СТРАДАТЬ – МОЕ ПРАВО ?!

На кухне закипал чайник, и она выключила его раньше, чем обычно, довольствуясь тёплой водой. Вкус снова оказался слабым, почти отсутствующим, и это не раздражало. Она стояла у раковины, глядя на отражение в окне, и пыталась понять, что изменилось за последние дни. Ответ не находился, и поиск постепенно сошёл на нет.

Телефон лежал в другой комнате, и она не проверяла его до вечера. Когда всё-таки взяла в руки, увидела пропущенный вызов от невестки. Время звонка было отмечено, но сообщения не было. Она перезвонила через несколько минут, и разговор состоялся без пауз: уточнили результаты, договорились, что конверт можно передать на следующем приёме, поблагодарили друг друга за информацию. Разговор закончился спокойно, без необходимости продолжения.

После этого она долго сидела, не меняя позы, слушая, как где-то в доме включается и выключается вода. Эти звуки складывались в ритм, не требующий внимания. Мысль о том, что теперь она знает больше, чем утром, не принесла удовлетворения. Знание само по себе оказалось нейтральным.

Вечером она вышла на балкон, несмотря на прохладу. Воздух был сухим, пах пылью и листвой, и этот запах не вызывал воспоминаний. Внизу проехала машина, фары скользнули по стенам, и свет исчез так же быстро, как появился. Она постояла ещё немного и вернулась внутрь, закрыв дверь без усилия.

Перед сном бумаги были убраны в папку, папка – в сумку. Всё снова заняло свои места. Лёжа в темноте, она думала о завтрашнем дне, который уже имел форму, но не имел содержания. Эта мысль не пугала. Она позволила ей остаться и закрыла глаза, чувствуя, как день окончательно отходит, не оставляя за собой ни вопроса, ни требования.

Глава 8

Утром она проснулась с ощущением, что что-то нужно сделать, но это ощущение не имело формы. Не было списка, не было пункта, к которому можно привязаться, только ровное внутреннее напряжение, как перед выходом из дома, когда уже оделась, но ещё не взяла ключи. Она полежала немного, позволяя телу проснуться без спешки, и отметила, что за окном кто-то громко разговаривает, смеётся, не снижая голоса, как будто утро не требует сдержанности. Этот смех был чужим и потому заметным.

На кухне она открыла шкаф и достала ту же кружку, что и всегда, но поставила её на другое место, ближе к краю стола. Это изменение не имело значения, и всё же она его заметила. Чайник закипел быстро, и она поймала себя на том, что слушает звук воды внимательнее обычного, как будто в нём могло появиться что-то новое. Ничего не появилось. Она налила воду, села и стала пить, не глядя в окно, хотя свет уже был ярким.

Телефон лежал там, где она оставила его вечером, и экран оставался тёмным. Она не проверила его сразу, решив, что сначала нужно поесть. Завтрак был простым и не вызывал интереса, но она съела всё, не оставляя на потом. Остатки еды всегда создают ощущение незавершённости. Она убрала со стола и вытерла поверхность, задержавшись на этом дольше, чем нужно, словно проверяя, действительно ли всё чисто.

Сегодня нужно было отнести документы, и это было единственным пунктом, который можно было обозначить. Она собрала папку, проверила, на месте ли конверт, и положила всё в сумку. Перед выходом посмотрела на себя в зеркало и подумала, что выглядит собранно. Это было важно не для других, а для неё самой. Внешний вид подтверждал внутренний порядок.

На улице было шумнее, чем в предыдущие дни. Машины сигналили, кто-то спорил у подъезда, и этот шум не складывался в единый фон, он дробился, требуя внимания. Она шла, стараясь не ускоряться, и чувствовала, как тело реагирует на каждое резкое звуковое движение. Возле остановки женщина громко объясняла что-то ребёнку, повторяя одни и те же слова, и это повторение неожиданно раздражало. Она прошла мимо, не оборачиваясь.

В учреждении, куда она пришла, пахло пылью и бумагой, не антисептиком. Этот запах был тяжёлым и сухим, и он сразу дал понять, что здесь не ждут эмоций. Она взяла номерок и села, держа сумку на коленях, не ставя её на пол. Люди вокруг переговаривались вполголоса, кто-то вздыхал, кто-то смотрел в телефон. Она смотрела на табло и отмечала, как меняются цифры, не соотнося их с собой.

Когда подошла её очередь, она встала без спешки и подошла к окну. Сотрудница приняла документы, пролистала их и задала уточняющий вопрос. Она ответила коротко, без пояснений. Вопросов больше не последовало. Бумаги вернули с отметкой, и процесс оказался завершённым быстрее, чем ожидалось. Она сказала «спасибо» и вышла, чувствуя странную пустоту от того, что действие, к которому она готовилась, заняло так мало времени.

На улице она остановилась, не зная, куда идти дальше. Дом был недалеко, но возвращаться сразу не хотелось. Она пошла вдоль улицы, не выбирая направление, и заметила, как в витрине магазина отражается её силуэт – ровный, без резких линий. Этот образ не вызвал ни удовлетворения, ни раздражения. Он просто был.

Она шла до тех пор, пока шум улицы не стал тише и не превратился в ровный гул, на который не нужно реагировать. Магазины сменились дворами, витрины – окнами с занавесками, и этот переход произошёл незаметно. Возле одного из домов кто-то вынес старый диван, поставив его у контейнеров, и ткань была выцветшей, с тёмными пятнами. Она задержала взгляд на этом предмете дольше, чем требовалось, отметив, как вещи оказываются вне дома, не будучи уничтоженными сразу.

Во дворе пахло сыростью и прелыми листьями. Запах был устойчивым, не случайным, и не вызывал желания уйти. Она села на скамейку, хотя поверхность была холодной, и положила сумку рядом. Люди проходили мимо, кто-то здоровался с соседями, кто-то говорил по телефону, и все эти маршруты пересекались, не образуя общей картины. Она чувствовала себя частью этого движения, но не его центром, и это ощущение не требовало корректировки.

Мысли возвращались к утреннему делу и к тому, как легко оно завершилось. Лёгкость не принесла удовлетворения. Она подумала, что раньше любое выполненное действие давало ощущение полезности, сейчас же результат растворялся сразу, как только был достигнут. Эта мысль осталась без оценки, как наблюдение за погодой.

Телефон завибрировал, и она достала его не сразу, позволив звуку стихнуть. Сообщение было от сына, короткое: всё нормально, спасибо. Она прочитала его и убрала телефон обратно, не отвечая. Слова не требовали ответа, благодарность была зафиксирована. Этот жест – не ответить – не был осознанным решением, он просто произошёл.

Через какое-то время она встала и пошла дальше, не возвращаясь тем же путём. Дорога вела мимо детской площадки, где несколько детей катались на самокатах, громко переговариваясь. Их голоса были резкими, живыми, и от этого хотелось ускорить шаг. Она прошла мимо, не оглядываясь, ощущая, как тело само выбирает темп.

Дома она поставила сумку на стол и сняла пальто, не развешивая его сразу. Комната встретила тишиной, не пустой и не тяжёлой, а нейтральной. Она подошла к окну, посмотрела вниз и увидела, как во двор въезжает машина, как открывается дверь, как кто-то выходит и сразу исчезает из поля зрения. Этот эпизод не имел продолжения, и в этом было что-то завершённое.

Она вспомнила сообщение и то, что не ответила. Мысль о возможном продолжении разговора не возникла. Она села, включила настольную лампу и открыла блокнот, пролистав несколько страниц. Записей добавлять не хотелось. Она закрыла его и отложила в сторону, оставив стол пустым.

Вечером она приготовила ужин и съела его без спешки. Вкус был нейтральным, и это соответствовало дню. Перед сном она выключила свет и легла, не прислушиваясь к дому. Сон пришёл быстро и так же быстро стал неглубоким, без образов. Она проснулась среди ночи, посмотрела в темноту и не почувствовала необходимости что-то менять. Тишина оставалась тишиной, и этого оказалось достаточно.

Глава 9

Утром она проснулась с ощущением тяжести в плечах, как будто накануне долго несла сумку и не заметила усталости вовремя. Она повернулась на другой бок, пытаясь найти положение, в котором напряжение ослабнет, но тело не отреагировало. Это было не больно, скорее неудобно, и она отметила это как сигнал, не придавая значения. Такие сигналы раньше легко вписывались в день и не требовали отдельного внимания.

На кухне она открыла окно, но тут же закрыла: с улицы тянуло холодом и запахом выхлопных газов. Чайник закипал дольше обычного, или ей так показалось, и она несколько раз проверила плиту, убеждаясь, что всё включено правильно. Когда вода наконец зашумела, этот звук не принёс привычного облегчения. Она налила чай, села за стол и некоторое время смотрела на поверхность, где остался слабый след от вчерашней кружки. След был почти незаметен, но она протёрла стол, чтобы не возвращаться к нему взглядом.

Телефон лежал там же, где она оставила его вечером. Она взяла его в руки и проверила сообщения, не ожидая увидеть что-то новое. Ничего не было. Она положила аппарат обратно и подумала, что сегодня нужно будет созвониться ближе к вечеру, просто чтобы уточнить, как идут дела. Эта мысль не сопровождалась внутренним толчком, она была нейтральной, как напоминание в календаре.

Она оделась и вышла, решив пройтись пешком до магазина. Утро было пасмурным, не холодным, но плотным, как если бы воздух удерживал движение. По дороге она заметила, что несколько витрин закрыты, на дверях висели объявления о ремонте. Эти объявления выглядели одинаково, менялись только даты. Она подумала, что ремонты всегда длятся дольше, чем обещают, и это никого не удивляет.

В магазине она взяла привычный набор продуктов, не задерживаясь у полок. Очередь была короткой, кассир молчал, и это устраивало. На выходе кто-то задел её плечом, извинился и пошёл дальше, не оборачиваясь. Она отметила это прикосновение, как отмечают случайный толчок в транспорте: без раздражения, но с фиксацией.

Возвращаясь, она увидела, как возле дома соседка разговаривает с кем-то по телефону, размахивая рукой. Голос был громким, слова неразборчивыми. Она прошла мимо, не здороваясь, и это тоже было отмечено: раньше она обязательно кивнула бы. Сегодня не возникло такой необходимости.

Дома она разложила покупки и села у окна, глядя на двор. Машины проезжали редко, дети не выходили играть, и пространство казалось выжидающим. Она подумала, что в такие моменты обычно звонила, чтобы заполнить паузу, но сегодня пауза не требовала заполнения. Она осталась сидеть, чувствуя тяжесть в плечах и ровное течение времени, которое не подталкивало ни к действию, ни к ожиданию.

Ближе к обеду она всё-таки взяла телефон и набрала номер, не проверяя, удобно ли сейчас говорить. Гудки шли долго, и она уже собиралась положить трубку, когда связь установилась. Голос на том конце был ровным, без напряжения, и это сразу задало разговору границу. Спросили о самочувствии, ответили так же коротко, без деталей. Она сказала, что зашла в магазин и может передать продукты, если нужно. Ответ прозвучал спокойно: ничего не требуется, всё есть. Пауза после этих слов была чуть длиннее обычной, но она не стала её заполнять. Разговор закончился без формальностей, как заканчиваются разговоры, в которых не ожидают продолжения.

После этого она долго стояла у плиты, не включая её, и смотрела на отражение окна в стекле духовки. Двор за стеклом был серым, ровным, без движения. Где-то далеко проехал автобус, и его звук дошёл приглушённым, как будто прошёл через несколько стен. Она подумала, что раньше такие звонки всегда оставляли след – либо облегчение, либо раздражение. Сейчас следа не было, только констатация.

Она решила выйти ещё раз, на этот раз без сумки, просто пройтись вокруг дома. Подъезд пах сыростью и чем-то металлическим, лифт не работал, и ей пришлось спускаться пешком. На лестнице кто-то оставил пакет с пустыми бутылками, и стекло тихо звякнуло, когда она задела его ногой. Этот звук был резким, неожиданным, и она остановилась, прислушиваясь, как он затихает. Ничего не последовало.

На улице было прохладно, но не холодно. Облака висели низко, и свет был рассеянным, без направлений. Она прошла до ближайшего перекрёстка и обратно, считая шаги, чтобы не ускоряться. У одного из домов мужчина чинил велосипед, ругаясь вполголоса, и это бормотание звучало живее любого разговора за последние дни. Она прошла мимо, не оборачиваясь.

Вернувшись, она села на кухне и снова почувствовала тяжесть в плечах. На этот раз она положила ладонь на шею и слегка надавила, как будто проверяя, действительно ли это ощущение существует. Оно не усилилось и не ослабло. Тело подтверждало своё присутствие, не предлагая объяснений.

Вечером она приготовила простую еду и съела её, не торопясь. За окном стемнело, и в соседнем доме зажглись окна, одно за другим. В каждом окне происходило что-то своё: кто-то ходил по комнате, кто-то сидел неподвижно, кто-то закрывал шторы. Эти сцены не складывались в историю, они просто существовали рядом.

Перед сном она убрала телефон в ящик стола, не как меру, а как удобство, чтобы не мешал. Лёжа в темноте, она снова подумала о том, что день прошёл без ошибок. Эта мысль пришла автоматически и так же автоматически осталась. Тяжесть в плечах не исчезла, но и не мешала заснуть. Ночь наступила тихо, без перехода, и она позволила ей случиться, не ожидая ни облегчения, ни сигнала к действию.

Глава 10

Она проснулась среди ночи и не сразу поняла, который час, потому что в комнате было одинаково темно и тихо. Часы на стене светились бледными цифрами, и она отвернулась, не желая знать точное время. Знание не помогло бы уснуть быстрее. Она лежала, прислушиваясь к телу, отмечая тяжесть в плечах и неглубокое дыхание, и пыталась не вмешиваться в это состояние, как не вмешиваются в погоду, если от неё ничего не зависит.

Сон вернулся не сразу. Когда она всё-таки задремала, пробуждение было резким, как будто кто-то дёрнул за край одеяла. Утро пришло без перехода, и она встала, не чувствуя усталости и не чувствуя бодрости. На кухне было прохладно, пол холодил ступни, и она задержалась на этом ощущении дольше обычного, словно проверяя, насколько оно реально. Чайник поставила машинально и отошла к окну, не открывая его, только глядя на двор, где уже шли люди, не поднимая глаз.

Сегодня был день приёма. Она знала это с вечера и не проверяла календарь, потому что дата закрепилась сама. Сборы заняли меньше времени, чем раньше. Бумаги лежали в папке, сумка стояла на привычном месте, одежда была выбрана без колебаний. Это отсутствие колебаний не радовало, но и не настораживало. Оно просто экономило время.

По дороге она ехала молча, не включая радио. Машины вокруг двигались плотным потоком, и сигналы звучали чаще обычного. Этот шум не раздражал, он существовал как фон, на который не нужно отвечать. В какой-то момент она поймала себя на том, что не прокручивает в голове возможные разговоры и ответы. Раньше это происходило автоматически. Сейчас пространство внутри оставалось пустым.

В поликлинике она пришла раньше и снова села у стены, на пластиковый стул. Стул был холодным, и она не стала менять место. Люди заходили и выходили, двери открывались, закрывались, и всё это происходило без её участия. Она смотрела на дверь кабинета, но взгляд не задерживался. Когда подошли сын и невестка, она поднялась и поздоровалась, не делая шага вперёд.

Они стояли рядом, и это «рядом» выглядело устойчивым. Разговор шёл между ними, короткими фразами, без уточнений. Она слышала слова, но не включалась, и это оказалось неожиданно легко. Когда назвали фамилию, невестка первой направилась к двери, и на этот раз она не замешкалась. Она сказала, что подождёт здесь, и никто не стал возражать. Это решение было принято без обсуждения, как будто так и должно было быть.

Оставшись одна, она села и сложила руки на коленях. В коридоре пахло чем-то сладким, не медицинским, и она не стала выяснять, откуда идёт этот запах. Время снова растянулось, но теперь в этом не было напряжения. Она ждала, не рассчитывая на результат и не готовясь к словам. Ожидание стало формой присутствия, лишённой прежнего смысла, и это ощущалось ясно и спокойно.

Когда дверь кабинета открылась, она подняла голову не сразу, позволив движению случиться без её участия. Сначала вышел врач, не глядя по сторонам, потом показалась знакомая фигура. Они остановились у стены, наклонившись друг к другу, и несколько слов были сказаны так тихо, что разобрать их было невозможно. Она уловила только интонацию – ровную, деловую, без напряжения. Это было не разговором о кризисе, а обменом информацией.

Она подошла ближе, не ускоряя шаг, и поздоровалась. Ответ был вежливым, но коротким. Невестка держала папку, прижимая её к себе, как держат вещь, за которую отвечают. Она отметила этот жест и не прокомментировала. В словах, которые прозвучали дальше, не было ничего нового: обследование продолжается, динамика есть, нужно наблюдать. Эти фразы она уже слышала раньше, и они не требовали реакции.

По дороге к выходу разговор снова шёл не с ней. Она шла рядом, чувствуя, как меняется собственный темп – шаги стали короче, движения аккуратнее. Это не было уступкой, скорее настройкой под другое расстояние. У дверей она остановилась и сказала, что тогда созвонятся позже. Слова прозвучали правильно и не повисли в воздухе. Никто не стал добавлять ничего лишнего.

На улице было шумно, машины стояли плотной полосой, и выхлоп смешивался с запахом мокрого асфальта. Она задержалась на тротуаре, позволяя им уйти вперёд, и не последовала за ними сразу. Этот выбор не сопровождался мыслью, он просто произошёл. Она посмотрела вслед, не ожидая, что кто-то обернётся.

Домой она шла пешком, хотя могла поехать. Шум постепенно рассеивался, и в одном из дворов пахло свежей краской. Этот запах был резким и временным, как отметка о чьём-то ремонте, который закончится и исчезнет. Она прошла мимо, не замедлив шаг.

В квартире было тихо и прохладно. Она поставила сумку у двери и не стала сразу разбирать её. Села на край стула, потом встала, прошла на кухню и налила себе воды. Вкус был нейтральным. Она выпила, поставила стакан в раковину и не вытерла капли, оставив их на поверхности.

Мысль о том, что сегодня она ничего не сказала лишнего и ничего не сделала напрасно, пришла без усилия. Эта мысль больше не приносила удовлетворения, но и не вызывала сопротивления. Она просто фиксировалась, как фиксируется уровень шума или температура воздуха.

Вечером она не стала никому звонить. Телефон остался лежать там, где она его оставила, и это не требовало контроля. Перед сном она открыла окно, впуская холодный воздух, и не закрыла его сразу, позволяя комнате остыть. Лёжа в темноте, она слушала уличные звуки и не пыталась придать им значение. День закончился так же ровно, как начался, не оставив следа, который нужно было бы разбирать.

Глава 11

Решение пришло утром и не показалось решением. Оно оформилось как последовательность действий: встать, одеться, зайти в магазин, сварить суп. Она не обсуждала это с собой, потому что обсуждение всегда оставляет место сомнениям. После обследования нужно есть. Это знание было старым и надёжным, не требующим подтверждений.

В магазине она выбрала продукты тщательно, без излишков. Курица была свежей, овощи – без повреждений, зелень – плотной, не вялой. Она поймала себя на том, что проверяет каждую мелочь внимательнее обычного, как будто от этого зависит результат. Продавец предложил пакет покрепче, и она согласилась. Пакет действительно оказался удобнее.

Дома она готовила медленно, не торопясь. Вода закипела, шумно, и она сняла пену, как делала всегда. Запах постепенно заполнил кухню, тёплый, нейтральный, не праздничный. Она попробовала бульон, добавила соли и снова попробовала, добиваясь привычного вкуса. Этот вкус был знакомым и правильным. Она выключила плиту и накрыла кастрюлю крышкой, давая супу настояться.

Пока всё остывало, она привела кухню в порядок. Вытерла стол, убрала ножи, сложила тряпки. Каждое движение было на своём месте, и это давало ощущение завершённости. Она перелила суп в контейнер, плотно закрыла крышку и положила его в сумку, проверив, не протечёт ли. Поверх контейнера положила полотенце, хотя в этом не было необходимости.

Перед выходом она написала короткое сообщение: «Я привезу суп, это ненадолго». Формулировка показалась достаточно корректной. Она не стала ждать ответа, потому что паузы иногда искажают смысл. Лучше было действовать.

Дорога заняла меньше времени, чем она ожидала. Она ехала молча, не глядя в телефон, и отмечала, как ровно движется транспорт, как люди входят и выходят, не задерживаясь. Сумка тянула руку вниз, и это ощущение было конкретным, почти успокаивающим. Вес имел значение.

У дома она поднялась быстро, без остановок. Звонок в дверь прозвучал тише, чем обычно, или ей так показалось. Открыли почти сразу. Она поздоровалась и подняла сумку, обозначая цель визита, не произнося её вслух. В прихожей было чисто, без запахов, и это сразу бросилось в глаза.

Ответ прозвучал вежливо и спокойно. Слова были правильными и благодарными. Сказали, что всё уже приготовлено, что сейчас не нужно, что спасибо за заботу. Тон не оставлял места для продолжения. Она кивнула, не споря и не уточняя. Контейнер остался в сумке, и это было заметно сразу, как физическое несоответствие жеста и результата.

Она сказала, что понимает, и добавила, что тогда передаст в другой раз. Эти слова повисли на секунду и тут же исчезли, не будучи подхваченными. Прощание заняло меньше минуты. Дверь закрылась мягко, без щелчка, и в подъезде стало тихо.

Спускаясь по лестнице, она почувствовала, как тяжесть в плечах усилилась, словно вес сумки переместился выше, ближе к шее. Она не стала менять руку и не останавливалась, чтобы передохнуть. Это ощущение было неприятным, но знакомым, и она приняла его как часть пути.

На улице она остановилась на секунду, вдохнула холодный воздух и пошла дальше, не меняя темпа. Суп оставался тёплым, и это тепло ощущалось сквозь ткань сумки, как напоминание о том, что всё было сделано правильно, даже если оказалось ненужным.

Она шла домой пешком, хотя обычно в такие моменты выбирала транспорт, и это решение не требовало объяснений. Улица была шумной, но шум не задевал, он проходил мимо, не цепляясь. Сумка тянула руку вниз, и она несколько раз ловила себя на желании переложить её в другую, но не делала этого, словно проверяя, насколько долго сможет не менять положение. Тепло от контейнера постепенно ослабевало, и вместе с ним исчезало ощущение цели.

У дома она остановилась, не сразу входя в подъезд. Кто-то вышел навстречу, быстро, не поднимая глаз, и дверь закрылась за ним автоматически. В этом движении не было внимания к ней, и это показалось показательно. Она вошла следом, поднимаясь по лестнице без спешки. На площадке пахло чистящим средством и чем-то сладким, возможно, из соседней квартиры. Этот запах был чужим и устойчивым, не имеющим к ней отношения.

Дома она поставила сумку на пол и не стала сразу её разбирать. Сняла пальто, повесила его аккуратно и осталась стоять, чувствуя, как плечи ноют сильнее, чем утром. Она положила ладонь на шею, надавила чуть сильнее обычного и убрала руку, не ожидая облегчения. Тело фиксировало отказ дольше, чем мысли.

Она достала контейнер, поставила его в холодильник, не переливая и не пробуя. Крышка закрылась плотно, и это было важно. Суп должен был сохраниться, даже если сейчас он никому не нужен. Она вытерла полку, на которую поставила контейнер, и закрыла дверцу, задержав руку на ручке на секунду дольше, чем требовалось.

Мысль о том, что всё сделано правильно, вернулась почти автоматически. Она позволила ей остаться, не проверяя, что именно за ней следует. Правильность не нуждалась в подтверждении, она существовала сама по себе. При этом плечи продолжали тянуть вниз, и это несоответствие не требовало немедленного разрешения.

Она села за стол, не включая свет, и некоторое время смотрела в окно, где начинало темнеть. Во дворе кто-то разговаривал, голоса звучали приглушённо, без акцентов. Эти разговоры происходили параллельно, не пересекаясь с её днём. Она отметила, что раньше в такие моменты обязательно звонила или писала, чтобы не оставаться в тишине. Сегодня такой необходимости не возникло.

Позже она убрала со стола, хотя ничего не доставала, и вымыла руки, задержав их под тёплой водой. Тепло было слабым и не приносило облегчения. Она выключила кран и вытерла ладони полотенцем, аккуратно, как всегда. Вечер не требовал продолжения.

Лёжа в постели, она снова почувствовала тяжесть в плечах, теперь более отчётливую, чем днём. Это ощущение не переходило в боль, но и не ослабевало. Она лежала, не меняя положения, и думала о том, что завтра суп можно будет разогреть и съесть самой. Эта мысль не вызвала ни иронии, ни сожаления. Она просто зафиксировалась, как следующий шаг в цепочке действий, которые продолжаются даже тогда, когда их больше некому передать.