Быть попом. Нежалобная книга

– Что интересного в том, что ринофарингит на фоне евстахиита чреват средним отитом? – недоумевали они.

Я же находил всё это весьма занятным.

Больница – это место боли, выздоровления или умирания. Тут кроме твоей боли есть ещё и чужая, в силу собственного опыта понятная и близкая. В больнице вообще сложно быть чёрствым. Да и некогда черстветь. С утра ожидаешь боли на перевязке, потом, когда всё позади, живёшь особенной жизнью, вглядываясь в своих соседей по палате, вникая в их судьбы. Разговоры. Много разговоров. Ведь в больнице у тебя всегда много времени, которого катастрофически не хватало до госпитализации. А когда все вокруг спят – думаешь, переоцениваешь свою жизнь.

На доктора всегда смотришь с надеждой: вдруг выпишет. Любое его доброе слово воспринимаешь с радостью. Иногда можно поговорить с медсёстрами, когда они почти не заняты. А уж с санитарками и вовсе болтаешь часами. Это если добрые. Бывало, помогаешь полы мыть вечером, и длится разговор долго. Сам я тоже был санитаром, кстати. Недолго, правда, около месяца всего лишь. Не тем, который с белой шапочкой на макушке, коренастый, со смирительной рубашкой наготове. А тем, который полы моет в больнице.

В десятом классе я научился ставить уколы, обрабатывать раны и безболезненно снимать послеоперационные швы. Находиться в больнице не в качестве пациента оказалось тоже неплохим занятием. А последние десять лет я являюсь больничным попом и хожу по знакомым с детства коридорам почти каждый день.

Смерть

Смерть в детстве находилась где-то далеко от меня. Другие дети умирали лишь от неосторожного обращения с пиротехникой. Да и то в других школах. По рассказам строгих взрослых. Но пересказывали, как правило, одни и те же случаи. Иногда с улицы доносились неприятные, но манящие похоронные марши, и очень медленно подавленная процессия несла гроб с мертвецом. Слово «мертвец» было страшное. Возможно, из-за русских народных сказок. Там он никогда не лежал спокойно в своей могиле, но обязательно вставал и чинил живым различные пакости. Причём даже своим близким.

Однако смерть всегда оставалась явлением загадочным, и потому поглазеть на мертвеца считалось просто необходимым. Правда, это гарантировало неспокойный сон недели на две. Но всё равно не верилось, что смерть может случиться со мной. Отсюда – отсутствие боязни, что жизнь прекратится.

С юностью пришла бравада перед смертью. А она могла появиться откуда угодно. Из-под колёс автобуса. Из ножа грабителя. Из оголённых проводов в электрощитке неосвещённого подъезда. Конечно, боязнь боли была всегда. Но не было страха перед смертью. Потому что, как следовало из Библии, это лишь временное явление разлучения души – носителя разума – от тела. Ну а раз временное, то, значит, и паниковать незачем.

Однажды смерть произошла на моих глазах. В отделении гемодиализа, где я работал техником искусственной почки уже целый месяц. С утра я, первокурсник, был на занятиях в медицинской академии, а после обеда, сбежав с последней лекции, уже заступал на дежурство. Подготовив все аппараты к диализу, я дождался подключения каждого пациента второй смены и, убедившись в стабильной работе всех «Бакстеров», «Гамбро» и «Фрезениусов», ушёл заниматься «одноразовыми» почками. Каждый пластиковый цилиндр стоил от десяти до двадцати долларов США, а это было немало. По этой причине после использования искусственная почка на сутки заполнялась гипохлоритом натрия, затем промывалась сильным напором воды до полной очистки от остатков свернувшейся крови и в завершение ещё на сутки заливалась формалином. Чтобы непосредственно перед самым вторичным, третичным и шестеричным использованием быть промытой физраствором начисто.

Во время самого диализа в боксе помимо людей, страдающих хронической почечной недостаточностью, находится медицинская сестра. В течение пяти часов она следит, чтобы ничего плохого не случилось. А если что-то всё-таки происходит, она бежит за техником. То есть за мной. Обычно аппарат для гемодиализа останавливает насос, нагнетающий кровь по магистрали, и подаёт звуковой сигнал.

Но в этот раз детектор пены оказался нерабочим. Воздух, понемногу проникавший в контур крови через венозный катетер, стал попадать в кровеносное русло женщины, и она начала заходиться в кашле из-за воздушной эмболии. Едва увидев большое количество пены в магистрали, я тут же остановил насос и помчался за дежурным врачом в ординаторскую. Тот бежал по коридору так быстро, как мог. Но воздуха успело попасть в кровь слишком много. Ни медикаменты, ни непрямой массаж сердца уже не могли спасти женщину, которая судорожно дышала, но сердце тщетно сокращалось, заполненное воздухом, и мозг уже умирал от кислородного голодания. Растерянный и бесполезный, я стоял и смотрел, как, несмотря на усилия доктора и медсестёр, уходит женщина, которую ждала дома семилетняя дочка.

Через пять или шесть часов, сдав смену дежурному врачу, я вышел из здания областной больницы и купил в металлическом торговом ларьке свою первую пачку сигарет. Потом бросил, правда, познакомившись со своей будущей женой, так как у неё была аллергия на табачный дым.

А спустя полгода мне удалось спасти жизнь мужчине без геройства, всего лишь одним резким ударом ладони по кнопке выключения насоса, вовремя заметив, что в его вену на полной скорости вот-вот нырнёт воздух. Кубиков шестьдесят, судя по длине прозрачной полосы внутри магистрали. Мне кажется, что именно ради этой полусекунды я был определён Господом почти год потрудиться техником гемодиализа и искусственной почки.

Дальнейшее взросление принесло осознание важности и торжественности смерти как таинства перехода из жизни земной в жизнь вечную. Туда, где нет ни болезни, ни печали. Это как роды. Главное – сохранить в целости и успеть выносить душу. Чтобы развилась в полную меру совершенства. Иначе не воспринять Царствие Божие. Как неразвившимися в материнской утробе лёгкими не вдохнуть на земле воздуха, так и неразвившейся в жертвенной любви душой не почувствовать Бога за чертой времени. То есть оказаться слепым и глухим там, где праздник и ликование. Следовательно, о смерти нужно думать заранее, чтобы быть готовым увидеть Христа в любой момент своей жизни.

Медакадемия

Когда все отдыхали, мы учили и зубрили.

Как оказалось, на одной только бедренной кости более двадцати образований – бороздок, ямок, бугорков, которые нужно знать на двух языках, русском и латинском, да ещё и суметь найти. Первым шоком было то, что рисунки в учебниках и анатомических атласах не очень-то соответствуют тому, как выглядит настоящая человеческая кость. Вторым шоком было то, что бедренная кость оказалась самым лёгким из того, что нужно было знать. Потом уже ничто нас не удивляло. Ну, меня точно.

Мы научились по срезу ткани под микроскопом определять по внешнему виду клеток, что это за орган и какая именно часть.

Мы научились рассчитывать должное освещение в помещении и брать пробы воздуха.

Мы научились различать микроорганизмы.

Мы научились крепко ругаться на латыни.

Мы узнали, что уважительной причиной пропуска занятий является смерть студента. Потому что иначе придётся отрабатывать каждый пропуск, а это было совсем не легко.

Мы узнали, что заформалиненный труп человека очень тяжёл даже для двоих студентов, которым нужно поднять его из подвала в учебную аудиторию на носилках.

Мы узнали, как выглядят лёгкие курильщика в разрезе. Пылесосный фильтр чище, скажу я вам.

Мы узнали, что бледная спирохета способна проникнуть в организм даже через трещинки на коже ладони. Подержался неудачно в автобусе за поручни и – здравствуй, сифилис! Один лишь Бог знает, почему мы ещё не вымерли.

Я узнал, что быть старостой нелегко и что защитить честь и человеческое достоинство студента перед лицом преподавателя – важнее, чем возможные проблемы на зачёте.

Мы узнали, что злые преподаватели не всегда были такими. Один раньше трепетно относился к беременным студенткам. Сразу проставлял им зачёты и даже пятёрки на экзаменах. Пока однажды у одной из них не выпала подушка из-под одежды. Вернувшись в преподавательскую, он горько изрёк, что у студента, куда его ни поцелуй, всюду задница.

Мы узнали, что красть препараты из анатомки не стоит, иначе можно влипнуть в неприятную историю, как тот студент, который ехал в автобусе с фиксированным формалином человеческим мозгом в пакете. Решив по дороге закрепить заученный материал, он развернул пакет и раскрыл учебник. В итоге – перепуганные пассажиры, милиция и отчисление.

Мы узнали, что череп можно купить на кафедре вполне легально. Аккуратный, чистый, полированный. Но многих останавливала большая цена в 80 рублей (стипендия равнялась 92 рублям). В защиту тех, кто купил, могу сказать, что это делалось не для кощунств или сатанинских обрядов, но исключительно с целью выучить строение черепа наизусть. Ах, как это было непросто!

Мы узнали, что можно окончить академию со средним баллом меньше 4,6. Можно, конечно. Только на бюджетную интернатуру не попадёшь. А не бюджетная стоила неприлично много. Для большинства из нас – и вовсе астрономически.

Мы узнали, что можно окончить академию успешно, с интернатурой и ординатурой, заведовать целым отделением, но потерять родную дочь, порезавшую оконным стеклом подмышку, из-за неумения отличить артериальное кровотечение от венозного (родители не помнили, где и что пережимать).

Мы узнали, что в Томи (и не только там) из-за сброса отходов имеется ядовитое вещество под названием диоксин, накапливающееся в организме, вызывающее онкологические и эндокринные заболевания, а также бесплодие и так называемый химический СПИД. А также и то, что от СПИДа вирусного происхождения презервативы защиты не гарантируют…

Вторжение

Я продвигался не спеша. Впереди – отлаженная система перехвата. Чем больше вторжений – тем эффективнее она действует. Чужаку пройти очень сложно. Напролом лезть бессмысленно. Убьют. Остается скрытное передвижение, маскировка. До меня на эту территорию вторгались многократно, но всегда безуспешно. Дилетанты. Меня не задержал даже внешний защитный барьер, оказавшийся всего лишь занимательной разновидностью сети. Только ячейки для меня были слишком велики.