Хроники Меланхолии, или Искусство быть здесь

Radoria Kodneus

Хроники Меланхолии, или Искусство быть здесь

Глава 1

Утро на Полях Меланхолии начиналось не с солнца, а с тишины. Вернее, с той ее разновидности, которую только Лира и могла счесть тишиной — с ровного, сонного гула земли, с ленивой дремоты трав, с мирного, никуда не спешащего биения сердца старого дуба за окном. Это был фон, басовый тон мира, и если Лира концентрировалась на нем, то более острые ноты — беспокойство соседской овцы, нетерпение жеребенка в загоне — отступали, становясь просто частью симфонии.

Сегодня она старалась изо всех сил.

Кухня тети Марты была маленьким царством тепла и упорядоченного хаоса. Воздух гудел от жара печи и был густ, как кисель, от запаха кислого теста, сушеных трав и воска от старой, вечно горящей свечи на полке. Лира месила очередной каравай, утопив пальцы в прохладной, податливой массе. Она не думала о магии. Она думала о том, как тесто тянется, как оно поскрипывает, как пахнет. Она растворялась в этом простом действии — и это было блаженством.

Ее спокойствие, ее легкая, непритязательная радость от хорошо выполняемой работы, вытекали из нее, как тепло от печи. Она не видела этого, но тетя Марта, похаживая у стола, украдкой крестилась. Вокруг рук Лиры воздух чуть серел, как жаркий воздух над камнями в зной. А тесто на столе поднималось не по дням, а по часам — ровно, пышно, без единого пузыря, и тончайшая, сахарная корочка уже начинала зарумяниваться на его боку, еще до того, как каравай отправился в огонь.

— С тобой, дитятко, даже хлеб святой получается, — прошептала старуха, и в ее голосе была благодарность, приправленная щепоткой суеверного страха.

Лира лишь слабо улыбнулась, не отрываясь от работы. «Тишина, — думала она. — Всего на несколько минут. Не чувствовать ничего, кроме тепла в ладонях и запаха. Как будто это и не дар вовсе, а просто… умение быть здесь».

Она почти добилась своего. Почти.

И тогда ее пронзило.

Это был не звук. Это было ощущение, будто в тихую, теплую воду ее сознания ударили острым, раскаленным докрасна гвоздем. Металлический, кислотный привкус страха ударил в язык. За ним — волна горя, такого острого и безысходного, что у Лиры перехватило дыхание. Она вскрикнула, отдернув руки от теста, как от огня. Ладони покрылись липким холодным потом.

— Лира? Что с тобой? — испуганно спросила тетя Марта.

Но девушка уже не слышала ее. Она слышала другое. Крики. Не громкие, а приглушенные, вырванные из глоток скорее отчаянием, чем силой. И над ними — ровный, безжизненный гул, знакомый до тошноты. Гул сифона.

Она выбежала из дома, даже не вытер руки об фартук. Ноги сами понесли ее по пыльной тропинке к ферме Харлоу, что стояла на отшибе. Ее собственный страх, липкий и холодный, смешивался с чужим, летящим навстречу, создавая в груди ураган из осколков стекла.

На лужайке перед покосившимся домом Харлоу уже было все кончено, и от этого было еще хуже. Двое стражников в серебристых, отлично сидящих мундирах Логиков стояли, безучастно наблюдая. Третий, с нашивкой капитана, держал в руках устройство, похожее на хрустального ската с длинным жалом-иглой. Это жало было прижато к виску старого Харлоу. Старик не сопротивлялся физически. Он просто стоял на коленях, его спина была неестественно прямой, а глаза, широко открытые, смотрели в никуда. Из его полуоткрытого рта вырывался беззвучный стон. От иглы к корпусу устройства тянулась тонкая струйка мерцающего, грязно-серого света — вытягиваемое, квант за квантом, его «Эхо». Его горе от неурожая. Его ярость на несправедливость. Его страх за будущее.

Жена Харлоу, Мабель, билась в истерике у ног другого стражника, но ее слезы и крики казались бутафорскими на фоне безмолвной агонии ее мужа. Ее эмоции были слишком хаотичны, слишком «грязны» для эффективного сбора. Их игнорировали.

Лира застыла на краю поляны. Ее охватило. Это был не просто страх. Это было разорение души. Она чувствовала, как из старика вытягивают само его нутро, оставляя лишь пустую, хрупкую скорлупку. Ее желудок свело судорогой. В ушах зазвенело.

Капитан, закончив, с легким щелчком отсоединил устройство. Харлоу беззвучно рухнул на бок, как тряпичная кукла. Его глаза оставались открытыми, но в них не было ничего. Ни страха, ни гнева. Ничего. Мабель завизжала и бросилась к нему.

— Следующий налог через лунный цикл. Приведите себя в порядок, — равнодушно бросил капитан, протирая кристалл устройства мягкой тканью. Его взгляд скользнул по полю и нашел Лиру.

Они узнали друг друга. Не по лицам — по отпечатку. Капитан был тем самым, кто год назад пытался «стабилизировать» ее во время приступа в лесу. А Лира была той самой нестабильной, дикой эмпаткой с Полей.

Капитан медленно, почти лениво направился к ней. Его сапоги беззвучно вдавливали мягкую землю.

— А вот и местная достопримечательность, — его голос был ровным, беззвучным, как скольжение лезвия. — Все еще собираешь грозы в своей голове, девочка?

Лира пыталась отступить, но ноги не слушались. Она чувствовала холодную, механическую пустоту, исходящую от него и его людей. Это было хуже, чем любая эмоция. Это была дырав мире.

— Я… я ничего не делала, — выдохнула она, и ее собственный голос показался ей жалким писком.

— Само твое присутствие здесь — нарушение, — капитан поднял сифон. Кристалл на его конце замерцал тусклым, голодным светом. — Несанкционированное эмоциональное поле. Угроза общественному порядку. Пора привести тебя в соответствие с нормами.

Жало направилось на нее. Лира увидела в нем свое отражение — искаженное, испуганное. И что-то в ней, долго сжимаемое, подавляемое, сорвалось с цепи.

Это не было осознанным. Это был крик. Крик ее души, загнанной в угол, переполненной чужим горем, своей болью, яростью на эту холодную, высасывающую жизнь машину перед ней. Она не выпустила заряд. Она разорвалась.

Мир содрогнулся.

Окна в доме Харлоу с треском вылетели, не разбиваясь, а рассыпаясь на миллионы мелких, тусклых осколков. Земля под ногами стражников внезапно превратилась в густую, вязкую трясину, засасывающую их сапоги по щиколотку. В хлеву взвыли коровы, и их мычание было полным животного, необъяснимого ужаса. Воздух зарядился статикой, от которой волосы на руках Лиры встали дыбом.

Капитан отшатнулся, но его лицо исказила не паника, а холодная, клиническая заинтересованность. Он нажал на сифон. Игла жадно всосала в себя клубящуюся вокруг Лиры бурю чувств — но лишь малую часть. Остальное било волнами, дикими, неоформленными, как ураган в бутылке.

— Интересно, — прокомментировал капитан, смотря на зашкаливающие показатели на корпусе устройства. — Коэффициент нестабильности за пределами шкалы. Не эффективно для сбора, но… — Он посмотрел на Лиру, и в его взгляде было то, с чем она сталкивалась всегда: смесь страха, брезгливости и жадности. — Ты — ходячая аномалия, девочка. Опасная. Но для правильныхлюдей… очень ценная. Запомнили ее, — бросил он своим людям, уже вытаскивающим ноги из грязи, которая снова стала обычной землей.

Они ушли, унося с собой кристалл с частицей ее паники. Лира стояла, дрожа всем телом, как в лихорадке. Ее руки горели. На ладонях оставались следы — не ожоги, а странные, бледные узоры, похожие на морозные цветы на стекле. Они пройдут через час. А чувство грязи — нет.

Она обернулась. Мабель обнимала своего мужа, который смотрел в небо пустым взглядом. Старик был жив. Но в нем не было ничего. И Лира чувствовала эту пустоту, как холодный сквозняк в собственной душе.

Она побежала. Не домой, к тете Марте, чье спокойствие она только что разрушила, а прочь, в единственное место, где могла спрятаться — в Шепчущий Лес.

Деревья приняли ее, сомкнув ветви над головой, как свод склепа. Она добежала до своего старого убежища — дупла в древнем, полузасохшем дубе, чьи корни уходили глубоко в землю, к самым тихим, спящим пластам. Залезла внутрь, сжалась в комок, прижала ладони к ушам.

«Заткнись, заткнись, заткнись, — молилась она про себя, не зная, к кому обращается. — Пожалуйста, просто заткнись».

Но Лес не заткнулся. Он заговорилс ней на своем языке. Она чувствовала неясную тревогу белки, прячущей орех выше по стволу. Немое, древнее терпение самого дуба, помнившего века. Легкую грусть увядающего папоротника у корней. И под всем этим — глухой, мощный гул самой земли, медленный и неумолимый, как течение магмы в глубине.

Она не могла отключиться. Она была открытой раной, в которую лился весь шум мира.

Слезы, горячие и бессильные, потекли по ее грязным щекам. Она вытащила из кармана платка смятый, засаленный документ — паспорт с печатью Академии Квинтэссенции в Аурелии. Она выиграла его в годовой лотерее для провинциалов, поддавшись минутной слабости и надежде. Надежде на излечение.

На пергаменте под ее именем тускло светилась казенная фраза: «Допущена к вступительным испытаниям по классу „Стабилизация полевых аномалий“».

Она смотрела на печать, стирая пальцем пятно от теста, и шептала сквозь рыдания, обращаясь к холодному, бездушному куску бумаги, как к единственному спасителю:

— Там… там есть ответ. Там научат контролю. Научат тишине. Там сделают меня… нормальной.

Она закрыла глаза, вжалась в шершавую древесину дуба, стараясь поймать его неторопливый, вечный ритм. Хоть на секунду. Хоть на мгновение.

— Или я сойду с ума, — тихо добавила она в полную, непроглядную, звучащую на тысячу голосов тишину леса.

Глава 2

ГЛАВА 2. КАЙ — ФОРМУЛА УСПЕХА

Если бы комната могла быть диагнозом, то каморка Кая Логана в общежитии для неблагородных студентов Академии Квинтэссенции была бы четким медицинским заключением: «Обсессивно-компульсивное стремление к порядку, осложненное острой амбициозностью».

Комната была меньше конюшни на ферме Харлоу. Но в этой конюшне царила безупречная, стерильная гармония. Стены, выкрашенные в безликий серый цвет, были голы, если не считать единственного полки из темного полированного дерева, на которой стояли ровно три ряда книг, корешки которых образовывали безупречный градиент – от темно-синего «Основы теургической термодинамики» до почти белого «Свод квантовых констант Эха, том VII». Кровать была застелена так туго, что по ней, казалось, можно было бы сыграть в теннис, а единственная складка на одеяле, неизбежная, была тщательно выровнена по оси симметрии.

Сам Кай стоял перед узким, как бойница, окном, за которым в предрассветной мгле угадывались геометрические тени Аурелии. Он не смотрел на город. Он смотрел сквозьнего, на отражение в черном, идеально чистом стекле. В его руках, застывших в воздухе на уровне груди, не было ничего. Но он видел нечто.

Его пальцы – длинные, тонкие, с коротко остриженными ногтями – двигались с хирургической точностью. Он описывал в воздухе сложные геометрические фигуры: пентаграммы, вписанные в неевклидовы гиперсферы, спирали, закручивающиеся по логарифмической зависимости. Каждый жест был отточен, выверен, лишен малейшего украшательства или эмоционального подтекста. Это был язык. Язык силы. Язык контроля.

«Инерционный демпфер… фаза смещения на 0.78 радиана… компенсация энтропийного всплеска через обратную связь по третьему контуру…»

В его голове стучал метроном расчетов. Никакой музыки, только ритм. Он репетировал. Сегодня – защита его диссертации «Оптимизация энергопотоков в городских резервуарах методом резонансной калибровки». Это был не просто академический труд. Это был его трамплин. Мост, который он строил годами, доска за доской, формула за формулой, через пропасть, отделявшую его – сына уборщицы из Нижнего Города, мальчика с вонючих мостков, что висели над Сточными каналами – от холодного, сияющего мрамора вершин Империи.

Он опустил руки. Движения в отражении тоже замерли. Его лицо – бледное, с острыми скулами и упрямым подбородком – было маской спокойствия. Только глаза, серые, как лед на стальной пластине, выдавали напряжение. В них горел не огонь вдохновения, а холодный, бездымный свет амбиции. Он не хотел славы поэта. Он хотел власти инженера над самой тканью реальности. Власти, которую нельзя оспорить, потому что она подтверждена математически.

Он повернулся от окна. Его взгляд упал на чертеж, лежащий на столе вместо скатерти. «Оптимизатор Потока» – сердце его диссертации. На пергаменте тончайшими линиями была вычерчена схема устройства, похожего на хрустальный цветок с вращающимися лепестками-резонаторами. Оно было красиво. Но красота его была красотой совершенной машины – где каждая шестеренка, каждый контур служили одной цели: максимальной эффективности.

Кай прикоснулся к чертежу кончиком пальца. Он вспомнил, как три года назад, воровав книги из закрытого фонда, он наткнулся на принцип резонансной калибровки. Это был тупиковый раздел, игрушка для теоретиков. Но он увидел в нем потенциал. Он провел сотни ночей за расчетами, питаясь черствым хлебом и дешевым чаем, игнорируя насмешки сынков аристократов, смотревших на него, как на странное, упрямое насекомое.

И вот сегодня он докажет им всем. Докажет, что логика сильнее происхождения. Что разум может обуздать даже хаос магии.

Он надел свой единственный хороший камзол – темно-синий, почти черный, с высоким, жестким воротником, который слегка натирал шею. Это был его доспех. Последний раз проверив безупречность своего отражения, Кай Логан вышел из своей комнаты, чтобы завоевать мир.

Зал Сферического Резонанса был одним из старейших в Академии. Его купол был выложен пластинами чистого серебра, усиливавшими любую магическую демонстрацию. Свет в него лился не снаружи, а излучался самим куполом – ровный, холодный, белый, как свет в операционной.

В центре зала, на низком подиуме, стоял Кай. Перед ним, полукругом, восседали семь старейшин Совета Логиков. Их лица, освещенные снизу голубоватым свечением голограмм с его данными, казались высеченными из того же мрамора, что и их кресла. Некоторые смотрели на него с отстраненным интересом, другие – с легкой скукой, протокольной вежливостью к выходцу из низов, который каким-то чудом дополз до этих дверей.

Кая это не смущало. Он чувствовалих взгляды, но обрабатывал их как данные: «Старейшина Гор. Повышенный сердечный ритм, возможно, следствие утреннего кофе. Старейшина Вейн. Внимание сфокусировано на схеме №4. Вероятность сложного вопроса – 67%».

Он говорил. Его голос звучал в идеальной акустике зала чистым, металлическим бархатом. Никаких лишних слов, никаких эмоциональных отступлений. Только факты, цифры, графики. Он демонстрировал работу модели на голограмме, показывая, как его Оптимизатор, встроенный в сеть городских резервуаров, повышает КПД перекачки и хранения эссенции на 15,8%. Цифра вспыхивала в воздухе, подкрепленная водопадом формул.

— Таким образом, — завершал он, — внедрение системы не только экономит до тридцати процентов сырого эмоционального сырья, но и значительно повышает стабильность энергосети, снижая риск спонтанных энтропийных коллапсов в густонаселенных районах.

Он закончил. Тишина в зале была настолько полной, что слышалось лишь едва уловимое гудение купола. Кай стоял неподвижно, сложив руки за спиной, ожидая вопросов.

Первые были техническими, уточняющими. Он отвечал мгновенно, цитируя наизусть параграфы и коэффициенты.

Потом поднялся старейшина Вейн. Старый, как сама Академия, с лицом, напоминающим высохшую кору дерева, и пронзительными, не по годам острыми глазами. Он был легендой. И кошмаром всех дипломников.

— Молодой Логан, — его голос был тихим, но прорезал тишину, как стальное шило. — Ваши расчеты… впечатляют. Элегантны, как шахматная задача. Вы превратили искусство магии в инженерное ремесло. Это достойно похвалы.

Кай кивнул, внутренне напрягаясь. За «но» он был готов.

— Но, — старейшина Вейн откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Позвольте старику задать наивный вопрос. Вы говорите об эффективности, о стабильности, о квинтах энергии. А что насчет… качества?

Кай нахмурился. — Качества, старейшина? Энергия либо есть, либо ее нет. Ее можно измерить.

— Можно, — согласился Вейн. — Но вот представьте. «Эхо» фермера, вспахавшего свое поле в тихой радости от хорошо сделанной работы. И «Эхо» того же фермера, выкачанное из него под страхом наказания за недоимку. В ваших единицах измерения это будет одно и то же число квинтов. Но в них… — он сделал паузу, подбирая слово, — разная тональность. Разный… вкус. Ваш Оптимизатор, он ведь смешивает все потоки в один, выравнивая, усредняя. Не потеряем ли мы нечто важное в этом усреднении? Не превратим ли живую, пусть и хаотичную, симфонию в… ровный, монотонный гул?

Вопрос повис в воздухе. Он был не о математике. Он был о философии. О том, что Кай презирал больше всего – о сантиментах, о субъективизме, о бессмысленных категориях вроде «вкуса» энергии.

Кай ощутил, как по его спине пробежала холодная змейка гнева. Он подавил ее. Он выпрямился.

— Профессор, — сказал он, и его голос стал еще холоднее, еще точнее. — «Тональность», «вкус» – это субъективные, а значит, ненадежные категории. Они не поддаются измерению, а следовательно, не могут быть учтены в системе. Энергия, измеряемая в квинтах, объективна. Мой проект устраняет нестабильность – а нестабильность, как мы знаем, есть источник страданий, паники, иррациональных поступков. Я предлагаю заменить хаотичный оркестр, где каждый играет что хочет и когда хочет, на слаженный механизм, где каждая деталь знает свое место и функцию. Разве это не высшее благо – избавить людей от страданий, порождаемых их же собственными, неконтролируемыми чувствами?

Он произнес это безапелляционно. Как аксиому. Зал замер. Старейшина Вейн смотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Потом уголки его губ дрогнули в подобии улыбки – улыбки, в которой было что-то бесконечно усталое.

— Высшее благо… — повторил он задумчиво. — Возможно. Спасибо, молодой Логан. Ваша ясность мысли… поразительна.

Защита была признана успешной. Кай получил высший балл. Рукопожатия старейшин были сухими и краткими. Поздравления коллег – формальными. Когда он вышел из Зала, сердце его билось не от восторга, а от ровного, холодного удовлетворения. Он сделал это. Он доказал.

Но в ушах у него, поверх внутреннего метронома, отдавался тихий, назойливый голос старика Вейна: «Не превратим ли живую симфонию в ровный гул?»

«Сентименты, — отрезал сам себе Кай, спускаясь по белоснежной мраморной лестнице. — Эмоциональный шум. Мешают видеть суть».

Суть была в том, что, несмотря на высший балл, он видел, как старейшины перешептывались, глядя на него. В их взглядах не было восхищения. Была оценка. Как оценивают полезный, хорошо заточенный инструмент. Его успех пах не славой. Он пах службой. И этого было недостаточно. Ему нужно было не просто быть полезным. Ему нужно было стать незаменимым. Стать тем, кто определяет правила.

Ночью, когда коридоры общежития погрузились в тишину, Кай снова был в библиотеке. Не в главном зале, а в «Хранилище устаревших парадигм» – вежливое название для отдела, куда сваливали теории, признанные еретическими, наивными или просто неудобными.

Воздух здесь пах не воском и пергаментом, а пылью и забвением. Кай двигался между стеллажами, освещая путь холодным светом кристалла на ладони. Его глаза выхватывали названия: «Онейрокритика: магия сновидений», «Тератомантия: общение с искаженными Эхами», «Геомантия старых камней». Чушь. Все это была ненаучная, иррациональная чушь.

Но он искал не это. Он искал труды одного конкретного человека. Человека, чье имя было вымарано из большинства учебников, но чьи идеи, по слухам, сводили с ума и восторгали одновременно. Элиас Вентис.

После получаса поисков он нашел. Не на полке, а в ящике для списанных книг, готовых к переплавке в макулатуру для новых отчетов. Тонкий, потрепанный фолиант в кожаном переплете без тиснения. Кай открыл его.

Почерк был стремительным, угловатым, полным энергичных подчеркиваний и полей, испещренных пометками. Это не была сухая научная проза. Это был дневник сумасшедшего гения или пророка. «Эхо, — писал Вентис, — это не топливо. Это дыхание. Мир не потребляет его. Мир участвуетв нем. Существуют места, где граница между внутренним и внешним стирается. Где чувство рождается не в сердце существа, а в самой пульсации бытия. Я называю их Узлами, или… Сердцами».

Страницы были полны безумных схем, напоминающих не инженерные чертежи, а анатомические зарисовки живого организма. И тут Кай нашел то, что искал. Вкладной лист, пожелтевший и хрупкий. На нем была начертана карта части Пределов, далеко за Слепыми Ущельями. И в самом ее центре, в месте, где сходились линии, похожие на энергетические меридианы, была поставлена маленькая, дрожащая от волнения автора точка. Рядом с ней стояла пометка: «Сердце? Исток всего? Элиас, помни: здесь не властвуют, здесь слушают. Помни!»

Кай замер. Его пальцы, не дрогнув, лежали на краю листа. В его черепе, где обычно царил упорядоченный гул вычислений, вдруг воцарилась оглушительная тишина. Потом ее взорвал единый, ясный, ослепительный инсайт.

Источник. Неиссякаемый, саморегулирующийся источник чистого Эха. Не из людей. Из самого мира.

Все сошлось. Теории Вентиса, слухи о местах силы, его собственные расчеты о фоновых аномалиях в энергосетях, которые всегда списывали на погрешность. Это была не погрешность. Это был пульс. Пульс того самого Сердца.

Если это правда… Если он найдет его… Это будет не просто открытие. Это будет переворот. Тот, кто принесет Империи вечный, чистый источник силы, не зависящий от капризов людских эмоций… Он станет не просто Логиком. Он станет Архитектором Новой Реальности. Он перепишет законы. Он получит не просто место за столом – он получит право построить новый стол. И больше никогда, никогдаон не будет тем голодным мальчишкой из трущоб, которого могут вышвырнуть обратно в грязь одним движением брови.

Он бережно, с почти религиозным трепетом, сложил вкладной лист и спрятал его внутрь своего камзола, прямо у сердца. Ощущение бумаги сквозь ткань было жарким, как уголь.

Он погасил свет кристалла и вышел из хранилища забвения, оставив позади пыль и призраков старых идей. В глазах его, приспособившихся к темноте коридора, горел уже не холодный свет амбиции, а жажда. Неутолимая, всепоглощающая.

«Мой шанс, — пронеслось в его голове, четко и ясно, как высеченная на камне заповедь. — Мой единственный и неповторимый шанс».

Он шел по спящему коридору, и его шаги, отдаваясь эхом от каменных стен, звучали как первые, размеренные удары молота, забивающего гвоздь в крышку его старой, нищей жизни.

Глава 3

Если Аурелия была телом Империи – белым, холодным, пульсирующим магическими артериями, то «Ржавые Легкие» были ее гниющей, забытой плотью. Это была свалка на восточном обрыве, куда столетиями сбрасывали отслужившие механизмы, треснувшие кристаллы-накопители и весь тихий хлам цивилизации, слишком инертный для переплавки, но слишком большой, чтобы исчезнуть.

Фен пришел сюда не за добычей. Он пришел слушать.

Здесь царил свой звукоряд. Не монотонный гул города, а хаотичная, многослойная симфония распада. Шипение и щелчки остывающих энергоядер, похожих на металлических ежей. Тонкий, высокий звон напряженного стекла, готового треснуть. Глухое, печальное скрипение под ветром оболочки разбитого аэроскафа, напоминавшего скелет гигантской стрекозы. И под всем этим – тихое, мерцающее Эхо. Не людей, а вещей. Остаточное воспоминание о предназначении, о руках, которые их создавали, о службе, которую они несли. Здесь оно было слабым, как запах дыма на старой одежде, но для Фена – различимым.

Он сидел на опрокинутом корпусе чего-то, что когда-то могло быть станком, и наблюдал. Его взгляд, спокойный и неспешный, скользил по грудам металлолома. Он не искал ценное. Он читал истории.

Вот старый инженер в засаленном комбинезоне, лицо которого было похоже на высохшую речную глину, треснувшую от безысходности. Он нес в руках ящик. Нес осторожно, почти благоговейно. Подошел к краю обрыва, уставился в пропасть, заваленную хламом на десятки метров вглубь. Потом открыл ящик. Внутри, на бархатной подложке, лежал вычислительный кристалл размером с ладонь. Он был красив – грани его, даже покрытые пылью, преломляли убогий свет в слабые радужные зайчики. Но в центре зияла черная, паутинистая трещина.

Инженер достал кристалл, погладил его пальцем, покрытым старой окалиной. Его плечи содрогнулись. Фен не слышал рыданий, но чувствовал их – тяжелые, соленые комки горя, повисшие в воздухе. «Дело всей жизни… сорок лет… а теперь брак, говорят… нестабильная матрица… на переплавку…»