Хроники Меланхолии, или Искусство быть здесь

Старик занес руку, чтобы швырнуть осколок своего наследия в общую могилу техники.

Фен двинулся не спеша. Он не побежал. Он просто встал и оказался рядом в тот момент, когда рука инженера уже пошла в замах.

— Красивая штука, — сказал Фен тихо, не пугая. — Ручная гравировка? Видно, любовь.

Инженер вздрогнул, обернулся. Его глаза были мутными от слез. — Любовь? — его голос скрипел, как несмазанная шестерня. — Любовь не платят по счетам. Это брак. Ошибка. Хлам.

— Хм, — Фен протянул руку, не требуя, а просто предлагая. — Можно?

Старик, ошеломленный, молча положил теплый еще от его ладони кристалл в протянутую руку.

Фен не был магом в понимании Логиков. У него не было жестов, формул или кристаллов-посредников. Его дар был тише. Он был похож на умение найти единственную точку равновесия в шаткой конструкции, услышать ту ноту, от которой зазвенит все стекло в доме. Он взял кристалл не в кулак, а положил на раскрытые ладони, как маленькую птичку. Он не смотрел на него. Он смотрел сквозьнего, в то невидимое поле напряжений, ту мелодию диссонанса, что заставила матрицу сломаться.

Он начал напевать. Не песню, даже не мелодию. Просто ряд чистых, очень тихих звуков, похожих на звон разной толщины стеклянных стержней. Его пальцы не двигались. Но казалось, что они вибрируютв такт этому напеванию. Он искал. Искал ту самую фальшивую ноту в коде кристалла, тот сбой, который привел к трещине.

И нашел. Это было не исправление. Это было… напоминание. Фен не чинил матрицу. Он на миг вернул ее в состояние докатастрофы. В состояние чистоты замысла.

Кристалл в его ладонях вспыхнул. Не ярко, не для освещения. Он вспыхнул изнутри ровным, теплым, медовым светом. На секунду трещина перестала быть раной, стала просто узором, частью дизайна. Внутри света заплясали крошечные, геометрические тени – призраки вычислений, которые он когда-то мог выполнять.

Свет погас через три секунды. Кристалл снова стал просто красивым осколком с трещиной.

Но лицо инженера преобразилось. Это было не ликование. Это было прощание. Он увидел не брак. Он увидел то, во что вложил душу, в момент его совершенства. Его горе не исчезло, но потеряло свою горечь. Оно стало светлой, благородной печалью.

— Спасибо, — прохрипел старик, забирая кристалл обратно. Он уже не собирался его швырять. Он бережно положил его обратно в бархатный футляр. — Он… он был красивым, да?

— Очень, — кивнул Фен. — И послужил хорошо. Все имеет свой срок.

Он не стал ждать благодарностей. Он развернулся и пошел прочь, оставляя старика наедине с его отречением, которое теперь больше походило на ритуал. Фен не исправил мир. Он просто сделал в нем одну невыносимую вещь – выносимой. И для него этого было достаточно.

Таверна «Последний Приют» оправдывала свое название лишь отчасти. Приютом она была для тех, кому некуда больше идти, но «последним» не являлась – после нее была только холодная улица. Это было длинное, низкое помещение, пропахшее дешевым пивом, кислыми щами и немытой давностью. Воздух здесь был густым и вялым, как желе.

Люди сидели за столами, не разговаривая. Они пили методично, без радости, как принимают лекарство. Их «Эхо» было приглушенным, спящим – смесь усталости, привычной тоски и той самой пустоты, что оставалась после ежемесячной сдачи эмоционального налога. Это место было буферной зоной между шумом дня и кошмаром ночи.

Фен сидел в своем привычном углу, в тени опорной балки. Перед ним стояла пустая глиняная кружка. Он достал свою виеллу – инструмент, похожий на приземистую лютню с короткой шейкой. Дерево ее было темным от времени и прикосновений, гриф отполирован до блеска. Он начал настраивать ее, вращая колки, щипля струны и прикладывая ухо к деке. Звуки были тихими, скорее тактильными, чем слышимыми.

Хозяин, толстый, лысеющий мужчина с лицом заправского мельника, подошел, вытирая руки о грязный фартук.

— Опять твое мычание, Фенрир, — проворчал он, но беззлобно. В его голосе была усталая покорность. — У нас лицензия на нейтральную атмосферу. Никакого несанкционированного эмоционального воздействия. Хочешь играть – иди в парк к сумасшедшим.

— Я и не буду играть, Гарт, — улыбнулся Фен, не отрываясь от инструмента. — Струны отсырели. Просто проверю, не рассохлась ли дека. Да и… — он ткнул большим пальцем в воздух, — тишина здесь какая-то густая. Воздух не двигается. Инструмент такого не любит.

Гарт фыркнул, но не стал спорить. Он знал Фена. Знавал его и раньше, еще до того, как таверна стала «нейтральной зоной». Он махнул рукой и поплелся за стойку.

Фен закончил настройку. Он положил пальцы левой руки на лады, а правой – извлек одну-единственную ноту. Чистую, высокую, печальную. Ноту «ля». Она прозвучала, заполнила угловой тупик звука и растаяла.

Ничего не изменилось. Никто не обернулся.

Но Фен видел. Видел, как пожилая женщина у дальнего окна, безучастно смотревшая в потускневшее стекло, вдруг вздрогнула. Не всем телом. Только плечом. Ее рука, лежавшая на столе, непроизвольно сжалась в кулак, потом разжалась. Она медленно повернула голову и посмотрела на свои ладони, покрытые сетью тонких морщин и коричневых пятен. В ее глазах, всего на секунду, мелькнуло не понимание, не радость – удивление. Как будто она впервые за долгие годы вспомнила, что у нее есть руки. Что эти руки когда-то что-то держали, лепили, гладили.

Звук умер. Удивление в глазах женщины погасло, сменившись привычной апатией. Она снова уставилась в окно.

Но Фен поймал момент. Миг пробуждения. Он не изменил ее жизнь. Он просто напомнил ей, что она жива. И для него, «ловца моментов», это была самая ценная добыча.

Он тихо убрал виеллу в чехол, сделанный из потертой кожи. Его работа здесь была закончена.

На улице, у дверей Академии Квинтэссенции, стояла та самая доска объявлений, оклеенная пергаментом с казенными штампами. Фен скользнул взглядом по строчкам, не особо надеясь. «Требуется лаборант для опытов с кристаллизацией… Ищется переписчик с каллиграфическим почерком…»

И тут его взгляд наткнулся на другой лист. Бумага была плотнее, шрифт – более строгим.

«ЭКСПЕДИЦИЯ за Северные Пределы.

Требуется опытный проводник, знакомый с аномальными зонами (Слепые Ущелья, Лес Шепчущих Корней). Опыт выживания в дикой местности приоритетнее академических степеней. Контракт временный, оплата по результатам. Заинтересованным обращаться в Канцелярию Совета Логиков, к магистру Аргусу.»

Рядом с текстом был нарисован портрет – худощавое, аскетичное лицо с коротко стриженными седыми волосами, тонкими губами и глазами, которые даже на чернильном наброске казались ледяными и не допускающими возражений.

Фен покачал головой, и на его губах играла легкая, ироничная улыбка. «Охотники за призраками, — подумал он. — Идут с картами и приборами туда, где карты сворачиваются в трубочку, а приборы сходят с ума. Ищут сокровища в местах, где самое ценное – это тишина, которую они своим присутствием и разрушат».

Он уже было отвернулся, решив, что это не его история, как вдруг по широкой белокаменной лестнице Академии спустились двое.

Парень. И девушка.

Парень шел первым. Высокий, подтянутый, в темном, безупречно сидящем камзоле с высоким воротником. Его осанка кричала о дисциплине, каждый шаг был отмерен. Лицо – бледное, с острыми скулами – было маской холодной, сдержанной уверенности. Но Фен, привыкший читать не лица, а позы, увидел другое. Напряжение в плечах, будто он нес невидимый груз. Взгляд, устремленный не на мир вокруг, а на какую-то внутреннюю, невидимую другим цель. Этот парень был похож на идеально заточенный клинок, но Фен чувствовал, что клинок этот направлен против своего же владельца. В его ауре (если это можно было так назвать) читалась не сила, а жажда. Ненасытная, сухая жажда доказать что-то – миру, другим, себе. «Мальчик-стена, — мысленно обозначил его Фен. — Выстроил вокруг себя крепость из формул и амбиций. И теперь боится из нее выйти».

А потом его взгляд упал на девушку.

Она шла на несколько шагов сзади, будто не решаясь идти рядом. Хрупкая, почти прозрачная на фоне массивных колонн. Темные волосы были небрежно собраны, выбившиеся пряди липли к вискам. Она съеживалась, будто от холода, хотя день был теплым. Ее большие серые глаза метались по сторонам, не фокусируясь ни на чем, и в них читался такой животный, всепоглощающий ужас, что Фен физически ощутил его, как удар тупым предметом в солнечное сплетение.

Он не был эмпатом, как она. Он не чувствовал ее чувств. Но он видел рисунок ее боли. Она была похожа на прекрасный, сложнейший витраж, который кто-то взял и с силой ударил молотком. Осколки еще держались в свинцовых переплетениях воли, но каждый из них резал ее изнутри, и через эти трещины в нее врывался шум всего мира. Она не просто слышала эмоции. Она тонула в них.

«Девочка-буря, — понял Фен с внезапной, щемящей ясностью. — Внутри нее бушует ураган, а ей говорят, что нужно быть тихим фонтаном в парке».

Он видел, как парень обернулся, что-то сказал ей сухим, деловым тоном. Девушка кивнула, не глядя ему в глаза, и этот кивок был полон такой покорности отчаянию, что Фена передернуло.

Они прошли мимо, даже не заметив его, затерянного в тени арки. Мальчик-стена и девочка-буря. Их вели в самое сердце тишины, чтобы, как он теперь понимал, глядя на объявление об экспедиции, найти некий «Исток» и, скорее всего, приручить его, заключить в кристалл, обезвредить. Разорвать.

Он стоял еще какое-то время, глядя им вслед, пока они не скрылись за углом. В ушах у него отдавался несуществующий звон – отголосок той самой ноты «ля», которую он извлек в таверне. И образ разбитого витража в глазах девушки.

Вернувшись в «Последний Приют» уже ближе к вечеру, Фен обнаружил на своем столе неожиданный сюрприз. Глиняная кружка была полна. Пар поднимался от горячего, темного, ароматного чая – не той бурды, что обычно тут подавали, а настоящего, пахнущего дымком и диким горным медом. Рядом лежала долька лимона.

Гарт, делая вид, что вытирает уже сияющую стойку, буркнул, не глядя на него:

— Задолжал уже на целую кружку. Решил, что лучше дать в долг, чем потом слушать, как у тебя живот урчит. Мешает нейтральной атмосфере.

Фен улыбнулся. Он понял. Это была не плата. Это была благодарность. За ту ноту. За тот миг пробуждения у окна. В этом жесте старого, уставшего тавернщика было больше жизни, чем во всей холодной эффективности Академии.

Он взял кружку, вдыхая пар, и достал из кармана смятый листок – то самое объявление об экспедиции, которое он все-таки отклеил от доски перед уходом.

Он смотрел на строгий шрифт, на портрет магистра Аргуса с ледяными глазами, и его мысли текли медленно, как густой мед.

«Девочка-буря и мальчик-стена. Их поведут ломать. Ломать то, чего не понимают. Мальчик будет ломать молотом логики. Девочка… ее, наверное, заставят ломать самой собой, своим даром. И они сломаются сами. Он – когда поймет, что его молот бесполезен против музыки мира. Она – когда не выдержит тяжести того, что ее заставят сделать».

Он отпил глоток чая. Он был обжигающим и прекрасным.

Фен не был героем. Он не лез спасать мир. Мир, по его мнению, спасался сам – маленькими актами доброты, тихими моментами понимания, кружкой чая, поданной в долг. Но иногда… иногда нужно было быть не героем, а садовником. Который видит два редких, хрупких ростка, которые вот-вот засохнут или будут вытоптаны, потому что их посадили не в ту почву и поливают не той водой.

Он вздохнул. Действительность его решений всегда была тихой и неоспоримой.

Он положил объявление на стол, разгладил его ладонью, и его взгляд стал твердым и решительным.

«Кто-то должен быть там, — подумал он, допивая чай до дна. — Кто-то должен показать им, что то, что они ищут разбить, не нуждается в починке. Что сила – не в том, чтобы остановить сердцебиение мира, а в том, чтобы научиться слушать его ритм и жить в такт ему. Или, на худой конец, просто не дать им покалечить друг друга по дороге».

Он аккуратно сложил объявление и сунул его в тот же карман, откуда достал. План созрел. Тихий, скромный, как и все, что он делал. Он станет их проводником. Не туда, куда хочет магистр Аргус. А туда, куда им нужно.

Фенрир, просто Фен, ловец моментов, встал, оставив на столе пустую кружку и медяк – больше, чем стоил чай. Он вышел на улицу, где уже спускались сумерки, окрашивая белый камень Академии в синеватые, печальные тона. В его походке не было ничего от решимости героя. Была лишь спокойная уверенность человека, который знает, куда идет, и зачем.

«Интересно, — последняя мысль мелькнула у него, прежде чем он растворился в вечернем городе. — Укоренятся ли ростки в новой почве?»

Глава 4

Зал Совета Логиков не был предназначен для вдохновения. Он был создан для оценки. И оценки беспощадной.

Стены, облицованные черным ониксом, поглощали свет, не оставляя теней. Единственным источником освещения был длинный, узкий стол из матового белого металла, за которым сидели пять старейшин. Их лица, подсвеченные снизу холодным сиянием голографических интерфейсов, казались парящими в темноте бесплотными масками. Воздух был стерилен, лишен запахов, и лишь легкий гул систем вентиляции напоминал о том, что это помещение — живое, дышащее, как механический зверь.

Кай Логан стоял по стойке «смирно» на расстоянии трех метров от стола, чувствуя, как его собственное отражение в полированном ониксе выглядит маленьким и незначительным. Он только что закончил свой доклад. Не эмоциональную речь, а сухой, выверенный отчет, подкрепленный извлеченным из фолианта Элиаса Вентиса вкладным листом, который теперь лежал перед старейшиной Гором.

— Таким образом, — заключил Кай, сжимая руки за спиной, чтобы скрыть легкую дрожь в пальцах, — теоретические выкладки Вентиса, хотя и облечены в ненаучную, аллегорическую форму, коррелируют с рядом необъяснимых аномалий в фоновом энергополе за Северными Пределами. Гипотеза о существовании автономного геомагического «Узла» или «Источника» имеет право на проверку. Экспедиция позволит либо подтвердить его существование и оценить потенциал, либо опровергнуть, положив конец спекуляциям.

Тишина, последовавшая за его словами, была густой и тяжелой. Кай анализировал ее, как данные: «Задержка реакции 4.2 секунды. Признак обдумывания или неодобрения».

Первым заговорил старейшина Гор, мужчина с лицом высеченным из гранита и голосом, похожим на скрежет камней.

— Вентис, — произнес он слово, будто пробуя на вкус что-то горькое. — Его работы были изъяты из оборота не просто так. Человек был… нестабилен. Видел музыку в цифрах и духов в кристаллах. Тратить ресурсы на поиски его фантазий…

— Это не фантазии, — четко вставил Кай, нарушив протокол. Он не мог позволить им отмахнуться. — Это координаты. И аномальные показания. Даже если там нет «Сердца мира», там есть что-то. Что-то, что влияет на Эхо. Игнорировать это — нерационально.

Слева от Гора поднял голову другой старейшина — тот самый, с ледяными глазами и короткой седой стрижкой, чей портрет висел на доске объявлений. Магистр Аргус. Его взгляд, лишенный всякой теплоты, скользнул по Каю, будто сканируя его на предмет изъянов.

— Молодой Логан прав в одном, — сказал Аргус. Его голос был ровным, без интонаций, как дикторский текст. — Аномалия существует. И она представляет потенциальную угрозу. Неконтролируемый, самоподдерживающийся источник Эха? Это бомба замедленного действия. Если его сила вырвется на волю или, что хуже, будет использована кем-то не с нашей стороны… — Он не договорил, но смысл был ясен. — Цель экспедиции должна быть пересмотрена. Не поиск и изучение. Поиск и оценка угрозы. С последующей возможной нейтрализацией.

Кай почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. «Нейтрализация». Они говорили не о научном открытии, а об обезвреживании. Но сейчас главное было — получить санкцию. Получить корабль. Добраться до цели. А там… он разберется.

— Я готов возглавить научную часть оценки, — сказал Кай, делая ударение на слове «научная». — Мне потребуется полевая команда: специалист по живым аномалиям и опытный проводник.

Аргус медленно кивнул, не отрывая от него ледяных глаз.

— Вы возглавите полевые исследования, Логан. Я буду курировать миссию от имени Совета. Что касается команды… проводника мы найдем. А специалиста… — его губы растянулись в подобие улыбки, лишенной всякого тепла, — я думаю, мы его уже нашли.

Комната для вступительных испытаний напоминала лазарет. Белые стены, белый пол, яркий, режущий глаза свет, льющийся с потолка. В центре стоял стул. Неудобный, металлический, с прикрепленными к подлокотникам браслетами.

На Лиру надели подавители.

Это были тяжелые, холодные наручи из тусклого серого металла. Когда их защелкнули вокруг ее запястий, она почувствовала не боль, а удушье. Не физическое. Душевное. Как будто плотная, звуконепроницаемая вата обернула ее сознание, отрезав от мира. Шум чувств, вечный, неумолчный гул, на который она жаловалась, вдруг исчез. И наступила тишина. Но это была не та благословенная тишина, о которой она мечтала. Это была тишина склепа. Тишина одиночества в самой гуще толпы. Она чувствовала себя слепой и глухой.

Перед ней на столике лежал небольшой, идеально ограненный кристалл. Внутри него мерцала капля очищенной, стабилизированной эссенции — тусклый, ровный розоватый свет.

— Зажгите его, — сказал экзаменатор, пожилой логик с лицом, выражающим лишь профессиональную скуку. — Сконцентрируйтесь на кристалле. Используйте базовый канал связи, как описано в пособии.

Лира сглотнула комок в горле. Она смотрела на кристалл. Она пыталась «почувствовать» его, как чувствовала лес или боль Харлоу. Но ничего. Подавители работали безупречно. Она была отрезана от своего дара, как дерево от корней. Она пыталась вспомнить радость от теста в печи тети Марты, но воспоминание было плоским, безжизненным, как чужая книжная иллюстрация.

Она напряглась. Сжала кулаки внутри холодных наручей. Ее лоб покрылся испариной. Она хотела, чтобы кристалл зажегся. Отчаянно хотела. Чтобы доказать, что она может. Что она не просто дикарка, не просто «нестабильный источник».

Кристалл отозвался. Немного. Его внутренний свет чуть дрогнул, стал чуть ярче, на долю секунды сменив розовый на бледно-желтый. Потом снова угас до прежнего уровня. Это было жалкое, ничтожное усилие. Капля в море того, что она могла сделать без этих оков.

Экзаменатор вздохнул, поставил в своем пергаменте какую-то отметку.

— Нестабильная реакция. Крайне низкий потенциал контролируемой эмиссии. Неэффективно, — пробормотал он себе под нос. Затем поднял на Лиру глаза. — Вентис, вам назначен курс супрессивной терапии. Шесть месяцев базовых тренировок по блокировке нервных импульсов. Если показатели не улучшатся — академия будет вынуждена расторгнуть контракт. Вы — угроза окружающим и самой себе.

Слова прозвучали не со злобой, а с холодной, клинической констатацией факта. От этого было еще больнее. Лире казалось, что ее сейчас вырвет. Она была не просто неудачницей. Она была браком. Опасным браком.

Ее отвели в маленькую каморку для «ожидающих решения». Там не было окон. Только белая стена и та же мертвая тишина внутри наручей. Она сидела, уставившись в пространство, чувствуя, как надежда, что вела ее сюда, тает, как лед на горячей плите. Ее дар был проклятием. И даже здесь, в месте, где должны были учить контролю, его лишь хотели навсегда усыпить, похоронить заживо под слоем металла и дисциплины.

Она не знала, сколько прошло времени, когда дверь открылась. Она даже не подняла голову, ожидая, что за ней придут, чтобы отвести в общежитие для «терапии».

— Вентис?

Голос был мужским, молодым, и в нем не было ни капли сочувствия. Только деловитость. Лира медленно подняла глаза.

Перед ней стоял тот самый парень с острым лицом и холодными глазами, которого она мельком видела в коридорах. Тот, что шел с гордой осанкой, будто весь мир был его чертежной доской. Кай Логан. Она слышала это имя. Вундеркинд из низов. Человек-формула.

— Вы эмпат с Полей Меланхолии? — спросил он, не представляясь. Его взгляд скользнул по ее наручам-подавителям, и в его глазах что-то мелькнуло — не жалость, а расчет.

Лира кивнула, с трудом разжимая губы.

— Что с того? Здесь таких не любят, — вырвалось у нее, голос хриплый от сдерживаемых слез.

— Мне не нужна любовь, — отрезал Кай. Он сделал шаг вперед, и его тень упала на нее. — Мне нужен уникальный навык. Ваша… чувствительность. В полевых условиях, без этих, — он кивнул на наручи, — помех. Для экспедиции.

Лира замерла. Экспедиция? Ее? Туда, за Пределы?

— Я… я не прошла испытания. Я нестабильна, — пробормотала она, цитируя экзаменатора.

— Ваши «нестабильности» зафиксированы в черте города, где фоновый шум подавлен, — сказал Кай, словно зачитывал отчет. — В дикой местности, где Эхо течет свободно, ваши способности могут быть не недостатком, а инструментом. Сенсором. Я возглавляю экспедицию к аномальной зоне. Мне нужен кто-то, кто может чувствовать то, что не улавливают приборы. Это шанс доказать свою полезность не на учебных кристаллах, а в реальных условиях.

Он говорил не как о спасительной соломинке, а как о деловом предложении. Контракте. Но для Лиры, тонущей в безысходности, даже это было кислородом. Она посмотрела на тяжелые, холодные наручи на своих руках. Потом на решительное, непроницаемое лицо Кая. В его глазах она не видела спасения. Она видела использование. Но сейчас это было лучше, чем ничего. Лучше, чем медленное удушение в белых стенах Академии.

Она сделала глубокий вдох, ощущая, как металл впивается в кожу.

— Что мне нужно делать? — спросила она, и в ее голосе впервые за день прозвучала не апатия, а вызов.

Кай почти что улыбнулся. Почти.

— Готовиться к путешествию. И слушаться моих указаний в научных вопросах. Остальное… разберемся на месте.

Оранжерея, где Фена нашли Кай и Аргус, была осколком другого мира, замурованным в каменные задворки Аурелии. Стекло многих рам было разбито, железный каркас ржавел, но внутри бушевала жизнь, не признающая приказов об упорядочивании. Воздух был густым, влажным и пьянящим от запахов земли, цветущего жасмина и чего-то пряного, неуловимого. Здесь росли не декоративные кусты, подстриженные в идеальные сферы, а дикие, спутанные лианы, колючие кактусы причудливых форм и травы, чьи листья отливали серебром и медью.

Фен стоял на коленях у высокой грядки, руками, испачканными в черноземе, аккуратно окучивая корни какого-то растения с бархатными темно-фиолетовыми листьями. Рядом, на скрипучем плетеном кресле, дремал старый садовник, тот самый, что владел этой руиной. На его коленях лежала открытая книга, страницы которой пожелтели, как осенние листья.

Аргус вошел первым, и его безупречный серебристый мундир и холодная аура показались здесь таким же анахронизмом, как ледоруб в бане. Он сморщил тонкий нос, будто унюхав нечто неприятное.

— Фенрир? — произнес он, и в его голосе звучало нескрываемое презрение к этому месту и к человеку, копошащемуся в грязи.

Фен не обернулся. Он закончил окучивать куст, похлопал землю ладонью, словно успокаивая живого, и только тогда медленно поднялся, обтирая руки о холщовые штаны.

— Он самый, — сказал он спокойно. Его глаза, теплые и внимательные, встретились со взглядом Аргуса, скользнули по Каю, стоявшему чуть сзади, и вернулись к Аргусу. Он словно считывал их с первого взгляда. С Кая — напряженную целеустремленность и скрытую тревогу. С Аргуса — сталь, холод и глубоко запрятанную, почти угасшую боль.

— Нам нужен проводник в Слепые Ущелья и дальше, — отрезал Аргус, минуя любые формальности. — Говорят, ты бывал там и вышел живым.

— Бывал, — согласился Фен, его взгляд на мгновение стал отрешенным, будто он видел не их, а те самые темные расщелины. — А дальше? Что за «дальше»?

— Научная экспедиция, — ответил за него Кай, шагнув вперед. Его голос был ровным, профессиональным. — Мы исследуем аномалии в энергополе. Нам нужен человек, знающий местность и умеющий выживать в условиях, где техника отказывает.

Фен повернулся к нему, и в его глазах Кай увидел не страх и не алчность, а любопытство. Глубокое, как те самые ущелья.

— Научная, — повторил Фен, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая ирония. Он снова посмотрел на Аргуса, дольше, пристальнее. — Научная. Понятно.

Он помолчал, глядя на свои запачканные землей ладони, будто читая в них ответ.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но на моих условиях.

Аргус нахмурился. — Условия диктует Совет.

— Совет не бывал в Ущельях, — мягко парировал Фен. — Условия просты. Во-первых, на последнем отрезке пути — никаких ваших машин, никаких резервуаров с гудящей эссенцией. Они, как факелы в пороховом погребе. Во-вторых, в вопросах выживания на маршруте — мое слово закон. Вы можете спорить, но в итоге слушаетесь. Иначе я не отвечаю за то, чтобы вы все вышли оттуда, или вышли, оставшись в здравом уме.