Дело имперского Механика 2

Владимир Кожедеев

Дело имперского Механика 2

Часть 1

Глава 1.

С тех пор прошло полгода Игнатий Петрович Оболенский, остановил Службу в министерстве внутренних дел, переехал жить в родовом имении в Туле. Жизнь постепенно приобрела размеренный ритм провинциального города: утренняя прогулка по парку, чтение газет и неспешные беседы с соседями.

Однако покой бывшего императорского Механика оказался обманчивым. Однажды утром почтальон принес странное письмо без обратного адреса. Оно было написано красивым витиеватым почерком и содержало лишь одну фразу:

«Помощь необходима Вашему другу. Встреча назначена в Петербург как сможете на Михайловской площади».

Оборванная фраза вызвала тревогу в душе Игнатия. Кого имел в виду неизвестный отправитель? Доктор Павел Сергеевич Гуров давно покинул Петербург и отправился путешествовать по Европе. Может быть, речь шла о ком-то другом?

Решив выяснить правду, Игнатий поехал на встречу, даже не подозревая, какая цепь невероятных событий ожидает его впереди. Тайны прошлого снова всплывут на поверхность, заставляя задуматься о последствиях собственных поступков и решениях, принятых много ранее.

И вот начинается новое расследование, полное неожиданных поворотов и опасностей, которое приведет героя к разгадке одной из величайших тайн русской истории начала XX века, нить которого ведет к Доронину.

Коллежского советника Игнатия Петровича считали человеком странным даже среди петербургских чудаков. Хотя никто не мог точно сказать, почему именно, каждый встречал его взгляд холодных серых глаз и чувствовал нечто зловещее, словно советник знал гораздо больше, чем следовало бы человеку обычного ума. Высокий, худощавый мужчина с тонкой улыбкой неизменно появлялся в клубах города в сопровождении своего верного друга, доктора криминалиста Павла Сергеевича Гурова.

Павел Сергеевич Гуров обладал качествами совершенно противоположными своему другу. Всегда оживленный, полный любопытства ко всему новому, доктор считал себя ученым первопроходцем в области судебно-медицинской экспертизы. Его пергаментные руки часто покоились на новомодных медицинских инструментах, подаренных австрийским коллегой в Вене. Каждый случай казался ему удивительным шансом раскрыть истину там, где казалось, будто тайны затеряны навсегда.

Игнатий Петрович же относился к каждому делу спокойно, порой равнодушно, позволяя событиям разворачиваться вокруг себя, лишь наблюдая со стороны, сохраняя непроницаемое выражение лица. Но всякий раз, когда дело касалось таинственных смертей, убийств, совершённых по непонятным причинам, Игнатий оказывался рядом, направляя расследование туда, куда другие не осмеливались идти.

Для Доронина княгиня Ярцева – трофей и вызов. Она воплощение всего, что он презирает и желает одновременно: богатство «новых людей», не отягощённое древностью рода, и красота, которой он может обладать, унижая её мужа-выскочку. Его цель – не любовь, а обладание и власть.

Он мастер интриги. Роман для него – рискованная игра, повышающая его статус в собственных глазах. Он мог использовать княгиню для получения информации о делах мужа или даже участвовать в финансовых аферах Ярцева, оставаясь в тени.

У княгини может храниться подарок Доронина – часы или табакерка с дарственной гравировкой или гербом, которые Оболенский мог найти при обыске.

Доронин мог убить Ярцева не из ревности, а потому что князь обнаружил связь и пригрозил скандалом, способным разрушить карьеру графа. Или же Ярцев отказался покрывать долги Доронина, поставив того на грань разорения.

Как флигель-адъютант, Доронин имеет доступ к самым влиятельным людям империи. Его алиби на вечер убийства может быть прикрыто «служебным поручением» при дворе. Он будет использовать всё своё влияние, чтобы давить на следствие, дискредитировать Оболенского и направлять подозрения на других.

Десять часов утра, изящный кабинет в особняке графа на Английской набережной. День после того, как Оболенский нашёл улику – табакерку с вензелем Доронина в будуаре княгини Ярцевой.

Намеренно одет в непарадный, слегка поношенный сюртук – контраст роскоши.

В дорогом, но небрежно накинутом на плечи халате поверх белой рубашки. Демонстрирует, что для него визит следователя – досадная помеха.

Иван Потапыч: Секретарь Оболенского, молча, сидит в углу, ведёт протокол – его присутствие подчёркивает официальность.

Кабинет выдержан в стиле модерн, но дышит холодной, продуманной театральностью. Всё на виду, всё безупречно – и потому ничего нельзя разглядеть по-настоящему.

Доронин не встаёт при входе Оболенского. Он предлагает дорогой коньяк – не как гостеприимство, а как тест: примет ли следователь правила его игры?

– Вежливо отказываясь. Благодарю, ваше сиятельство. При исполнении. Позвольте приступить.

– Лениво разваливаясь в кресле. Как угодно. Только, ради Бога, побыстрее. В два у меня приём у великого князя.

Оболенский избегает прямого вопроса, создавая дискомфорт через намёк.

– Вы были близки с покойным князем Ярцевым?

– С лёгкой гримасой. Вращались в одном обществе. Он был… деловой человек. Не всегда тонкий.

– Делая паузу, смотрит в глаза. А с княгиней? Она, говорят, женщина тонкого вкуса.

Этого достаточно. Доронин чуть напрягается – он понял, что разговор пойдёт не о покойнике.

Оболенский выкладывает на стол лакированное деревянное «лицо» улики – табакерку.

– Этот предмет найден среди вещей княгини. Вам знаком?

Доронин берёт табакерку. Рука не дрогнула, но пальцы сжали её чуть крепче, чем нужно. Он узнал её мгновенно.

– Холодно. Возможно. Таких безделушек много. У меня и герб не такой.

– Спокойно. Я не о гербе. Я о гравировке внутри крышки. «L.Y. от L.D. Мариинский, IX.13». «Л.Я.» – Лидия Ярцева. «Л.Д.» – Леонид Доронин. Сентябрь 1913-го, премьерный сезон. Подарок на память. Интимный.

Доронин медленно закрывает табакерку. Его надменность сменяется опасной, хищной собранностью.

– Вы позволяете себе неприличные намёки, коллежский советник.

– Я позволяю себе констатировать факты. Факт в том, что вы, будучи любовником княгини, имели доступ в её дом, знали её мужа и его дела. И были у вас… финансовые обязательства перед покойным. Князь держал ваши векселя на крупную сумму. Вам было что терять.

Иван Потапыч шуршит бумагой, подтверждая наличие документов.

Доронин встаёт. Он уже не светский лев, а офицер, загнанный в угол.

– Тихо, с угрозой. Вы знаете, с кем разговариваете? Одно моё слово – и ваша карьера…

– Также встаёт, его голос становится металлическим. Моя карьера – это расследование убийства. А ваше слово, граф, уже ничего не значит. Потому что у меня есть не только эта табакерка. У меня есть свидетель, который видел вас в Мариинском театре в ночь убийства. Не в ложе, а в служебном коридоре, ведущем к ложе Ярцева. За полчаса до выстрела.

Это блеф. Но сказано с такой ледяной уверенностью, что Доронин на секунду теряет дар речи. Его лицо белеет. Это не игра – это ловушка.

– Срывающимся голосом. Это ложь! Я был в это время…

Он замолкает, понимая, что вот-вот назовёт алиби, которое можно проверить и опровергнуть. Момент паники выдан.

– Берёт табакерку. Благодарю вас, ваше сиятельство. Вы были очень… показательны. Протокол допроса будет передан по инстанциям. А пока – не покидайте Петербург.

Оболенский кивает и выходит, оставляя Доронина одного посреди безупречного кабинета. Граф неподвижно стоит, сжимая кулаки, а потом одним резким движением смахивает со стола хрустальную пепельницу. Она разбивается вдребезги о камин. Идеальный порядок разрушен.

Раскрывает характер Доронина: Его самоуверенность – маска. Под ней – паникёр, способный на ярость и неосторожность.

Он явно что-то скрывает, и его связи делают его опасным врагом для Оболенского.

Почему он запаниковал именно на слове «свидетель»? Что он делал в театре? Это отправная точка для дальнейшего расследования.

Он не ломится в открытую дверь, а точечно давит на слабые места, используя психологию и блеф как оружие.

Допрос закончен, но игра только начинается. Доронин теперь будет действовать – либо, пытаясь устранить Оболенского или сближаясь с другими подозреваемыми, что выведет следствие на новый виток.

Глава 2.

Поздний вечер того же дня. Особняк Ярцевых на набережной Мойки. Дом, ещё не осознавший, что хозяин мёртв. Всё блестит, но в воздухе – запах увядающих цветов и лекарств.

Княгиня Лидия Ярцева (урождённая княжна Мещерская): Молодая (около 28 лет), поразительной, холодной красоты. Лицо – маска безупречного горя, но глаза (большие, тёмно-синие) – живые, острые, оценивающие. Она в глубоком трауре, но чёрный креп и кружева подчёркивают белизну её кожи, делая её похожей на драгоценную камею. Она не плачет. Она демонстрирует страдание как последний атрибут своего положения.

– Явился без предупреждения. Он уже не тот развязный светский лев. Он собран, бледен, в его движениях – нервическая энергия. Траурный сюртук сидит на нём как униформа на приговорённом.

Старая нянька-компаньонка Агафья, сидящая в углу гостиной с вязанием – немой свидетель и хранительница репутации.

Гостиная в стиле неоклассицизма. Много белого и золота, хрустальные люстры, но огни в них приглушены. Кажется, что в комнате очень тихо и очень тесно от невысказанных слов.

Доронина вводят в гостиную. Княгиня не протягивает ему руку, лишь кивает на кресло напротив. Нянька Агафья не поднимает глаз, но её спицы замолкают.

– Тихо, с напускной нежностью. Лидия… Я не мог не прийти. Как ты?

– Голос ровный, мелодичный, без интонаций. Как можно быть вдовой, Леонид? Я – существую. Благодарю за участие.

Уже в этой фразе – дистанция. Она отстраняет его, называя полным именем.

Доронин наклоняется вперёд, опуская голос до шёпота, который, однако, отчётливо слышен в тишине.

– Ко мне приходил этот… сыщик. Оболенский. Он был у тебя?

– С лёгким, холодным удивлением. Разумеется. Вежливый человек. Спрашивал о привычках Владимира.

– Срываясь на шипящий шёпот. Он показал мне табакерку. Нашу табакерку. Где он её взял?

– Медленно опускает веки, потом поднимает их. Взгляд – ледяной. Я отдала её ему сама. Среди прочих вещей для описи. Она была подарена мне… знакомым. Я слышала, в таких вещах иногда прячут… секреты. Я хотела помочь следствию.

Это удар ниже пояса. Доронин откидывается, будто его ударили. Его любовница не просто не защищает его – она сознательно отдала улику против него. И сделала это под благопристойным предлогом.

– Сдавленно. Ты… что ты наделала? Ты понимаешь, что это значит? Он считает меня…

– Перебивая, всё тем же ровным голосом. Он считает тебя тем, кем ты являешься, Леонид. Человеком, который бывал в этом доме. Не более того. Если у тебя совесть чиста – чего тебе бояться?

Она играет в беспомощность, но каждое её слово – отточенная сталь. Она знает силу своего положения: безутешная вдова, помогающая правосудию.

– Он лжёт! Он говорит, что есть свидетель, который видел меня в театре… в ту ночь. В служебных коридорах.

Пауза. Княгиня вдруг медленно поднимает веер со столика и раскрывает его перед лицом. За чёрным кружевом её лицо становится непроницаемой маской.

– Сквозь веер, голос приглушён, но чёткий. А разве тебя там не было, Леонид? Ты же сам говорил… что хотел поговорить с Владимиром о своих долгах. После спектакля. Найти его в ложе. Чтобы я не слышала.

Теперь Доронину по-настоящему страшно. Она не отрицает. Она подтверждает возможность. И делает это так, что это звучит как забота о её репутации («чтобы я не слышала»), но на деле подводит его под мотив и возможность.

– Вскакивает, забыв о приличиях: Лидия! Ради всего святого! Ты же понимаешь, что…

– Барыня утомлена. Ей вредно волноваться. Впервые поднимает голову, сухо кашляет Нянька Агафья

Княгиня медленно складывает веер.

– Няня права. Я очень устала. Благодарю, что навестил меня в моём горе, граф. Прошу, впредь… соблюдайте приличия. Ко мне теперь ходят с официальными визитами. И, Леонид… (она делает паузу, и в её глазах впервые вспыхивает что-то живое – не любовь, а холодная, безжалостная ярость) …очистите свои долги. С покойным моим мужем. Через его управляющего. Я не намерена нести это бремя.

Доронин стоит, уничтоженный. Он пришёл за поддержкой, а получил изгнание и новый узел на своей шее. Он, молча, кланяется и, почти пошатываясь, выходит.

После его ухода:

Нянька Агафья подходит к княгине.

– Жестоко, барынька. Зря.

– Глядя в темноту за окном, где исчезла фигура Доронина. Не жестоко, няня. Расчётливо. Он – слабое звено. Он начнёт метаться и выдаст себя. А я должна остаться единственной, кого все жалеют. Им (она кивает головой в сторону, где предположительно находится кабинет Оболенского) нужен убийца. Пусть ищут его среди тех, кто этого заслуживает.

Она подходит к трюмо и смотрит на своё отражение в траурном одеянии. На её губах играет едва заметная, ледяная улыбка. Она не просто вдова. Она – игрок, который только что пожертвовал одной из своих фигур, чтобы укрепить позицию королевы. И теперь будет наблюдать, как эта фигура, корчась в агонии, привлечёт к себе всех охотников, отвлекая их от неё самой.

Это показывает, что в этом деле нет невинных жертв – есть только люди, по-разному пытающиеся выжить в водовороте лжи, денег и смерти.

Глава 3.

Спустя некоторое время тайно встретились Ярцева с Оболенским – это переломный момент, где вдова превращается из объекта расследования в его движущую силу.

Малый салон особняка Ярцевых. Поздний вечер, двое суток после визита Доронина. В доме царит искусственная тишина, будто его законсервировали. В малом салоне, куда княгиня пригласила Оболенского «для уточнения деталей описи имущества», горят не люстры, а несколько свечей в высоких канделябрах. Свет выхватывает фрагменты портретов, бронзу, но оставляет в тени углы. Здесь можно говорить.

Княгиня Лидия Ярцева: На ней не траурное платье, а тёмно-синее, почти чёрное, шёлковое. Это не крик скорби, а деловой костюм. Волосы убраны строго. Ни одной лишней драгоценности. Она сидит в кресле прямо, руки сложены на коленях. Её красота теперь – не украшение, а оружие, которым она не пользуется, демонстрируя сдержанность.

Оболенский: Он настороже. Приглашение, переданное через верного слугу, было слишком таинственным. Он стоит, не садясь, ожидая подвоха.

Нянька Агафья: Стоит у двери в столовую, превратившись в часть интерьера, но её присутствие гарантирует приличия и является молчаливым свидетелем.

– Не предлагая сесть, смотрит прямо на него. Благодарю, что пришли, коллежский советник. Прошу простить таинственность. В моём положении открытые встречи с представителями сыска… компрометируют.

– Чем могу служить, ваше сиятельство?

– Я желаю служить вам. А точнее – правде о смерти моего мужа. Я предлагаю сделку.

Она делает паузу, давая словам осесть. Оболенский молчит, его лицо – маска вежливого внимания.

– Мой муж, Владимир, был не просто дельцом. Он был… центром. В нём сходились нити, о существовании которых вы, возможно, догадываетесь. «Проект Диамант», залог фамильных ценностей Императорского Дома, переговоры с немцами и англичанами… Это была не жажда наживы. Это была попытка удержать на плаву целую систему, которая тонула. Он брал на себя самый тяжёлый груз и самый тяжкий грех. Его убили не из-за денег. Его убили, потому что он стал слишком опасным свидетелем для слишком многих влиятельных людей.

– Вы знаете имена этих людей?

– Лёгкий кивок. Знаю. И не только имена. У меня есть доступ к двум комплектам документов. Один – тот, что в его кабинете. Другой – в несгораемом шкафу в сейфе Цюрихского банка. Ключ и порядковый номер… у меня. В этих бумагах – расписки, шифрованные отчёты, списки выплат. Они доказывают всё. От сделки с сибирскими алмазами до того, какие суммы и кому перечислялись, чтобы замять историю с великой княжной.

Она говорит спокойно, как бухгалтер, докладывающий отчёт. Это впечатляет больше, чем истерика.

– И что вы хотите за эти бумаги? Имения? Иммунитет?

– Едва заметная, холодная улыбка. Вы смешны. Какое имение может заменить репутацию? Нет. Я хочу трёх гарантий. Во-первых, полной безопасности для меня и моих доверенных слуг. Вы или ваши люди должны обеспечить охрану, пока вся эта история не будет закрыта. Во-вторых, неприкосновенности моего личного состояния, которое я принесла в этот брак и которое не имеет отношения к делам мужа. Его аферы – не мои долги. И, в-третьих…

Она делает долгую паузу, встаёт и подходит к окну, спиной к нему.

– Я хочу, чтобы официальное заключение следствия гласило, что князь Владимир Ярцев пал жертвой государственных изменников и иностранных агентов, пытавшихся через него разрушить экономические устои Империи. Я хочу, чтобы он вошёл в учебники истории не как жулик, а как жертва и патриот, пусть и заблуждавшийся. А граф Доронин… (Она оборачивается, и в её глазах вспыхивает та самая ярость, что была в прошлой сцене.) …должен быть публично назван соучастником, кем он и является, и опозорен. Без этого – никаких бумаг. Я скорее сожгу их.

Это гениально. Она предлагает Оболенскому не просто улики, а готовый, красивый миф, который устроит всех: власть получит благородную версию без упоминания о великой княжне и залоге драгоценностей; Оболенский получит ошеломляющее раскрытие дела; а она сама – статус скорбящей героини, а не жены предателя.

– Медленно. Вы предлагаете мне фальсифицировать заключение.

– Я предлагаю вам выбрать, какая правда будет менее разрушительна для государства. Правда, о мелком жулике, убитом из-за долгов, которая никому не нужна? Или, правда, о крупной игре, где он был пешкой, – игра, которую мы с вами можем красиво завершить, обезвредив несколько мелких фигур вроде Доронина? Вы же не наивный юноша, коллежский советник. Вы знаете, что абсолютная, правда, в нашем мире – самоубийство.

Она права. И в этом весь ужас. Она говорит на его языке – языке механизмов и систем, но предлагает не починить механизм, а заменить одну неисправную деталь (мужа) на другую (Доронина), оставив главный двигатель (систему коррупции) нетронутым.

– А если я откажусь?

– Пожимает плечами, возвращаясь к креслу. Тогда я буду вынуждена в одиночку оплакивать своего несчастного мужа, оклеветанного и непонятого. А вы будете биться головой о стену, пока не сломаете её. Или пока она не сломает вас. У вас есть сутки на размышление. Няня, проводи господина.

Агафья открывает дверь. Оболенский стоит на месте, глядя на эту женщину, которая в двадцать восемь лет научилась торговать не бриллиантами, а историческими реальными фактами. Он понимает, что столкнулся с противником, возможно, более опасным, чем фон Рекке. Тот подавлял силой. Она же предлагает сделку с совестью, прикрытую благородными целями.

– На прощание. Вы не боитесь, что я арестую вас как соучастницу?

– Поднимает на него ледяной взгляд. На каком основании? На основании слов любовника, которого вы сами же объявите лжецом и мошенником? Или на основании бумаг, которых у вас нет? Нет, коллежский советник. Мы с вами не на таком поле. Мы решаем, чьё имя будет записано в истории чистым, а чьё – очернённым. Я уже сделала свой выбор. Теперь ваш черёд.

Оболенский, молча, выходит. Он пришёл за уликами, а уходит с моральной дилеммой, которая тяжелее любого физического доказательства. Княгиня Ярцева только что доказала, что в их мире даже горе и невинность можно превратить в разменную монету высшего достоинства. И теперь ему предстоит решить, по какой цене он готов купить правду.

Княгиня становится ключевой фигурой: Она не пассивна, а активно формирует реальность вокруг себя.

Победить, приняв её правила и солгав, или пойти напролом, рискуя всем и, возможно, проиграв.

Борьба идёт уже не за «кто убил», а за «какую историю мы примем за правду». Это битва за реальные факты.

Теперь Оболенский должен обсудить это с Гуровым, возможно, решиться на рискованный шаг – согласиться на сделку, но попытаться обмануть саму княгиню, заполучив документы и не выполнив всех её условий.

Она поставила его перед выбором между бесполезной правдой и полезной ложью. Его решение определит не только исход дела, но и то, останется ли он самим собой.

Глава 4.

Оболенский отправляется на извозчике к своему другу, кабинет-лаборатория доктора Гурова.

Глубокая ночь. Через час после встречи с княгиней Ярцевой. Помещение в подвале Обуховской больницы. Воздух густой, тяжёлый – смесь запахов дезинфекции, старой бумаги и вечного, чуть сладковатого духа смерти. На полках – банки с органами в формалине, на столе – микроскоп, весы, разложенные инструменты. Здесь нет места для лжи. Это царство Гурова, и здесь он говорит на своём языке – языке фактов и патологий.

Гуров: В расстёгнутом халате поверх жилетки. Он стоит у раковины и методично, с особым, почти ритуальным тщанием моет руки длинной хирургической щёткой. Его лицо в свете настольной лампы усталое, но ясное.

Оболенский: Сидит на табурете у стола. Он не снял пальто, будто только что зашёл с улицы и ещё не решил, остаться или уйти. В руках он бессознательно вертит карманные часы – не Ярцева, а свои собственные. Его лицо – маска крайней усталости и смятения.

Оболенский только что закончил свой рассказ. Последние слова – «…и теперь мне нужно решить» – повисли в тихом гуле подвала.

Гуров не оборачивается. Он смотрит на струю воды, смывающую пену с его длинных, тонких пальцев.

– Голос глухой, ровный, без интонаций. Интересный случай. С клинической точки зрения. Пациентка – организм, поражённый системной болезнью среды. Реакция – не попытка излечения, а локализация некроза. Отрезать гниющую часть (память о муже-жулике) и заместить её трансплантатом (памятью о муже-жертве). Блестяще. Чисто технически.

– С горькой усмешкой. Ты считаешь, я должен согласиться? Стать её… со-хирургом?

– Наконец вытирает руки белым полотенцем и поворачивается. Его глаза в тени глубоких впадин кажутся совсем тёмными. Я не считаю. Я констатирую. Ты просишь у патологоанатома этического совета. Это всё равно, что просить скальпель выбрать, какой тканью резать – здоровой или больной. Скальпель режет. А я вскрываю. Мой долг – описать, что вижу. А не решать, что с этим описанием делать.

Он подходит к столу, садится напротив Оболенского, берёт пустую карточку для анализа и начинает что-то чертить на ней карандашом – не рисунок, а скорее геометрические фигуры, помогающие мыслить.

– Ты оказался не следователем на этом деле. Ты оказался лабораторным образцом. Тебя поместили в среду и смотрят на реакцию. Фон Рекке смотрит – сломаешься ли под давлением. Княгиня смотрит – купишься ли на красивую легенду. Даже я смотрю… (Он поднимает взгляд.) …останешься ли ты тем Игнатием, который чинит часы, пытаясь понять их истинный ход. Или станешь Игнатием, который подталкивает стрелки, чтобы они показывали удобное время.

– А что, по-твоему, будет правдой? Удобное время или сломанный механизм, который уже не починишь?

– Правда… (Он откладывает карандаш.) Правда, в том, что Ярцев мёртв. Ордин мёртв. Их мотивы – неважны. Они уже часть протокола. Правда в том, что система, которая их породила, жива. И она предлагает тебе не выбор между правдой и ложью. Она предлагает выбор между двумя видами лжи. Одна – громкая, скандальная, которая похоронит тебя вместе с ней. Другая – тихая, удобная, которая позволит тебе жить, но с постоянным знанием, что ты принял в ней участие.

Гуров встаёт, подходит к одному из шкафов, достаёт бутылку без этикетки и два толстых лабораторных стакана. Наливает мутноватую жидкость.

– Спирт. Чистый. Для консервации. Но и для дезинфекции души иногда сгодится.

Он ставит стакан перед Оболенским. Тот машинально делает глоток. Ожог в горле возвращает его к реальности.

– Значит, ты предлагаешь выбрать тихую ложь?

– Делает свой глоток, морщится. Какая крепкая дрянь. Нет. Я предлагаю тебе посмотреть на себя как на последний сохранившийся образец. Если ты примешь её условия, то в историю войдёт красивая сказка, а правда умрёт вместе с твоей совестью в каком-нибудь подвале памяти. Если ты откажешься и пойдёшь напролом – тебя сотрут, а правда умрёт вместе с тобой, так и не будучи названной, вслух. Так что выбор, по сути… (он делает паузу) …не между правдой и неправдой. А между тем, как именно правда будет похоронена. С почестями и твоим участием. Или в безымянной могиле, но с твоим сопротивлением на её крышке.

Это жестокий, но кристально ясный анализ. Гуров не утешает. Он вскрывает абсцесс надежды и показывает, что под ним – только гной неизбежного поражения.