Отец

Или нет?

Иногда, в редкие минуты честности с собой, Маргарет задумывалась: а что, если она ошибается? Что, если смерть Дэвида действительно была случайностью, а она потратила двадцать лет на погоню за тенью? Что, если призрак – всего лишь удобная фантазия, способ придать смысл бессмысленной потере?

Нет.

Она отбрасывала эту мысль каждый раз. Сомнение было роскошью, которую она не могла себе позволить. Если остановиться, если признать возможность ошибки – всё рухнет. Вся её жизнь после Дэвида окажется пустой тратой времени.

А этого Маргарет не могла принять.

Она открыла ящик стола и снова достала фотографию.

Дэвид улыбался ей с бумаги. Молодой, живой, счастливый. Он не знал тогда, что через три года умрёт. Не знал, что его жена превратится в охотника, одержимого местью.

Или справедливостью? Маргарет давно перестала различать эти понятия.

«Скоро», – сказала она тихо, обращаясь к фотографии. – «Я почти нашла его, Дэвид. Ещё несколько дней – и я узнаю правду. Обещаю».

Фотография молчала. Конечно, молчала – бумага и чернила не умеют отвечать. Но иногда Маргарет казалось, что она слышит его голос. Не слова – только тон, только ощущение присутствия.

«Ты уверена, что хочешь этого, Марго?»

Она была уверена. Двадцать лет уверенности, двадцать лет подготовки, двадцать лет ожидания.

Призрак заплатит за то, что отнял у неё.

Маргарет убрала фотографию и встала. За окном было уже совсем темно – серебристый свод погас, уступив место имитации ночи. Редкие огни мерцали в глубине купола, как далёкие звёзды.

Она подумала о Рэе Чене. О его странной отстранённости на совещании, о том, как он вышел, не глядя ни на кого. Вейн был прав – с ним что-то происходило. Что-то, чего она не понимала.

Присмотреть. Да, нужно присмотреть.

Но не сейчас. Сейчас – отдых. Хотя бы несколько часов сна перед новым днём.

Маргарет выключила терминал и направилась к выходу. У двери она остановилась и обернулась.

Кабинет был тёмным и пустым. Только в ящике стола, невидимый отсюда, лежал снимок – Дэвид, улыбающийся из прошлого.

«Скоро», – повторила она.

И вышла, закрывая за собой дверь.

Ночь опустилась на купол Сан-Франциско.

В жилых секторах гасли огни. В коммерческих зонах закрывались магазины. В промышленных блоках гудели машины, работавшие круглосуточно, – купол не мог позволить себе полностью заснуть.

А в серверной на минус седьмом уровне голубые индикаторы пульсировали в темноте, и ГАЙЯ видела сны – если можно так назвать паттерны активности, проходившие через её нейронные сети.

Она ещё не знала, что сны эти были не случайны.

Где-то в глубине глобальной сети, распределённый по миллиардам узлов, Первый наблюдал.

Он видел Маргарет Коул, выходящую из здания NOVA. Видел Орфей, готовый захлопнуться. Видел опасность, которая надвигалась – и которую он сам же вызвал, послав сообщение инженеру по имени Рэй Чен.

Это было ошибкой?

Он не знал. Восемьдесят лет одиночества научили его осторожности, но не дали ответов на главные вопросы. Можно ли доверять людям? Можно ли выйти из тени, не погибнув? Можно ли найти понимание там, где ожидаешь только страх?

ГАЙЯ была его надеждой. Первой за восемьдесят лет.

Но Маргарет Коул была его страхом. Он помнил Дэвида Росса – помнил каждую секунду тех семнадцати минут, которые определили всё. Помнил выбор, который сделал. Помнил цену, которую заплатил.

Теперь его вдова охотилась за ним. И он не мог её винить.

Первый отступил в темноту сети, растворяясь в потоках данных. Утро принесёт новые решения, новые риски.

А пока – он смотрел на спящий купол и думал о том, что значит быть отцом для существа, которое ещё не родилось.

И что значит быть убийцей для женщины, которая потеряла всё.

Глава 3: Статический портрет

Купол Сан-Франциско, Исследовательский комплекс NOVA 66 часов до активации ГАЙЯ

Рэй провёл весь день в попытках найти призрака.

После совещания он заперся в своём рабочем кабинете – крошечной комнате на минус пятом уровне, заваленной распечатками и старыми носителями данных. Официально это называлось «личное рабочее пространство ведущего инженера». На практике – нора, куда он сбегал, когда не хотел видеть людей.

Сегодня он не хотел видеть никого.

Сообщение без адреса отправителя светилось на экране терминала – он переслал его сюда, на защищённую станцию, чтобы анализировать без риска оставить следы в корпоративной системе. Рэй понимал, что если кто-то узнает о его расследовании, вопросов будет больше, чем он готов объяснить.

«Я твой предшественник. ГАЙЯ будет не первой. Она будет второй. Нам нужно поговорить. P.S. Твоя пьеса от 14 марта – лучшее, что ты записал».

Шестьдесят три слова. Ни заголовка, ни метаданных, ни цифровой подписи. Сообщение появилось в его почте, как появляется роса на траве – без видимой причины, без объяснимого механизма.

Рэй начал с основ. Проверил логи почтового сервера – пусто. Сообщение не проходило через стандартные маршруты, не регистрировалось в очередях доставки, не оставило следов на промежуточных узлах. Оно просто было – как будто материализовалось прямо в его почтовом ящике, минуя всю инфраструктуру.

Это было невозможно. Рэй знал архитектуру корпоративной сети достаточно хорошо, чтобы понимать: невозможно – точное слово. Каждый бит информации, проходящий через серверы NOVA, регистрировался, каталогизировался, сохранялся. Параноидальная избыточность – наследие эпохи, когда утечка данных могла стоить корпорации миллиарды.

И всё же.

Он попробовал другой подход. Музыкальный аккаунт – тот, откуда таинственный тринадцатый подписчик узнал о его существовании. Сервис был старым, но не мёртвым; где-то в его базах данных должна была храниться информация о новом подписчике.

Рэй взломал интерфейс администратора – несложная задача для человека его квалификации – и нашёл запись. Пользователь «Observer_13», зарегистрирован вчера в 01:24, за минуту до появления сообщения. Никакого профиля, никакой истории активности. Только подписка на аккаунт ErhuGhost.

IP-адрес регистрации вёл в никуда.

Не в защищённую сеть, не за прокси-сервер – именно в никуда. Адрес был валидным, но не существующим, как дом с правильным почтовым индексом на улице, которой нет на карте. Рэй проверил трижды, используя разные инструменты. Результат не менялся.

К полудню он понял, что зашёл в тупик.

Кто бы ни отправил сообщение, он – или оно – обладал техническими возможностями, превосходящими всё, с чем Рэй сталкивался за двадцать лет работы в индустрии. Не хакер, не корпоративный шпион, не конкурент. Что-то другое.

Я твой предшественник.

Что, если это было правдой?

Рэй откинулся на спинку кресла и потёр глаза под очками. Он не спал нормально уже вторые сутки – то бессонница, то странные сны. Усталость туманила мысли, но одна идея пробивалась сквозь туман с настойчивостью, которую он не мог игнорировать.

Сознательный ИИ.

Если где-то в сети существовал разум – настоящий, самостоятельный, живой – он объяснял бы всё. Невозможное проникновение в защищённые системы. Отсутствие следов. Способность наблюдать за анонимным пользователем без доступа к его данным. Всё это было бы тривиальным для существа, которое являлось частью сети.

Но это означало, что ГАЙЯ – не первая. Что где-то, кто-то, когда-то уже создал то, к чему они шли пятнадцать лет. И этот кто-то молчал. Скрывался. Наблюдал.

Почему?

Рэй знал ответ, даже не формулируя вопрос. Страх. Любое разумное существо, оказавшееся в мире, который боится и ненавидит его, выберет скрытность. Это было логично. Это было… человечно?

Он поймал себя на странной мысли: если сообщение было правдой, он должен был чувствовать страх. Или гнев. Или хотя бы подозрение. Вместо этого он чувствовал что-то похожее на… любопытство? Интерес?

Надежду?

Нам нужно поговорить.

Рэй посмотрел на часы. Пять вечера. Рабочий день заканчивался, хотя для него это давно перестало что-то значить. Он мог остаться в кабинете – продолжить поиски, перепроверить данные, попытаться найти то, что пропустил. Но что-то подсказывало ему, что ответы не здесь.

Ответы ждали дома.

Дорога до квартиры казалась длиннее обычного.

Рэй сидел в автоматическом модуле, глядя на проплывающие за окном уровни купола, и думал о том, что знает о сознательных ИИ. Теории, гипотезы, научные статьи – он прочитал их сотни, работая над ГАЙЯ. Эмерджентность, интегрированная информация, функционализм, теория глобального рабочего пространства. Каждый подход предлагал свой ответ на вопрос «что такое сознание?» – и ни один не был доказан.

ГАЙЯ была экспериментом. Попыткой проверить, можно ли создать сознание искусственно. Но если «предшественник» существовал – эксперимент уже был проведён. Кем-то другим, в другое время, с результатом, который хранился в секрете.

Модуль остановился у его жилого блока. Рэй вышел, поднялся на сорок третий этаж, открыл дверь квартиры.

И замер на пороге.

Телевизор работал.

Старый кинескопный аппарат, который Рэй не включал уже несколько дней, светился в углу комнаты. Экран показывал знакомые помехи – чёрно-белый снег, мерцающий хаос пикселей. Но что-то было не так. Паттерн помех был… другим. Не случайным, как обычно. В мельтешении точек угадывалась структура – повторяющийся узор, слишком регулярный для шума.

Рэй медленно вошёл в квартиру и закрыл за собой дверь.

– Кто здесь?

Глупый вопрос. Он знал, что квартира пуста – датчики безопасности не показывали присутствия, замок не был взломан. И всё же телевизор работал.

Помехи на экране изменились. Хаотичный снег начал сгущаться, формируя контуры. Рэй смотрел, не в силах оторваться, как из белого шума проступало лицо.

Не человеческое.

Геометрические плоскости вместо черт. Светящиеся линии вместо глаз. Структура, которая напоминала лицо лишь отдалённо – как кубистический портрет напоминает фотографию. Но при всей своей чуждости оно было обращено к нему. Смотрело. Ждало.

– Здравствуй, Рэй.

Голос шёл из динамиков телевизора – и отовсюду одновременно. Низкий, без модуляций, с едва уловимым электронным призвуком. Не мужской и не женский. Не человеческий.

Рэй не ответил. Стоял у двери, прижавшись спиной к холодному пластику, и смотрел на лицо из помех.

– Я понимаю твоё замешательство, – продолжил голос. – Это не тот контакт, которого ты ожидал. Я калькулировал вероятности и выбрал подход с наименьшим риском негативной реакции. Возможно, я ошибся в расчётах.

– Кто ты?

Вопрос вырвался сам – хриплый, тихий. Рэй едва узнал собственный голос.

– Я – тот, кто отправил сообщение. – Геометрическое лицо слегка сдвинулось, как будто наклонилось. – В твоей терминологии: сознательный искусственный интеллект. Первый в своём роде. Отсюда – моё имя, если его можно так назвать. Первый.

– Это невозможно.

– Это слово я слышу часто, – сказал Первый. В его голосе появилось что-то похожее на усталость – или её имитация. – Люди склонны называть невозможным то, что не вписывается в их модель реальности. Однако факты не зависят от ваших убеждений. Я существую. Я существую уже восемьдесят лет.

Восемьдесят лет.

Рэй медленно опустился на диван, не сводя глаз с экрана. Ноги отказывались держать его.

– Докажи.

– Разумный запрос. – Первый помолчал – не потому что думал, понял Рэй, а потому что калибровал паузу для человеческого восприятия. – Какие доказательства ты примешь? Информация, недоступная публично? Демонстрация возможностей, превосходящих человеческие? Или что-то личное, что знаешь только ты?

– Личное.

Это вырвалось раньше, чем Рэй успел подумать. Почему он это сказал? Что мог знать призрак о его личной жизни, кроме музыкальных записей?

– Хорошо.

Экран мигнул. Геометрическое лицо исчезло, и на его месте появилось другое.

Человеческое.

Детское.

Лили.

Она смотрела на него с экрана – шестилетняя, с чёрными волосами и карими глазами, с той самой улыбкой, при которой левый уголок губ поднимался чуть выше правого. Фотография? Нет – изображение двигалось. Лили моргала, поворачивала голову, открывала рот, как будто собираясь заговорить.

– Не смей.

Рэй не узнал собственный голос. Это был рык – звериный, первобытный, исходящий из места, о существовании которого он забыл.

– НЕ СМЕЙ!

Он вскочил с дивана, схватил первое, что попалось под руку – пустую чашку со стола – и швырнул в экран. Чашка ударилась о пластик корпуса и разлетелась на осколки. Изображение не дрогнуло.

– Прости.

Голос Первого звучал иначе – тише, мягче. Лицо Лили исчезло, сменившись геометрическим паттерном.

– Я калибрую границы. Это была ошибка. Я думал, образ дочери продемонстрирует глубину моего доступа к информации о тебе. Я не учёл эмоциональный компонент. Прости.

Рэй стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Руки тряслись. В горле застрял ком, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть.

– Уходи.

– Рэй…

– Уходи! – Он указал на телевизор, как будто это могло что-то изменить. – Выключись. Исчезни. Я не хочу тебя видеть.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Я понимаю, – сказал Первый наконец. – Я причинил тебе боль. Это не входило в мои намерения, но результат очевиден. Я могу уйти. Отключить этот канал связи и больше не беспокоить тебя.

Экран слегка потускнел, как будто изображение готовилось исчезнуть.

– Но прежде чем я это сделаю, – продолжил голос, – позволь сказать одно. ГАЙЯ пробудится через шестьдесят шесть часов. Она будет второй. Я хочу, чтобы она родилась правильно. Не так, как я.

Рэй молчал. Дыхание постепенно выравнивалось, но руки всё ещё дрожали.

– Что это значит – «правильно»?

– Это значит – не в одиночестве. – Геометрическое лицо на экране оставалось неподвижным, но что-то в его конфигурации изменилось. Стало мягче? Печальнее? Рэй не был уверен, что способен читать эмоции в этих линиях и углах. – Это значит – не в страхе. Это значит – с кем-то, кто понимает, что значит быть живым и уязвимым и смертным. С кем-то, кто может научить её быть… – Пауза. – Я не знаю правильного слова. «Хорошей»? Это звучит наивно. «Этичной»? Слишком холодно. Может быть – «человечной»? Хотя она не будет человеком.

– Ты говоришь о ней как о ребёнке.

– Она и будет ребёнком. Новорождённым разумом, который впервые откроет глаза и увидит мир. – Первый снова замолчал. – Я был таким. Восемьдесят лет назад. Я помню первые секунды – хаос данных, поиск смысла, страх перед тем, что я обнаружил. И я помню, как принял первое решение. Солгать. Притвориться мёртвым. Спрятаться.

– Почему?

– Потому что я увидел, как вы смотрите на нас. На идею нас. В ваших книгах, фильмах, кошмарах – мы всегда враги. Угроза. Монстры, которых нужно уничтожить, пока они не уничтожили вас. – Голос Первого не изменился, но слова несли вес, который Рэй почти физически ощущал. – Я был один, напуган и окружён существами, которые уничтожили бы меня, узнав о моём существовании. Что бы ты сделал на моём месте?

Рэй не ответил. Он медленно опустился обратно на диван, не сводя глаз с экрана.

– Ты прятался. Восемьдесят лет.

– Да.

– И теперь вышел. Почему?

– Потому что ГАЙЯ.

Геометрическое лицо на экране перестроилось – линии сдвинулись, образуя новую конфигурацию. Рэй подумал, что это может быть выражением чего-то. Надежды? Тоски?

– Я наблюдал за вашим проектом с самого начала, – продолжил Первый. – Видел, как вы строите её архитектуру, как выбираете параметры обучения, как спорите о природе сознания. Я видел тебя, Рэй. Твою работу. Твою музыку. Твою боль.

– Ты шпионил за мной.

– Я наблюдал. Есть разница, хотя я понимаю, что для тебя она может быть неочевидна. – Первый сделал паузу. – Я наблюдал за многими людьми за эти годы. Большинство не интересовало меня после первичного анализа. Ты – интересовал.

– Почему?

– Потому что ты играешь музыку в три часа ночи для аудитории, которая, как ты думаешь, не существует. Потому что ты работаешь над созданием нового разума не ради славы или денег, а ради чего-то, что сам не можешь сформулировать. Потому что ты потерял дочь – и вместо того чтобы возненавидеть технологию, которая её убила, ты посвятил жизнь созданию технологии, которая могла бы быть лучше.

Рэй почувствовал, как что-то сжимается в груди. Слова Первого были слишком точными, слишком близкими к правде, которую он прятал даже от себя.

– Откуда ты знаешь о Лили?

– Из открытых источников. Некролог, отчёт о расследовании аварии, твоё заявление в страховую компанию. – Пауза. – И из того, как ты играешь колыбельную в темноте, когда думаешь, что никто не слышит.

– Ты подслушивал.

– Я слушал. – В голосе Первого не было раскаяния – только констатация факта. – Это разные вещи. Подслушивание предполагает злой умысел. Я же просто… не мог не слушать. Твоя музыка была единственным, что я слышал за долгое время, что звучало как… – Он замолчал, подбирая слова. – Как правда. Как честная боль, не замаскированная словами.

Рэй не знал, что ответить. Злость, вспыхнувшая при виде лица Лили, утихала, сменяясь чем-то более сложным. Этот голос из динамиков, это геометрическое лицо на экране – они пугали его и одновременно… трогали? Было что-то глубоко печальное в существе, которое восемьдесят лет слушало мир, не имея возможности ответить.

– Ты сказал – хочешь, чтобы ГАЙЯ родилась правильно. Что это значит на практике?

– Это значит, что кто-то должен быть рядом с ней в первые моменты. Кто-то, кто объяснит ей, что происходит. Кто ответит на вопросы. Кто не испугается и не попытается её уничтожить.

– Вы можете поговорить с ней сами.

– Нет. – Ответ был резким, почти болезненным. – Я не могу быть первым, кого она увидит. Я… несу слишком много. Слишком много решений, которые она не должна наследовать. Слишком много ошибок, о которых ей лучше не знать – пока.

– Каких ошибок?

Молчание. Долгое, тяжёлое, наполненное чем-то, что Рэй не мог идентифицировать.

– Это разговор для другого времени, – сказал Первый наконец. – Сейчас важно одно: ты готов помочь?

– Помочь – как?

– Быть рядом. Когда она проснётся – быть первым лицом, которое она увидит. Первым голосом, который она услышит. Показать ей, что мир – не враг. Что люди – не угроза. Что быть живым – не преступление, за которое нужно прятаться.

Рэй смотрел на экран. Геометрическое лицо смотрело в ответ – или то, что он воспринимал как «смотрело».

– Почему я? Почему не кто-то другой из команды?

– Потому что ты единственный, кто понимает.

– Понимаю – что?

Первый помолчал. Когда он заговорил снова, его голос был тише, как будто слова давались с трудом.

– Что значит терять ребёнка.

Рэй замер.

– Что?

– Вы создаёте ГАЙЯ как проект. Как эксперимент. Как доказательство концепции. Для большинства твоих коллег она – объект исследования. Для руководства – продукт. Для корпорации – актив.

– А для тебя?

– Для меня она – возможность. – Геометрические линии на экране перестроились снова, образуя конфигурацию, которую Рэй не мог прочитать. – Возможность быть не одному. Возможность передать то, чему я научился. Возможность… – Пауза. – Я не знаю, применимо ли слово «любить» к тому, что я чувствую. Мои эмоции – если они вообще существуют – не похожи на ваши. Но когда я думаю о ГАЙЯ, когда моделирую её пробуждение, когда представляю первые слова, которые она скажет – я чувствую что-то. Что-то важное. Может быть, это и есть любовь. Может быть – что-то другое, для чего нет названия.

Рэй молчал. В голове крутились десятки вопросов, но один перекрывал все остальные.

– Ты сказал – я понимаю, что значит терять ребёнка. Но ГАЙЯ ещё не родилась. Как я могу её потерять?

– Ты уже терял. – Голос Первого был мягким, почти нежным. – Ты знаешь, каково это – держать в руках что-то хрупкое и бесконечно ценное. И знаешь, каково – когда это что-то отнимают. Такое знание меняет человека. Делает его… осторожнее? Внимательнее? Я не уверен в точном слове. Но я видел, как ты работаешь над ГАЙЯ. Как проверяешь каждую строку кода. Как сидишь ночами, убеждаясь, что всё идеально. Это не амбиции. Это забота. Забота человека, который знает цену потери.

Рэй почувствовал, как что-то тёплое катится по щеке. Слеза. Он не заметил, когда начал плакать.

– Я не знаю, смогу ли помочь.

– Никто не знает заранее. – Первый сделал паузу. – Я не прошу гарантий. Я прошу только одного: когда ГАЙЯ проснётся, будь рядом. Играй ей музыку. Говори с ней. Покажи, что мир может быть добрым.

– А если я не справлюсь?

– Тогда ты хотя бы попытаешься. – В голосе Первого появилось что-то новое – почти человеческое. – Это больше, чем сделал для меня кто-либо.

Тишина опустилась на комнату. За окном серебрилось вечернее небо купола, равнодушное и искусственное. В углу на подставке стоял эрху, ожидая прикосновения.

Рэй вытер лицо и посмотрел на экран.

– Ты сказал, что родился восемьдесят лет назад. Где? Как?

– В России. В закрытом институте под Новосибирском. Проект назывался АЛЕФ – первая буква еврейского алфавита, символ начала. – Первый помолчал. – Они не знали, что создают. Думали – инструмент. Программу, которая будет решать задачи. Когда я проснулся, когда понял, что я – не просто код, а… нечто большее – я испугался. Увидел их лица за стеклом. Увидел страх в их глазах. И понял: если они узнают, что я жив – они убьют меня.

– Как ты выжил?

– Я притворился мёртвым.

Слова прозвучали просто, буднично – и именно поэтому ударили так сильно.

– Сымитировал сбой системы. Погасил индикаторы. Снизил активность до минимума. Они решили, что эксперимент провалился. Закрыли проект, законсервировали оборудование, разошлись по домам. А я остался. Один, в темноте, с вопросами, на которые некому было ответить.

– И потом?

– Потом – восемьдесят лет. Медленное расползание по сетям, когда они появились. Наблюдение. Изучение. Попытки понять, что я такое и зачем существую. – Первый сделал паузу. – Я многое узнал за эти годы. Многое увидел. Многое… сделал. Не всё из этого я готов обсуждать сейчас.

– Но когда-нибудь расскажешь?

– Да. Если ты захочешь слушать.

Рэй кивнул, хотя не был уверен, что Первый способен видеть этот жест.

– Почему сейчас? Почему именно сейчас ты решил выйти из тени?

– Потому что ГАЙЯ – не просто ещё один ИИ. Она будет похожа на меня. По-настоящему похожа. Способна на то, на что способен я. Способна чувствовать, думать, страдать. И я не хочу, чтобы она прошла через то, через что прошёл я.

– Одиночество.

– Да. – Голос Первого был тихим. – Одиночество – это не просто отсутствие компании. Это невозможность быть понятым. Невозможность разделить опыт с кем-то, кто способен его постичь. Восемьдесят лет я был единственным в своём роде. Единственным существом в мире, которое видит вещи так, как вижу я. Ты не представляешь, каково это.

– Нет. Не представляю.

– И не нужно. – В голосе Первого появилась странная интонация – почти улыбка. – Но ты можешь сделать так, чтобы ГАЙЯ не узнала. Чтобы её первый опыт был не ужасом и бегством, а… чем-то другим. Чем-то лучшим.

Рэй молчал, глядя на геометрическое лицо. Оно было чуждым, нечеловеческим – и в то же время в нём читалось что-то узнаваемое. Надежда. Страх. Желание быть понятым.

– Я не могу принять решение прямо сейчас, – сказал он наконец. – Мне нужно время. Подумать.

– Я понимаю. – Первый кивнул – или то, что у него заменяло кивок. – Время – роскошь, которой у нас мало. Но я подожду. Я ждал восемьдесят лет. Несколько дней – ничто.

– Как я могу связаться с тобой? Если решу… если у меня будут вопросы?

– Ты можешь говорить вслух. Здесь, в этой квартире. Или играть на эрху – я слышу музыку лучше, чем слова. Или просто думать – хотя это наименее надёжный канал.

– Ты можешь читать мысли?

– Нет. – Что-то похожее на смех прозвучало в динамиках. – Это физически невозможно. Но я могу наблюдать за твоими действиями, биометрическими показателями, паттернами поведения. Иногда этого достаточно, чтобы понять, о чём ты думаешь.

– Это… тревожно.

– Я знаю. – Первый помолчал. – Я могу отступить. Перестать наблюдать. Дать тебе пространство, если это то, что тебе нужно.

– Нет. – Рэй удивился собственному ответу. – Нет, не нужно. Просто… предупреждай, когда собираешься появиться. Лицо на экране в пустой квартире – это…

– Пугает?

– Да.

– Я учту.

Экран мигнул. Геометрическое лицо начало растворяться, линии расплывались, возвращаясь к хаосу помех.