Дело имперского Механика 2

– И какой же вывод, доктор?

– Вывод, коллега, таков: наше дело – не побеждать. Наше дело – фиксировать. Я фиксирую на столе. Ты – в протоколе. Если тебе удастся внести в протокол хоть одну строчку, которая будет отличаться от того, что они диктуют, – это и будет твоей победой. Не над ними. Над беспамятством. Так что решай не как следователь, которому нужно закрыть дело. Решай как… летописец. Какая запись тебя больше устроит: «Дело закрыто в связи с установлением виновности гр. Доронина в сокрытии информации» или «Дело прекращено за отсутствием состава преступления, истинные мотивы остались нераскрытыми»? Обе – ложь. Но первая – оставляет в истории мерзавца. Вторая – оставляет вопрос. А вопросы иногда страшнее для системы, чем ответы.

Он допивает свой спирт. Оболенский смотрит на свой стакан, потом на часы в своей руке. Он вдруг понимает, что Гуров дал ему не ответ, а инструмент для выбора. Не «что делать», а «как думать об этом». Он может выбрать не между добром и злом, а между двумя разными способами служения памяти – пусть и горькой.

– Вставая. Спасибо, Павел Сергеевич. Кажется, я понял. Я не буду её со-хирургом. Но, возможно, стану тем, кто опишет операцию в учебнике, который никто не отважится опубликовать. Но который будет существовать. Хотя бы в одном экземпляре. В этом столе.

Он кивает на массивный ящик стола Гурова, где тот хранит свои самые спорные и страшные заключения.

– Слабая, почти невидимая улыбка тронула уголки его губ. Буду ждать материал для подшивки. А теперь иди. И… береги себя, летописец. Историю пишут живые. Мёртвые лишь предоставляют материал.

Оболенский выходит в холодную ночь. У него нет решения, но исчезла паника. Есть тяжёлая, ясная решимость. Он теперь знает, что его роль – не судья и не спаситель. Его роль – свидетель, который должен оставить запись. И эта мысль, парадоксальным образом, даёт ему свободу. Он может принять предложение княгини, но сделать это на своих условиях, оставив в деле щель для вопроса. Или отказаться, но подготовить «закрытое заключение» для стола Гурова. Его битва сместилась с поля победы на поле сохранения свидетельства. И в этой битве у него, как ни странно, появляется шанс.

Оболенский больше не борется с системой в лоб. Он готовится пережить её, сохранив для будущего (пусть и в виде намёка, улики, вопроса) знание о том, как она на самом деле работала. Это мрачный, взрослый, но единственно возможный для него вид победы.

Глава 5.

После разговора с Гуровым, Оболенский находит свой путь – не героическое противостояние и не циничная капитуляция, а стратегию сохранения свидетельства.

Малый салон, утро следующего дня.

Оболенский снова в особняке Ярцевых. Он приходит не как проситель, а как равный участник переговоров. Его спокойствие сбивает княгиню с толку.

– Ваше сиятельство, я принял решение. Я согласен на ваш обмен, но с одной поправкой. Доронин будет представлен не как шантажист, а как соучастник в финансовых махинациях вашего мужа, который, опасаясь разоблачения, мог иметь мотив для убийства. Это ближе к тому, что у меня уже есть. Ваш муж будет фигурировать как человек, втянутый в опасную игру, но не как её автор. Авторство останется за «иностранными агентами и коррумпированными чиновниками» – обезличенными фигурами. Вы получите чистую репутацию вдовы. Я получу документы.

– После паузы. А Доронин? Вы отдадите его под суд?

– Нет. Он даст показания о финансовых делах покойного и уедет из Петербурга «для поправления здоровья». Его карьере конец. Этого достаточно для вашего удовлетворения и для закрытия дела. Вы ведь хотите тишины, а не нового скандала?

Княгиня, видя, что он не ломается, но и не атакует, соглашается. Она понимает: этот человек не победил её, но лишил её полной победы. Это компромисс.

Давление на Доронина: Оболенский, имея теперь условную санкцию княгини и молчаливое невмешательство фон Рекке (которому выгодна эта версия), вызывает графа. Он предъявляет ему неопровержимые доказательства долгов и связь с делами Ярцева, а также «показания» княгини о его угрозах. Оболенский предлагает ту же сделку: публичное опозорение и ссылка в имение в обмен на избежание уголовного дела. Доронин, брошенный всеми, ломается и соглашается.

Получение документов: Через доверенное лицо княгини (не через неё саму) Оболенский получает доступ к копиям документов из швейцарского сейфа. Он и Гуров ночами изучают их. Это сокровищница: контракты по «Проекту Диамант» с пометками высокопоставленных лиц, расписки о залоге драгоценностей, шифрованные отчёты. Прямых доказательств убийства нет, но есть полная картина системы, в которой убийство Ярцева было лишь рядовым событием.

Подготовка двух заключений: Здесь Оболенский применяет стратегию Гурова.

Официальное заключение: Красиво сшитая папка. Версия: князь Ярцев стал жертвой сложной интриги, в которой были замешаны иностранные интересы и коррумпированные чиновники (безымянные). Граф Доронин, будучи соучастником финансовых махинаций покойного, своими действиями способствовал трагедии и отстранён от службы. Дело прекращено за невозможностью дальнейшего установления конкретных виновных (кроме уже мёртвого Ордина). Героическая роль сыскной полиции и лично коллежского советника Оболенского подчёркнута.

Заключение для «стола Гурова»: Отдельная, нигде не зарегистрированная папка. В ней – полная расшифровка системы. Все имена, все связи, все суммы. Приложены фотокопии ключевых документов. На обложке – ничем не примечательная пометка: «Дело №… (Ярцев). Патологоанатомическое заключение. Для внутреннего архива. Не подлежит оглашению». Этот том кладётся в тот самый несгораемый ящик стола Гурова, рядом с другими «неудобными» диагнозами эпохи.

Кабинет на Фонтанке. Оболенский кладёт на стол полковника официальное заключение. Фон Рекке бегло листает его.

Фон Рекке: Изящно. Несколько туманно, но… удовлетворительно. Вы доказали, что способны решать сложные задачи. Жаль, что такие таланты редко ценятся по достоинству. Ваш отпуск, коллежский советник, продлён. На неопределённый срок. Вам стоит… отдохнуть. В деревне. Подальше от столичной суеты.

Это мягкая отставка. Победа системы. Оболенский не спорит.

– Я понимаю. Но прежде чем уехать, полковник, разрешите один вопрос. Гибель чиновника Астахова… она ведь тоже будет оформлена как «несчастный случай»?

– Холодно. Гибель? Вы ошибаетесь. Тайный советник Астахов переведён на службу в Иркутск. Далёкая, но почётная должность. Иногда полезно, чтобы беспокойные люди… меняли перспективу.

Оболенский кивает. Он понял. Астахова не убили – его административно похоронили заживо в сибирской глуши. Та же система, другие методы.

– Благодарю за разъяснение. Служу России.

– Да. России. Именно.

Они больше не враги. Они – два чиновника, выполнившие свою работу по поддержанию видимости порядка. Оболенский выходит. Его не арестовывают, не благодарят. Его просто стирают из активной жизни системы, как стирают ненужную запись на полях.

Несколько дней спустя.

Оболенский зашёл проститься. Гуров, молча, указывает на свой стол. В ящике лежит та самая папка – «Патологоанатомическое заключение».

– Материал подшит. Диагноз выставлен: «Системное поражение организма государства множественными метастазами коррупции и лицемерия. Исход – хронический, прогрессирующий упадок с периодами внешней стабильности. Лечения не существует, возможна лишь паллиативная поддержка мифа о здоровье».

– Мрачный диагноз.

– Зато точный. Ты выполнил свою работу, летописец. Теперь езжай. Чини часы. А я буду ждать следующий труп. Рано или поздно система начнёт переваривать сама себя, и тогда появятся новые тела. И, возможно, новые следователи… которые захотят заглянуть в старые архивы.

Они пожимают руки. Никаких тёплых слов. Они оба сделали то, что должны были: один сохранил улики, другой – дал им медицинское определение. Их союз – не дружба, а профессиональный сговор против забвения.

Оболенский уезжает в своё тульское имение. В кармане у него – та самая медная монета с дыркой, первая улика по делу Волкова, которая так ни к чему и не привела. На столе у Гурова – папка, которая никогда не будет раскрыта. В канцелярии жандармов – красивое, лживое дело, всех удовлетворившее. Княгиня Ярцева начинает выходить в свет. Граф Доронин исчезает. Фон Рекке получает новую награду.

Система победила. Она переварила правду, заплатив за это карьерой одного честного следователя. Но где-то в глубине, в ящике стола судебно-медицинского эксперта, правда – как законсервированный, страшный препарат – продолжает существовать. Не как надежда на справедливость, а как точный, бесстрастный диагноз неизлечимой болезни под названием «Империя, 1913 год».

Это и есть самый горький, самый реалистичный и, возможно, самый сильный финал дала имперского Механика. Правда не восторжествовала. Она просто была задокументирована и похоронена в правильном архиве, в ожидании того дня, когда само это захоронение станет главной уликой против целой эпохи.

Глава 6.

В начале 1914 года, Петербург ещё живёт своей жизнью. После отставки Оболенского главным действующим лицом становится доктор Павел Гуров. Именно он остаётся на линии огня, один на один с системой, которая решила завершить начатую зачистку. Вот детальная проработка истории под названием «Симптом».

Петербург, январь 1914 года. Две недели после отъезда Оболенского в Тулу. Морг при Обуховской больнице.

К Гурову доставляют тело коллежского асессора Петра Семёновича Мирского. Официальная причина смерти, указанная в протоколе участкового врача, – «апоплексический удар (инсульт) на почве алкогольного опьянения». Тело нашли в дешёвом номере гостиницы «Северная» рядом с пустой бутылкой дешёвого портвейна.

Но Гуров, как всегда, начинает с мелочей. Он замечает то, что пропустил дежурный врач:

Поза: Мирский лежит на кушетке неестественно прямо, руки аккуратно сложены на груди. Пьяный человек так не засыпает.

Запах: От одежды пахнет портвейном, но изо рта – слабым, едва уловимым запахом горького миндаля. Это классический признак цианистого калия.

Деталь: На шее покойного, под воротником сорочки, Гуров находит крошечный, точечный след от укола, почти незаметный, окружённый лёгким синяком размером с булавочную головку. Укол был сделан очень тонкой иглой – не медицинским шприцем, а скорее инструментом вроде… шила часовщика.

Гуров проводит вскрытие. Заключение однозначно: смерть от острого отравления цианистым калием, введённым подкожно в область сонной артерии. Объём яда – микроскопический, но достаточный для мгновенной остановки сердца, которая и была принята за «удар».

Но главная находка ждёт в желудке. Среди остатков пищи Гуров находит маленький, свёрнутый в трубочку клочок папиросной бумаги. На нём химическим карандашом выведено всего три слова: «Счёт №47. Далёк. Алмаз».

Для Гурова это как удар током. «Счёт №47» – это номер накладной, который фигурировал в деле о хищениях на складе в 1903 году, по которому проходил Волков. «Далёк» – вероятно, искажённое «Далек» или намёк на удалённость. «Алмаз» – прямая отсылка к «Проекту Диамант».

Мирский был не пьяницей. Он был бухгалтером или мелким клерком, который когда-то вёл эти самые «счета» для той старой аферы, связанной со складом, а позже, вероятно, и для новых проектов. Его устранили, потому что с отъездом Оболенского и закрытием дела Ярцева кто-то решил, что пора окончательно замести следы, убрав последних мелких исполнителей. Убийца – профессионал, но это не «Механизм». Волков оставлял монеты и действовал с показной жестокостью. Здесь же – тихая, клиническая ликвидация под видом естественной смерти. Это почерк не артиста, а лаборанта или фармацевта.

Гуров начинает своё частное расследование. Через старые связи в медицинском и аптекарском мире он выясняет, что Мирский последние годы служил в Управлении казённых горных заводов – ведомстве, тесно связанном с геологоразведкой и, следовательно, с «Проектом Диамант».

Он решает навестить единственного человека, который может знать что-то о старых счетах, – бывшего архивариуса Управления, старика Потапова, который вышел на пенсию после того, как у него «отнялись ноги» (Гуров сразу подозревает отравление тем же цианидом, но в малой, хронической дозе).

Визит к Потапову на окраину Петербурга проходит в атмосфере паранойи. Старик, полупарализованный, живёт с взрослой дочерью. Он узнаёт фамилию «Мирский» и начинает дрожать.

Потапов (шёпотом, пока дочь хлопочет на кухне): Он… он последний был. Из нашей конторы. Кто вёл те тетради. Про золотоносные пески в Сибири… нет, не золото… твёрже… алмазы. Его предупредили. Говорили: «Забудь, Петруша, и молчи». А он был совестливый. Говорил, что хочет «очистить душу». Перед Богом. Видно, очистил…

– Кто предупредил? Кто пришёл к нему?

– Зажмуриваясь, в ужасе. Доктор… Он сказал, что он доктор. От Управления. Пришёл сделать «профилактический укол от тифа». Красиво говорил… А глаза… как у мёртвой рыбы. Холодные.

Гуров понимает, что имеет дело с убийцей-отравителем, который использует медицинскую легенду для приближения к жертвам. Он – оборотень в белом халате. И он ещё не закончил.

Гуров решает, что ждать следующего трупа – преступно. Он разрабатывает план. Он знает, что следующим в списке может быть кто-то из оставшихся в городе мелких участников аферы. Через Потапова он узнаёт о ещё одном бывшем служащем – инженере-картографе Василии Игнатьеве, который составлял карты для тех сибирских экспедиций.

Гуров приходит к Игнатьеву первым. Он представляется доктором Смирновым из Санитарной комиссии и предупреждает его, что в городе ходит шарлатан, выдающий себя за врача и делающий опасные уколы. Он просит Игнатьева, если к тому явится такой «доктор», немедленно дать ему условный сигнал (например, громко кашлять) и принять предложенный «укол», но не вводить его, а имитировать, спрятав шприц.

План рискованный, но это единственный способ выманить убийцу и поймать его с поличным. Гуров с двумя верными санитарами из морга (теми, что помогали с похоронами Архипа) дежурят в соседней комнате квартиры Игнатьева.

И ловушка срабатывает. На следующий день к Игнатьеву является молодой, безукоризненно одетый человек с чемоданчиком, представляющийся доктором Шварцем из «Общества борьбы с инфекционными болезнями». У него холодные, безжизненные глаза. Он говорит о «новой угрозе сыпного тифа» и предлагает сделать профилактическую инъекцию.

Игнатьев, как и договорились, громко закашлял. В этот момент Гуров и санитары врываются в комнату. «Доктор Шварц» не пытается бежать. Он медленно поворачивается к Гурову, и на его лице появляется лёгкая, почти профессиональная улыбка.

– А, коллега. Доктор Гуров. Я вас узнал по работам о постмортальной токсикологии. Блестяще. Жаль, что вы применяете свои знания столь… прямолинейно.

– Где яд?

– Раскрывает чемоданчик. Там – безупречный набор настоящих медицинских инструментов и несколько ампул с бесцветной жидкостью. Яд? Это – сыворотка. От тифа. Хотите проверить? Можете ввести её мне. Я не боюсь. Потому что это – физиологический раствор. Доказательств у вас нет, коллега. Только подозрения старика-паралитика и фантазии картографа. А я – представитель уважаемого Общества. У меня всё в порядке.

Он прав. Укол не сделан. Яд, если он и был, спрятан так, что его не найти. Это игра в чистоту, и «Шварц» выигрывает её наглостью и безупречной легендой.

Санитары, по приказу Гурова, всё же задерживают его «для выяснения личности». Но уже через два часа в морг является адъютант из штаба Петербургского военного округа с приказом освободить гражданина Шварца, который является военным фельдшером запаса, находящимся на особом задании. Гуров понимает всё. Это не частный убийца. Это – официальный ликвидатор, работающий под прикрытием военного или полицейского ведомства. У системы есть свой «санитарный отряд» для зачистки неугодных.

«Шварца» отпускают. Перед уходом он оборачивается к Гурову:

– Вы зря ввязались в это, доктор. Ваше дело – мёртвые. Занимайтесь ими. А живые… живых лучше предоставить специалистам по живым. Или они сами станут вашими пациентами. До свидания. Надеюсь, ненадолго.

В ту же ночь Гуров пишет длинное, подробное письмо Оболенскому. Он описывает всё: смерть Мирского, визит к Потапову, ловушку и фиаско с «доктором Шварцем». Он не просит помощи. Он констатирует.

«…Вывод, Игнатий, прост и ужасен. Мы ошиблись, думая, что «Механизм» был крайним проявлением системы. Он был её эксцентричным, артистичным симптомом. Теперь же система демонстрирует клиническую, стерильную фазу болезни. Она не оставляет монет и следов. Она ставит диагноз «естественная смерть» и делает инъекцию тишины. Они учатся. Они становятся тоньше.

«Шварц» – не психопат. Он – техник. Скорее всего, с медицинским или химическим образованием. Он выполняет заказ. И заказчик – тот же, что был у Волкова, только теперь он предпочитает не грубую механику, а тонкую химию. Ты уехал, но война не кончилась. Она просто перешла в латентную стадию. И следующей мишенью, после того как они разберутся с оставшимися «счетами», можешь стать ты. Или я. Наш диагноз системе оказался слишком точным. А пациентам не нравится, когда им говорят правку о неизлечимой болезни. Они предпочитают убрать диагноста.

Будь осторожен. Твой, П. Гуров.

Гуров запечатывает письмо и отдаёт его на отправку с нарочным. Он возвращается в свой морг, к тишине и порядку, который он может контролировать. Но теперь он знает, что за стенами его царства мёртвых действует безликий, безупречный убийца в белом халате, который представляет, куда большую опасность, чем любой маньяк. Потому что он – не исключение. Он – новый стандарт работы системы. И остановить его в одиночку невозможно. Можно лишь документировать его работу, как документируют течение смертельной эпидемии, в ожидании того дня, когда эпидемия доберётся и до тебя самого.