршрут не был прогулкой и не был делом. Он существовал как проверка возможности двигаться без направления. Тело справилось, но возвращение домой не принесло облегчения. Напряжение в груди осталось, не меняя формы.

Вернувшись, она села за стол и некоторое время сидела, не меняя позы. Мысли возникали коротко и тут же исчезали. Одна – о том, что раньше в такие дни она обязательно придумала бы повод для визита или звонка. Другая – что сейчас этот повод не требуется. Эти мысли не спорили друг с другом, они просто не соединялись.

Во второй половине дня она попробовала заняться чем-то привычным: перебрала продукты, проверила сроки, расставила банки. Всё было в порядке. Этот порядок не принёс удовлетворения. Он оказался автономным, не нуждающимся в её участии. Она закрыла шкаф и не стала возвращаться к нему.

К вечеру напряжение в груди стало заметнее, но всё ещё не переходило в тревогу. Это было ощущение невостребованности движения, как если бы жест готовился произойти, но не находил адресата. Она приготовила еду и съела её без аппетита, не пытаясь изменить вкус или добавить что-то «для пользы».

Перед сном она легла и долго смотрела в потолок. Мысль о том, что право на страдание всегда требовало зрителя – хотя бы внутреннего, – возникла и задержалась дольше остальных. Сейчас зрителя не было. Это отсутствие не разрушало, но делало право неработающим. Сон пришёл поздно, оставив ощущение дня, в котором право ещё присутствует, но уже не подтверждается ни действием, ни откликом.

Глава 22

День начался с попытки восстановить привычную форму. Это не было осознанным решением – скорее движение по инерции. Она проснулась и сразу встала, не задерживаясь в постели, как делала раньше в дни, когда нужно было «собраться». Тело откликнулось послушно, но без внутренней готовности. Это различие ощущалось ясно.

На кухне она поставила чайник и дождалась, пока вода зашумит. Этот звук раньше служил сигналом начала, теперь он звучал слишком громко. Она выключила плиту раньше, чем обычно, и налила воду, не добавляя чай. Пить не хотелось, но жест должен был быть завершён. Она сделала несколько глотков и поставила кружку в раковину, не допив. Незавершённость стала частью процесса.

Телефон она всё же достала из ящика и положила на стол. Экран оставался тёмным. Она смотрела на него дольше, чем требовалось, как будто ожидала, что само присутствие предмета изменит состояние. Ничего не произошло. Аппарат лежал спокойно, не вступая в контакт. Она убрала его обратно, аккуратно, без раздражения.

Днём она решила выйти и сделать что-нибудь «полезное». Формулировка была расплывчатой, но знакомой. Она пошла в сторону магазина, по пути отмечая, как напряжение в груди усиливается именно в моменты, когда она пытается придать движению смысл. Без смысла идти было легче.

В магазине она долго рассматривала полки, выбирая между одинаковыми продуктами. Этот выбор раньше подтверждал участие, заботу, предусмотрительность. Сейчас он оказался пустым. Она взяла первое, что попалось под руку, и сразу почувствовала усталость, не связанную с тяжестью пакета. Усталость возникла от самого акта выбора.

На кассе она задержалась, ожидая сдачу, и поймала себя на желании сказать что-то лишнее – уточнить, поблагодарить, отметить. Слова не сформировались. Обмен закончился, не оставив следа. Она вышла на улицу с ощущением, что действие состоялось, но не закрепилось.

Возвращаясь, она замедлилась и почти остановилась посреди тротуара. Люди обходили, не задевая. Это движение вокруг не включало её. Она пошла дальше, чувствуя, как напряжение в груди становится плотнее, но всё ещё не переходит в тревогу. Оно удерживало форму, как удерживают форму вещи, которые не знают, куда их поставить.

Дома она поставила пакет на стол и не стала разбирать. Села рядом и некоторое время смотрела на него, не прикасаясь. В этом взгляде не было упрёка и не было ожидания. Пакет оставался знакомым знаком заботы, который больше не выполнял свою функцию.

Во второй половине дня она попыталась заняться уборкой, но остановилась после первых движений. Пыль на поверхности была видна, но не вызывала внутреннего отклика. Чистота перестала быть доказательством. Она оставила тряпку и села, позволив паузе растянуться.

К вечеру она почувствовала усталость, более отчётливую, чем раньше. Это была усталость от попытки восстановить право, которое больше не подтверждалось. Она приготовила еду и съела её без интереса, не добавляя и не убирая. После ужина посуда осталась на столе. Этот жест раньше имел значение. Теперь он был просто жестом.

Перед сном она заметила, что весь день пыталась действовать так, как будто право всё ещё требует реализации. Мысль не стала выводом, она осталась наблюдением. Лёжа в темноте, она чувствовала, как напряжение в груди не исчезает, но и не усиливается. Оно сохраняло форму напоминания: право ещё присутствует, но каждый раз, когда она пытается им воспользоваться, оно оказывается пустым.

Ночью она долго не могла уснуть, хотя тело было уставшим. Это была не та усталость, после которой сон приходит сразу, а вязкая, как будто накопленная без возможности разрядки. Она лежала на спине и чувствовала, как напряжение в груди сохраняет ровную форму, не распадаясь и не переходя в боль. Это ощущение не требовало вмешательства, но и не позволяло забыть о себе.

Мысли возникали короткими фразами и сразу обрывались. Не как поток, а как попытки продолжить начатое днём. Одна – о пакете, оставшемся на столе. Другая – о том, что утром можно будет разобрать. Эти мысли не имели продолжения и не становились планами. Они существовали как отголоски привычки действовать.

Под утро она всё же задремала и проснулась при первом свете. Утро выглядело таким же, как вчера, и это сходство не принесло ни спокойствия, ни раздражения. Она встала без задержки, не прислушиваясь к телу. Тяжесть оставалась, но перестала быть ориентиром.

На кухне она первым делом посмотрела на пакет. Он стоял там же, где она его оставила. Она подошла ближе, открыла и начала разбирать покупки. Движения были аккуратными, почти методичными. Каждая вещь находила своё место, но этот порядок не приносил удовлетворения. Он существовал отдельно от неё, как процедура, не требующая участника.

Телефон лежал в ящике. Она вспомнила о нём, но не достала. Возможность сообщения не связывалась с этим утром. Время больше не формировалось вокруг ожиданий.

Днём она решила выйти, не потому что было нужно, а чтобы сменить пространство. Прошла несколько кварталов и заметила, что идёт быстрее, чем накануне. Это ускорение было непроизвольным, как если бы тело пыталось вернуть прежний ритм. Она не стала его сдерживать и не стала усиливать. Шаги сами постепенно замедлились.

На улице кто-то громко разговаривал, кто-то смеялся. Эти звуки не вызывали отклика. Она отметила, что раньше обязательно сравнила бы – себя с ними, своё состояние с их видимой лёгкостью. Сейчас сравнение не запускалось. Люди существовали отдельно.

Возвращаясь, она почувствовала знакомый импульс: желание зайти куда-то ещё, сделать что-то «по дороге». Импульс был чётким, но не оформленным. Она остановилась у входа в подъезд и позволила этому желанию остаться нереализованным. Это не было усилием. Просто отсутствие движения дальше.

Дома она села и некоторое время сидела, не выбирая позу. Напряжение в груди оставалось, но изменило качество. Оно стало менее плотным, как будто начало терять форму. Это изменение не воспринималось как улучшение. Скорее как признак того, что попытка восстановить прежнее право перестаёт даже внутренне поддерживаться.

К вечеру она почувствовала усталость другого рода – не от действий, а от их имитации. Она приготовила еду и съела её медленно, без вкуса и без отвращения. После ужина она вымыла посуду и сразу убрала её, не оставляя на потом. Этот жест не был возвращением контроля, он был просто завершением.

Перед сном она легла и закрыла глаза, не подводя итогов. Мысль о том, что сегодня она снова пыталась действовать «как раньше», возникла и не стала самообвинением. Это было наблюдение за процессом, который теряет опору. Сон пришёл тихо, оставив ощущение дня, в котором право ещё заявляет о себе, но всё чаще оказывается невозможным к применению – не потому, что ей отказали, а потому что оно больше не находит отклика ни внутри, ни снаружи.

Глава 23

Пакет с продуктами всё ещё стоял у стены, хотя она уже не помнила, когда принесла его сюда. Он не мешал проходу и не бросался в глаза, но каждый раз, проходя мимо, она отмечала его присутствие как незавершённое действие. Не ошибку – именно незавершённость. Пакет был знаком заботы, лишённым адресата, и от этого казался особенно тяжёлым, хотя внутри почти ничего не осталось.

Она остановилась рядом и присела на корточки, не прикасаясь. Пластик был слегка смят, ручки вытянулись, как будто их держали слишком долго. Этот след использования больше говорил о прошлом жесте, чем о содержимом. Она выпрямилась и прошла дальше, не решив, что с ним делать. Решение больше не было обязательным продолжением взгляда.

В комнате было тихо, но не так, как бывает ночью. Эта тишина существовала днём, между звуками, не перекрывая их. Где-то за стеной двигалась мебель, сверху кто-то прошёл, внизу хлопнула дверь. Эти шумы не собирались в фон и не требовали участия. Они проходили сквозь пространство, не задерживаясь.

Она села за стол и положила руки на поверхность, ладонями вниз. Дерево было прохладным. Раньше прикосновение к предметам вызывало немедленную проверку: нужно ли что-то поправить, передвинуть, довести до порядка. Сейчас поверхность оставалась просто поверхностью. Руки лежали неподвижно, и это неподвижное положение не требовало оправдания.

Мысль о том, что можно было бы кому-то позвонить, возникла не как желание, а как остаточный рефлекс. Не адрес, а форма. Она попыталась уточнить, кому именно, и обнаружила, что уточнение не складывается. Имя не появлялось. Мысль осталась обобщённой и потому не реализуемой. Она позволила ей исчезнуть.

Телефон лежал в ящике, и она знала об этом, не проверяя. Само знание больше не запускало движение. Раньше отсутствие контакта ощущалось как пауза, требующая заполнения. Теперь пауза оставалась паузой, не превращаясь в задачу.

Она подошла к окну и посмотрела вниз. Во дворе кто-то выносил мусор, кто-то разговаривал по телефону, кто-то шёл быстро, почти бегом. Эти движения не вызывали сравнения. Раньше она автоматически искала бы в них подтверждение – спешку, необходимость, вовлечённость. Сейчас чужая активность не служила ориентиром.

Возвращаясь от окна, она снова прошла мимо пакета. На этот раз она наклонилась и взяла его, перенесла ближе к кухне и поставила там, не разбирая. Это перемещение не было решением, скорее отсрочкой. Жест состоялся, но не завершил процесс. Она отметила это спокойно.

Внутри появилось знакомое напряжение, но оно было слабее, чем раньше, и быстрее рассеивалось. Оно больше не требовало немедленного выхода в действие. Тело, как будто привыкшее к постоянной реализации, начинало допускать паузы без компенсации.

Она села и некоторое время просто сидела, не глядя ни на что конкретное. Мысли возникали и исчезали, не образуя связей. Ни одна из них не становилась поводом для движения. Это отсутствие продолжения раньше воспринималось бы как сбой. Сейчас оно выглядело как состояние.

Когда она наконец встала, в этом не было ощущения начала. Движение произошло потому, что тело решило изменить положение. Она прошла на кухню, налила воды, сделала несколько глотков и оставила стакан на столе. Недопитое перестало быть знаком небрежности. Оно стало вариантом.

В этот день она несколько раз ловила себя на том, что ждёт внутреннего разрешения – страдать, вмешаться, предложить, объяснить. Разрешение не приходило. Не потому что его запретили, а потому что оно больше не находило основания. Право всё ещё существовало как идея, но каждый раз, когда она пыталась на него опереться, оно оказывалось пустым, не поддерживающим веса.

К вечеру она почувствовала усталость, не связанную с делами. Это была усталость от остановленных жестов, от движений, которые больше не завершались. Она легла раньше обычного, не считая это уходом. В темноте не возникло привычного вопроса, кому сегодня было труднее и где она могла бы быть полезной. Вопрос не сформировался.

Ночь пришла без перехода. В ней не было ощущения конца дня и не было начала нового. Время продолжало идти, не закрепляя за ней никакой функции, и в этом течении право на страдание окончательно потеряло форму действия, оставаясь только воспоминанием о жесте, который больше не знает, куда быть направленным.

Ночью она несколько раз меняла положение, не просыпаясь до конца. Тело искало удобство не через напряжение, а через перебор, как если бы прежний способ удерживать форму больше не работал. В одном из этих полупробуждений возникло отчётливое ощущение: что-то не завершено, но завершать нечего. Это ощущение не имело предмета и потому не требовало реакции.

Под утро сон стал плотнее, без провалов. Она проснулась без мысли о том, что нужно вставать. Глаза открылись, и день уже был. Не начинался – существовал. Это различие не оформилось словами, но было ясно телесно: время больше не нуждалось в точке старта.

Она прошла на кухню и увидела пакет там, где оставила его накануне. Он не раздражал и не тянул к действию. Она просто отметила его присутствие и пошла дальше. Налила воды, сделала несколько глотков, оставила стакан на столе. Движения складывались без внутреннего сопровождения, как если бы их выполнял не субъект, а само тело.

Телефон по-прежнему лежал в ящике. Она вспомнила о нём не как о средстве связи, а как о возможности быть втянутой. Эта возможность не показалась ни опасной, ни желанной. Она осталась нереализованной без усилия, как остаются вещи, к которым не тянется рука.

Днём она вышла из дома и прошла немного, не выбирая маршрут. Воздух был прохладным, и она застегнула куртку машинально. Люди проходили мимо, и их присутствие не формировало поля, в которое нужно было бы включиться. Никто не задерживал взгляд. Это отсутствие внимания не ощущалось как отвержение – скорее как нейтральность мира.

Она остановилась у перехода и пропустила несколько машин, хотя могла бы идти. Это ожидание не было паузой перед действием, оно существовало само по себе. Когда она всё-таки перешла, шаг не ускорился. Спешка утратила смысл, когда исчез адрес.

Вернувшись домой, она сняла куртку и повесила её неровно. Обычно такие детали вызывали бы желание поправить, довести до порядка. Сейчас она прошла мимо, не возвращаясь. Порядок перестал быть обещанием будущего движения.

Во второй половине дня она попыталась вспомнить, в какой момент раньше начиналось ощущение собственной значимости. Воспоминание не складывалось в эпизод. Оно распадалось на жесты: пакет, звонок, приготовленная еда, вовремя сказанное слово. Ни один из этих жестов по отдельности больше не удерживал значения. Без адресата они теряли вес.

К вечеру она почувствовала пустоту, но не ту, которая пугает. Это была пустота без требования заполнения. Она приготовила еду и съела её без вкуса и без отвращения. После ужина посуда осталась на столе, и это не воспринималось как недосказанность. Завершённость больше не была обязательной.

Перед сном она легла и долго смотрела в потолок. Мысль о праве возникла снова, но уже без прежнего напряжения. Право существовало как формула, утратившая применение. Не запрещённая, не отвергнутая – просто неработающая. В этом было что-то окончательное и при этом лишённое драматизма.

Ночь пришла спокойно. В темноте не было ожидания отклика и не было необходимости его создавать. Время продолжало идти, не требуя от неё роли, и она позволила этому течению остаться таким – без аргументов, без оправданий, без попытки снова занять место, которое больше не удерживалось ни болью, ни усилием.

Глава 24

Тишина в квартире перестала быть фоном и стала состоянием. Она не сгущалась и не разрежалась – просто присутствовала, как присутствует температура, если её не измерять. Она перемещалась по комнатам, не пересекая границ, и в какой-то момент стало ясно, что именно к ней тело подстраивается, а не наоборот.

Она прошла по коридору и остановилась у зеркала, не для того чтобы посмотреть на себя. Отражение оказалось там же, где и всегда, но взгляд не задержался. Лицо не требовало прочтения. Оно перестало быть сообщением. Она отвернулась без внутреннего комментария, как отворачиваются от предметов, утративших функцию.

На кухне она поставила чашку на край стола, не выравнивая. Этот небольшой риск падения не вызвал желания поправить. Предметы больше не нуждались в страховке. Она налила воды и выпила половину, оставив остальное. Стакан остался стоять, и в этом не было жеста – только прекращение.