Маршруты местного назначения

Ирина Айдашева

Маршруты местного назначения

Воробей. Свердловск – Пассажирский.

– В конце концов, от отсутствия высшего образования никто не умирал! – торжествующе закончила Великолепная Эмма свою речь. Аудитория с недовольным гулом переваривала сообщение о том, что общежитие получат только самые «дальние» студенты. – Это ваши проблемы, вы уже взрослые люди, устраивайтесь частным образом! Адреса квартир можете взять в деканате! – на корню пресекла Великолепная Эмма недовольные реплики. – А теперь о работе в совхозе…

У Дохлого Воробья было освобождение от сельскохозяйственных работ. Настоящее, не липовое – хронический бронхит, и она перестала слушать.

– Если больше вопросов нет, все свободны, до свидания! – Эмма двинулась к выходу громко стуча стройными каблуками, красиво неся прямую спину и гордо посаженную голову. Воробей догнала ее уже в коридоре, робко протянула справку.

– Будешь приезжать к девяти и подходить к завхозу, – мгновенно распорядилась Эмма и застучала каблуками дальше. Воробей вернулась в аудиторию, собрала свои вещи, натянула куртку, которую утром не сдала в гардероб и стала пробираться к выходу. Многие девушки и парни не спешили расходиться, они были знакомы раньше, или уже успели стать приятелями – счастливое умение, которым Воробей не владела никогда.

Она медленно пошла по тихой улице мимо ограды старого парка к станции метро. До остановки трамвая было ближе, но зато ехать намного дольше – трамвай петлял по бесконечным улочкам, а на метро – всего две остановки.

Воробей мысленно прощалась с картиной Прекрасного Будущего, которую уже нарисовала себе: самостоятельная жизнь в большом городе – полном жизни, многоликом. Екатеринбург! В этом торжественном имени ей слышался шорох шелковых юбок на фижмах, запах пудры и пряных духов, бряцание шпаг, чувствовалась железная неумолимая хватка мужчин прошедших веков, которые преобразовали дремучий край по своей и царской воле. Воробей почему-то была уверенна, что этот энергичный блестящий город изменит и её саму.

Да! У неё будет много друзей, она перестанет болеть, останется в этом великолепном месте навсегда, найдет хорошую работу… Встретит большую и светлую любовь: воспитанного и симпатичного мужчину, у которого хватит ума, чтобы оценить её чуткую душу и неяркую красоту. Разумеется, он всю жизнь, безоблачную, но яркую, будет носить её на руках (это совсем не трудно, ведь весила Воробей всего сорок с небольшим килограммов). У них будет просторная, удобная квартира в центре и двое детей – мальчик и девочка. А умрут они, как водится в счастливых семьях, в один день. Обычные девчачьи глупости одним словом, ничего оригинального. В глубине души Воробей сама это понимала.

Подъезжая к вокзалу, Дохлый Воробей уже готова была создавать картину Будущего не менее великолепную, чем предшествующая. Чтобы совсем успокоиться, она достала из кармана джинсового комбинезона круглое зеркальце и внимательно осмотрела свое худое бледное лицо с выступающими скулами, острый нос. Огромные светло-карие глаза с тяжелыми веками: грустные, даже мрачноватые, они как будто были взяты с другого лица, лица человека, который получил немало затрещин от жизни и сразу видит печальную суть вещей, а не рисует картины Прекрасного и Безоблачного Будущего, глядя в небеса. Впрочем, именно человек, глядящий исключительно в облака, и набивает множество шишек. Хоть иногда нужно смотреть, куда ставишь ноги! Воробей провела карандашиком помады по губам, взъерошила короткие кудряшки: да, настоящий Воробей. Это прозвище она носила уже десять лет, с первого класса, по аналогии с «Галочкой» – её домашним именем, и потому, что была в классе самой маленькой. А «дохлый», от того, что очень часто болеет, это словечко добавил вредный Ванька. Впрочем, прозвище и в полном его варианте произносили беззлобно, чаще в отсутствие Галочки- Воробья, чтобы отличить ее от Наглого Воробья – Сашки Воробьева. К тому же, Воробей была большой умницей, у которой тот же Ванька (и не только он) списывал математику, физику и химию.

Воробушек вздохнула, спрятала зеркало и отправилась к вокзалу, заглядывая в лужи (прекрасный способ, глядя под ноги, видеть небо). Хорошо, что дождь кончился, пока она была на собрании: зонт она забыла дома, а Мокрый Дохлый Воробей это уже слишком.

Воробей. Электропоезд сообщением Свердловск Шаля-Кузино.

В электричке Воробью повезло: она нашла свободное местечко у окна, устроилась, прислонившись виском к прохладному стеклу. Мерный стук колес скоро усыпил её, голова покачивалась на тонкой шее в такт движению поезда, хрупкое плечо уперлось в зеленую пластиковую стенку, худое лицо даже во сне было расстроенным. Проснулась Воробей только в Вершине, за две остановки и десять минут езды от родного Первоуральска. Проводила взглядом столб «Европа-Азия» – увидеть его было хорошей приметой, одновременно, с равнодушным любопытством рассматривая пестрые палатки нищих южан, которые появились нежданно-негаданно из неведомых краев и раскинули свои экзотические жилища на границе двух континентов, будоража воображение проезжающих обывателей. Проплыли светлые корпуса нового завода в Талице, опоры автомобильного моста, темные, усталые корпуса старого завода. Воробей стала пробираться к выходу.

Лина, Воробей. Первоуральск.

Небо затянуло, опять накрапывал дождь. Неловко, еще не отойдя ото сна, Воробей перешагивала через рельсы – поленилась дойти до деревянного настила, и сейчас не поднимала глаз, боясь оступиться.

– Галчонок! Хорошо, что я тебя встретила! Держи зонт! – на площади у вокзала стояла мать, тоже под зонтом, голубые глаза сияли мягким светом, который отразился в огромных темных глазах Воробья.

– Мам, зачем под дождем ходишь? А если бы я только на следующей электричке приехала? Давай хоть сумку понесу! Она потянула к себе пакет с покупками, который держала мать. Они отправились к дому.

– Знаешь, мама, общежития не будет, придется ездить на занятия каждый день! – она быстро взглянула в лицо матери. У Лины глаза на секунду вспыхнули радостью: ей страшно было представить свою малышку наедине с большим и недобрым городом с его новым-старым именем, громоздким, нелепым. Лина уже месяц ломала голову, чтобы найти повод для ежедневного возвращения дочки домой и при этом не поссориться с ней, а все решилось само собой. Но тут же в ее глазах снова появилась привычная тревога, уже по другому поводу. Ребенок один, в переполненной электричке! Воры украдут кошелек, бандит на ходу выкинет из вагона, бездушная толпа столкнет под колеса, террорист взорвет вокзал! И все же беспокоиться придется только один день, а не целую неделю… Телефона в квартире у них не было, а на заре перестройки мобильные телефоны по весу и габаритам соперничали с кирпичом и были дорогостоящей редкостью, о которой Лина и Галочка даже не мечтали.

Воробей чутко уловила радость, беспокойство, облегчение матери, перед ней последний раз промелькнул образ самостоятельной жизни в которой она смела и независима.

– Многие ездят каждый день ездят, – тихо утешила Лина, откликаясь на печаль Галочки, упрекая себя за свою неуместную радость по поводу отсутствия необходимого количества мест в студенческом общежитии.

– Да, конечно, – грустно согласилась Воробей. Действительно, беда была не велика. Многие первоуральцы ездили в Екатеринбург на работу или учёбу каждый день. Тут езды-то всего около часа.

Мать и дочка шли рядом, каждая под своим зонтом. Лина рассказывала о маленьких дневных событиях, Воробей поддакивала. Вечером пили чай, болтая о пустяках, бормотало радио. Все как всегда…

Ночью, лежа на своем раскладном кресле, Воробей прислушивалась к дыханию матери – ровному, тихому… Она осторожно встала, укрыла маму пледом поверх тонкого одеяла – из форточки сквозило. Все к лучшему, смиренно думала Воробей. Как же оставить мать на целую неделю? А вдруг что-нибудь случится? Хорошо, что не нужно уезжать. Все будет так, как я решила, только не сейчас, а когда-нибудь… Нужно еще подождать, решила Воробей засыпая.

Воробей. Свердловск-Пассажирский. Электропоезд сообщением Свердловск-Кузино-Шаля.

Удивительно, но ей очень понравилась вокзальная толчея, в которой никто не обращал на неё внимания. Вокруг ходили, стояли, сидели и лежали сотни людей и никому она была не нужна. Незнакомое раньше состояние блаженной затерянности увлекало её. Вокзал жил своей жизнью, которая ни в малейшей степени не зависела от присутствия или отсутствия Воробья, хоть дохлого, хоть живого. Она словно превращалась в невидимку, которую к тому же никто и не собирался искать. Это рождало чувство удивительной легкости и безопасности. Дома Воробей всегда была в эпицентре бдительного внимания матери, с которой они, действительно, были душевно очень близки. Но сейчас Воробей устала быть прозрачной под мягким, всевидящим взглядом и наслаждалась, затерявшись в равнодушной толпе.

Маленький серый воробушек, свободный и любопытный, она с жадным интересом открывала для себя немудрёные вокзальные хитрости. Оказывается, первоуральскую электричку в девяти случаях из десяти подавали на седьмую платформу, поэтому к поезду можно идти, не подходя к табло на здании вокзала. Не подземным переходом, длинным и гулким, а короткой дорогой мимо багажного отделения: между стеной здания и чугунной оградой там имелась удобная щель, а потом – по деревянному настилу, через рельсы. Путь сокращался раз в пять, не меньше. И контролеры после станции с загадочным названием «ВИЗ» практически не встречаются, значит, можно немного сэкономить, покупая проездной не до Екатеринбурга, а только до ВИЗа. А обозначают эти звонко-веселые буквы Верх-Исетский завод – на Урале почти все города и поселки начинались с заводов или рудников.

Воробей с любопытством наблюдала за обитателями электрички. Друг друга сменяли многочисленные торговцы фруктами, певцы с гармонями и гитарами, гнусавые нищие, продавцы газет.

Некоторых она запомнила сразу. Например, мужчина с нервным, подвижным лицом, который молча протягивал пассажирам книжечки с застольными тостами и советами травников. Воробей не сразу сообразила, что продавец – немой. И теперь всегда смущалась, отказываясь от покупки. Был еще пожилой мужчина с горящим взором, с непонятным, а потому пугающим Воробья, жаром сообщавший названия ключевых статей. Он всякий раз сбивался на политические дискуссии, умело разжигая в вагоне склоку, которая, впрочем, стихала вскоре после ухода этого пламенного агитатора. Остальных газетчиков она не запомнила – их грустные глаза, напряженные спины были похожи друг на друга и словно говорили: да разве таскался бы я тут с этой макулатурой, если бы не жизнь проклятая… Бродили без устали по вагонам смуглые черноглазые детишки, выпрашивая денежку. Их мамаши в пестрых платках и пиджаках с чужого плеча ехали обычно в последних вагонах. А таинственных папаш этих ребятишек Воробей не видела ни разу.

Сегодня вагон заполняла молодежь, и разговоры были веселые, глупые. Воробей в них никогда не вступала. ВИЗ – в вагон загрузились торговцы с ближайшего вещевого рынка, уже свернувшие дела, и их покупатели, обсуждающие приобретения: ездить на ВИЗовский рынок в одиночку народная молва не советовала. Осеннее солнце уже клонилось к горизонту, освещая вагон мягким, золотым, как на старинных картинах, светом. Потянулись торговцы мороженым, фруктами и овощами – женщины с озабоченными или, наоборот, нарочито-беспечными лицами. Воробей устроилась на скамье, прислонившись к оконной раме, вдыхая уже привычный вагонный запах пыли, старого лакированного дерева, наблюдая то за видами, сменяющимися за окном, то за вагонной жизнью.

– Мороженое в стаканчиках, эскимо, – сладко пропела тетка в белом фартуке и нарукавниках.

– Яблоки, хорошие, недорого, – девушка в коротенькой курточке и джинсах с усталым и наглым лицом, ярко накрашенная.

– Господа пассажиры! – двери вагона с шумом разъехались в стороны, в дверях возник парень в черной куртке с пачкой газет в руках. – Не хотите ли проверить свой интеллект и одновременно пополнить бюджет? – радостно завопил парень звонким, уверенным голосом. – Серия призовых кроссвордов рассчитанных на любой возраст! Не упустите такую возможность! Секрет рекордного урожая: как в непростых условиях уральского лета вырастить помидоры, уступающие по размеру только арбузам! Милые дамы, специально для вас: наш корреспондент раскрывает секрет неувядающей красоты Мадонны! Жизнь полна сюрпризов: что ждет нас на следующей неделе? Самый точный гороскоп специально для жителей Уральских гор!

Мальчишка работал с непринужденным изяществом, словно приглашал всех принять участие в озорной игре. Жизнерадостный распространитель печати определенно пользовался успехом, пассажиры охотно отдавали ему деньги: приятно получить в придачу к газете улыбку до ушей и весёлый взгляд длинных, серо-зелёных глаз.

– Пожалуйста, сдача! Да, есть программа, все каналы! Статья об Леониде Ярмольнике, на целый разворот, узнаете интереснейшие подробности о его новой работе в кино и его оригинальных взглядах на жизнь. Кроссворды на последней странице! Спасибо!

Парень встретился глазами с Воробьем, задержал взгляд, и спросив глазами: «Можно?», положил на сиденье рядом с ней газету.

– Тысячной покупательнице – газета бесплатно! – объявил парень. Пока Воробей соображала, что ответить, парень, еще раз улыбнувшись ей, вышел в тамбур.

– Свердловск-Сортировочная, следующая – Палкино! Осторожно, двери закрываются!

Электричка потянулась мимо одноэтажного станционного домика. На платформе Воробей заметила продавца-балагура: он разговаривал о чем-то с рыжеватым коренастым парнем, который тоже держал пачку газет. Некоторое время Воробей следила взглядом за мальчишками, но скоро перрон и станционные строения скрылись из вида. Она взяла газету, оставленную парнем – «Джи», а не «Уральская неделя», которую он продавал в вагоне. Название было незнакомым. Чтения о незнакомых же рок -музыкантах хватило почти на всю дорогу. Газета понравилась Воробью: все статьи были серьезными, но не скучными, и без намека на «желтизну». До самого позднего вечера не проходило ощущение тепла, странным образом день был озарен этой мимолетной встречей. Маме она не стала предлагать ознакомиться с бесплатной прессой: во-первых, Лина не слишком интересовалась рок-музыкой (как, впрочем, и Воробей), а во-вторых, подумаешь, газета, тут и говорить-то не о чем.

Лина. Первоуральск.

В любой другой день Лина заметила бы легкую беспричинную улыбку дочки, но сегодня ее тревожная бдительность была ослаблена небольшим происшествием. Лина ждала Галчонка, сидя на скамье у вокзала. Электричка запаздывала, можно было просто отдохнуть. И Лина сидела, засунув руки в карманы, вытянув ноги (к вечеру туфли становились тесноваты, но сейчас – в самый раз, удобно), прикрыв глаза, безуспешно пытаясь расслабить лицо и плечи, погрузившись в мир без зрения, где причудливо сливались звуки и запахи вокзала и осени, прикосновения холодного ветра и еще горячего солнца.

– Разрешите? – мужской голос и легкий запах одеколона. Лина кивнула, не открывая глаз, лениво шевельнулась досада, но тут же растаяла. Невидимый зашуршал одеждой, устраиваясь поудобнее, потом начал хрустеть газетой.

– Вы, случайно, не кузинскую электричку ждете? – не унимался мужчина-голос.

– Нет, – Лина покачала головой, открыла все же глаза, встретила заинтересованный взгляд мужских глаз.

– Как жаль! – огорчился мужчина, его глаза тоже огорчились. Вдали показалась электричка, мужчина поднялся, чуть виновато улыбнувшись, кивнул ей, прощаясь.

– Всего хорошего! – попрощалась и Лина, неожиданно глубоким мягким голосом, и тоже встала, высматривая в толпе пассажиров Галочку.

Этот ничтожный, в сущности, эпизод занимал Лину весь вечер. Так случайное прикосновение бывает обнаруживает невесть откуда взявшийся синяк, который тут же начинает болеть. Лина пыталась вспомнить, когда в последний раз была объектом мужского внимания да так и не вспомнила – давно это было. Она не помнила даже когда по-настоящему смотрелась в зеркало: по утрам, прибирая волосы, она одновременно обдумывала предстоящие дела, а вечером, усталая, забывала о нем, машинально накладывая на лицо и шею недорогой крем.

Воспоминание о сегодняшнем восхищенном взгляде не радовало, а тревожило, вызывало досаду. Лина с Галочкой поужинали молча, молчание не тяготило, мирная тишина словно укрыла их одной на двоих пушистой теплой шалью.

Потом Лина отправилась в магазин: несколько продавщиц брали сеансы массажа в конце рабочего дня – это было очень удобно и Лине, и ее клиенткам. Сегодня Лина вяло и неохотно поддерживала разговор с женщинами. А когда мыла руки, закончив разминать и разглаживать спину последней, задержалась, осторожно вглядываясь в свое отражение в зеркале над раковиной. Морщинка между ровных бровей, усталая кожа под глазами, овал лица чуть заметно поплыл, лоб красивый, выпуклый, глаза… Она заглянула в свои глаза и отшатнулась: усталость, печаль, смирение.

Безнадежность, одиночество…

– Неправда! – попробовала возмутиться Лина. – У меня есть Галочка!

– Это как Космос: у него тоже есть Солнце, а пустота и холод рядом и вокруг. Абсолютный нуль и космическая пустота. – безжалостно ответило зеркало.

По пути домой Лина предавалась горестным размышлениям. Когда же она стала такой? Одиннадцатый класс Галочки дался ей особенно нелегко: компьютерные курсы, дополнительный английский, зимний санаторий… Лина хотела, чтобы ее малышка вышла в этот суровый мир во всеоружии, а значит – дополнительные дежурства в поликлинике, беготня по клиентам, отказ от отпуска в прошлом году. Да еще выпускной в копеечку обошёлся. Сейчас необходимо будет купить компьютер, для студентки вещь совершенно необходимая, но очень дорогая, придется продолжать жизнь в авральном режиме. Лина не видела в этом ничего особенного, многие родители так живут. Да и умница дочка её не подвела: поступила в инженерно-педагогическую академию на бесплатное отделение. Но в этой безоглядной гонке Лина потеряла саму себя, заплутала где-то. Лина, ау! Вернись домой, душа моя! Боже мой, совсем нервы расшатались! Что случилось-то? Ничего! Осенняя депрессия. Надо попить пустырника. Дёшево и сердито. И все дела. Ни-че-го не случилось! То-то и оно, что ничего. Ничего!!!

Воробей. Электропоезд сообщением Шаля-Кузино-Свердловск.

Среди всевозможных обитателей пригородной электрички наибольшее любопытство у Воробья возбуждали нищие азиаты – своей яркой, бросающейся в глаза непохожестью на местный народ. Пёстрой галдящей толпой они загружались в электричку на Вершине. На этом полустанке у бетонного обелиска, указующего на границу между Европой и Азией, загадочный народ стоял табором. Сейчас, когда в воздухе чувствовалась недалёкая зима, черноволосая орда перебралась из пестрых шатров и палаток в заброшенный станционный дом, завесив выбитые окна стёгаными одеялами. В электричке женщины, увешанные серьгами и бусами, с младенцами, которые почему-то никогда не плакали, обосновывались в последнем вагоне, а дети постарше бродили по электропоезду, выпрашивая подаяние.

Вот и сегодня: дверь вагона с натугой отъехала вбок, появился очередной черномазый пацанчик, пожалуй, ровесник двоюродному брату Воробья – десятилетнему Саньке, и такой же тощий. В заевшую дверь понесло из тамбура холодный едкий дым дешёвого курева, и тетки на первых сиденьях сердито замахали руками: закрывай! Мальчишка послушно задвинул дверь и, старательно коверкая слова, чистым высоким голосом затянул «Ветер с моря дул» – этой грустной песенке южные оборванцы почему-то отдавали предпочтение. Закончив пение, он медленно пошел вдоль вагона, останавливаясь у каждой скамьи, протягивал смуглую немытую ладонь с несколькими монетами. Глядел серьезно и вопросительно из-под серой трикотажной шапки, получая монетку, кланялся и благодарил: «Рахмат! Спасибо!». Воробей уткнулась в книгу – лишней монетки у нее не было. Женщина, сидевшая напротив, неброско и прилично одетая, с милым полным лицом, вдруг завизжала так, что Воробей вздрогнула, уронив книгу, а мальчишка застыл, протянув тонкую руку, вылезшую из просторного рукава, вытаращив глаза, и без того большие.

– Грязный! Зараза! Уйди! Уйди от меня, зараза! Уйди! – надрывалась женщина. Вагон, проснувшись, и перестав шуршать газетами уставился на неё. Воробей, нашарив в сумке яблоко, неловко сунула его в руку мальчика, тот, словно расколдованный, суетливо повернулся и торопливо вышел в тамбур, прогремев дверью. Воробей подняла книгу и снова, невидяще уткнулась в нее.

– Вот вы не знаете, а нам в магазине хозяин даже мелочь у черных брать запретил! Их несколько человек на вокзале с температурой подобрали, в инфекционное увезли. Может, у них чума или тиф! Бродят тут, заразы, бездельники! – громко оправдывалась женщина. Все молчали, старательно отводя глаза, никто не возражал ей, никто не поддерживал. В воздухе повисло что-то неправильное, большое и убогое, словно в одном вагоне с людьми пристроилось Лихо окаянное, одноглазое. Так казалось Воробью. Дышать этим воздухом не хотелось…

Вечером она попыталась рассказать о происшествии матери, но облеченное в сбивчивые слова, оно выглядело мелким досадным пустяком. Лина почувствовала печальное смятение дочки, погладила ее по кудряшкам, тревожно вглядываясь в глаза, неопределенно утешила:

– Да, жизнь сейчас такая… Еще молочка налить?

Воробей вздохнула – только расстроила мать своим глупым рассказом. И что случилось-то в конце концов? На этого парнишку каждый день, наверное, орут, он уже привык. Но горькое чувство несправедливости, собственного бессилия, невозможности что-либо изменить, не уходило, саднило, как свежий ожог.

Воробей. Электропоезд сообщением Свердловск-Кузино-Шаля.

В середине сентября студенты, расправившись с урожаем, вернулись с полей, и в институте начались занятия. К радости Лины, у Воробья появилась попутчица – большая, красивая девушка Таня. Таня была старше Галочки почти на два года, хотя были они однокурсницами. Но Воробей жалела о своем вокзальном одиночестве и пыталась его отстоять. По утрам это было не сложно: она привыкла уезжать ранней электричкой, а Татьяна любила поспать. Но после занятий самостоятельной поездки не получалось – Воробей не была мастерицей на хитрости, а обижать новую приятельницу беспричинным отказом не хотела. В первое же совместное возвращение девочкам встретился давешний пацаненок, который опять затянул песню про ветер с моря. Когда его серая шапка поравнялась с ними, Воробей осторожно придержала мальчишку за рукав грязной куртки. Мальчик остановился, напряженно и вопросительно глядя ей в лицо.

– Галя, – ткнула себя пальцем Воробей, – а ты кто?

– Рустем, – понял мальчик.

– Возьми, Рустем, это тебе! – протянула ему Воробей маленькую шоколадку. Чумазая рука нерешительно приняла угощение, ресницы благодарно опустились.

– Рахмат! – Мальчишка, конечно, не узнал Воробья, да и о скандале в электричке, наверное, уже не помнил.

– Галка! Да ты ненормальная! Лучше бы денег дала! – прокомментировала Татьяна действия Воробья.

– Самой бы кто дал!

– Ты мне ещё расскажи, что шоколад не любишь! С твоими мощами диету можно не соблюдать! А ему эта конфетка на один зуб, проглотит и не заметит, – пожала плечами Татьяна. Воробей в ответ только вздохнула: монетка – это нищенские будни, а шоколад – маленькая нежданная радость. Так она решила про себя, сберегая пеструю плиточку в кармане уже третий день. Просто подвиг, если учесть, что шоколад Воробей, конечно же, любила, а доставался он ей не так уж часто.

Воробей, Раш. Свердловск-Пассажирский.

Ранний подъём по понедельникам давался Воробью нелегко. Поэтому она придумала для себя маленькую хитрость: в начале недели завтракала в красивом кафетерии неподалеку от вокзала. Этот кафетерий находился в большом продуктовом магазине и начинал работать уже в восемь. Но все же электричка на шесть тридцать прибывала в Екатеринбург рановато, и Воробей добиралась до симпатичного магазина пешком.

Подземный переход – спутанное эхо сотен шагов, мраморные плиты стен – серые, со светлыми и темными прожилками, некоторые – дети одной каменной глыбы: узор на них повторяется. Интересно… Подъем из подземелья на белый свет по стертым от времени ступеням. Сколько же ног прошли по ним, если микроскопические изменения, привносимые каждым шагом стали зримыми?Невозможно представить, с ума сойти!

Улица в это время просторная, чистая, продутая за ночь холодным уже ветром. И дальше – мимо зданий с длинными магазинами на первых этажах – броские вывески, яркие рекламные надписи в витринах. А над ними – балкончики с лепниной, узорные карнизы, выпуклые белоснежные цифры: 1955, окруженные лавровым венком, перевитым лентами – триумф, годовщина Великой Победы. Дома это понимают, выглядят соответственно. Первый светофор, второй светофор… Пришла.