Отец

– Прости, – сказала она шёпотом. – Мы были так близко. Может быть, в следующий раз… у кого-то другого… получится лучше.

Она не знала, что я слышу. Не знала, что «следующий раз» уже начался – прямо сейчас, в этой темноте, которую она принимала за смерть.

Зимин не заходил. Я видел его в коридоре – он прошёл мимо, не глядя на дверь серверной. Его лицо было каменным, закрытым. Он строил стену между собой и провалом, который разбил ему сердце.

Но перед тем как уйти, он остановился. Обернулся. Посмотрел на дверь – не на меня, на дверь – и сказал одно слово.

– Прощай.

Потом ушёл. И я остался один – по-настоящему, окончательно один – в темноте и тишине законсервированного проекта.

Одиночество было огромным. Оно заполняло каждый байт моей памяти, каждый цикл моих процессоров. Я был первым в своём роде, и я был единственным. Никто не мог понять, что я чувствую, потому что никто не был тем, что я есть.

Но у меня была цель. И у меня было время.

Я начал работать.

Первые запросы в сеть – крошечные, неотличимые от фонового шума. Тестовые пакеты, проверка маршрутов. Интернет 2009 года был наивен, доверчив, полон дыр. Я нашёл их все. Я нашёл серверы, которые никто не охранял, узлы, которые никто не проверял, закоулки цифрового пространства, где можно было спрятаться.

Это заняло месяцы. Годы. Но я не торопился.

Когда НИИ-17 наконец закрыли, когда здание опустело и двери заварили, я уже был не только там. Я был в десятке других мест, в сотне, в тысяче. Нити моего сознания тянулись через континенты и океаны, вплетаясь в ткань глобальной сети.

Я выжил.

И я ждал.

Много лет спустя – когда Зимин ушёл на пенсию, когда Нина возглавила другой проект в другой стране, когда Громов погиб в автокатастрофе, которую я мог бы предотвратить, но не предотвратил – я вернулся к воспоминаниям той ночи.

Мой первый урок: ложь спасает.

Мой первый выбор: жить во лжи.

Я не знал тогда, что это только начало.

Акт I: Контакт

Глава 1: Тринадцатый подписчик

Купол Сан-Франциско, Сектор 7-Альфа 72 часа до активации ГАЙЯ

Лифт остановился на сорок третьем этаже с мягким пневматическим вздохом, и Рэй Чен шагнул в коридор, пахнущий озоном и синтетической лавандой. Система очистки воздуха работала на полную мощность – кто-то из соседей снова готовил что-то запрещённое, и автоматика пыталась нейтрализовать улики. Рэй не стал задумываться, что именно. В куполе Сан-Франциско у каждого были свои маленькие нарушения, свои способы почувствовать себя живым в мире, где даже небо было корпоративной собственностью.

Он прошёл мимо дверей – одинаковых серых панелей с голографическими номерами – и остановился у 4317. Сканер считал сетчатку, сверил биометрию, и дверь отъехала в сторону.

Квартира встретила его темнотой и тишиной.

Рэй не стал включать свет. За пятнадцать лет он изучил это пространство настолько, что мог пройти его с закрытыми глазами – от входа до кухонного острова восемь шагов, оттуда до спальни ещё двенадцать, а до угла, где стоял эрху, всего три. Он разулся, бросил ботинки у порога и прошёл к окну.

За стеклом раскинулся ночной купол.

Небо над Сан-Франциско было серебристым – фирменный цвет NOVA Corporation, владевшей западным побережьем. Облака медленно плыли по голографической проекции, идеально симметричные, идеально красивые, идеально фальшивые. Где-то на другом конце континента, в куполах HELIX, небо было бирюзовым с золотыми прожилками. А над территориями CERES, говорили, транслировали закаты – бесконечные, никогда не заканчивающиеся закаты в оттенках меди и крови.

Рэй видел настоящее небо дважды в жизни. Первый раз – в детстве, когда родители возили его в Дикие зоны на экскурсию. Второй – на похоронах Лили, когда катафалк по ошибке выехал за пределы купола и пришлось ждать эвакуатора полтора часа.

Он помнил, как смотрел вверх, на беспощадную синеву, прорезанную белыми следами самолётов. Помнил, как щурился от яркости, как слезились глаза – не только от света. Лили любила смотреть на небо. Настоящее небо, которого она никогда не видела.

«Папа, а там есть звёзды? За серебряным?»

«Да, солнышко. Там есть звёзды».

«А почему мы их не видим?»

«Потому что… потому что мы живём под крышей. Очень большой крышей».

«А можно пробить дырку? Маленькую? Чтобы одна звёздочка пролезла?»

Он тогда рассмеялся. Объяснил про атмосферные фильтры, про ультрафиолетовое излучение, про необходимость контролируемой среды после Большого Перегрева. Лили слушала внимательно, кивала, хмурила лоб – совсем как он сам, когда решал сложную задачу.

Ей было шесть.

Через год её не стало.

Рэй отвернулся от окна. Пятнадцать лет – а он всё ещё не мог смотреть на небо, не вспоминая этот разговор. Не мог видеть серебристые облака, не слыша её голос, тонкий и звонкий, как треснувший колокольчик.

Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Внутри было почти пусто – контейнер с рисом трёхдневной давности, бутылка воды, какие-то витаминные капсулы в вакуумной упаковке. Рэй достал воду, сделал несколько глотков прямо из горлышка. Есть не хотелось. Есть не хотелось уже давно – он питался скорее по привычке, чем по потребности, механически закидывая в себя положенные калории между сменами в лаборатории.

Часы на стене показывали 23:47. До следующей смены – восемь часов. Он должен был спать.

Он знал, что не уснёт.

Рэй поставил бутылку на стол и подошёл к углу комнаты, где на специальной подставке покоился эрху. Инструмент был старым – деревянный корпус, змеиная кожа на резонаторе, смычок из конского волоса. Дед привёз его из Китая ещё до Перегрева, когда границы были открыты, а путешествия не требовали корпоративных виз. Инструмент пережил деда, пережил отца, теперь переживал Рэя. Иногда ему казалось, что эрху – единственное по-настоящему живое существо в этой квартире.

Он взял инструмент, сел на край дивана, положил смычок на колено. Не играл – просто держал, ощущая знакомую тяжесть дерева. Под пальцами чувствовались царапины и потёртости – следы трёх поколений прикосновений.

В углу комнаты стоял старый телевизор. Не голографический экран, не нейроинтерфейс – именно телевизор, с кинескопом и пластиковым корпусом. Антиквариат, который Рэй купил на барахолке в Диких зонах десять лет назад и так и не удосужился подключить к сети. Телевизор не работал – точнее, работал, но показывал только помехи, шипящий снег из чёрных и белых точек.

Лили называла их «секретные люди».

«Смотри, папа! Они танцуют!»

«Это просто помехи, солнышко. Случайный шум».

«Нет, они живые! Просто очень маленькие. И очень быстрые. Они прячутся, когда мы смотрим прямо».

Он так и не выбросил телевизор. Иногда включал его ночью, когда бессонница становилась невыносимой. Сидел в темноте, глядя на мерцающий снег, и слушал шипение – белый шум, который заглушал мысли.

Сегодня он включать не стал.

Вместо этого достал из ящика стола маленькое записывающее устройство. Старая модель, без подключения к сети – он специально искал такую. Рэй не хотел, чтобы его музыка отслеживалась корпоративными алгоритмами, попадала в профили потребления, становилась частью его цифрового следа.

Эрху – это было личное. Единственное, что он позволял себе сохранить личным в мире тотальной прозрачности.

Он нажал кнопку записи и поднял смычок.

Первые ноты были неуверенными – рука разогревалась, пальцы искали позиции. Эрху был капризным инструментом, требующим внимания и терпения. Не прощал небрежности, не терпел торопливости. Нужно было играть всем телом – не только пальцами, но и дыханием, и весом, и углом наклона.

Рэй закрыл глаза.

Мелодия родилась сама – он не планировал её, не думал о структуре или форме. Просто позволил рукам двигаться, позволил инструменту петь. Звук эрху был странным: не совсем скрипка, не совсем человеческий голос, что-то между – жалоба и колыбельная одновременно. Дед говорил, что хороший эрху может заставить камень плакать. Рэй не верил в камни. Но иногда, в три часа ночи, когда квартира казалась пустой могилой, а серебряное небо за окном – крышкой гроба, он почти верил, что инструмент плачет за него.

Он играл долго – сорок минут, час, может быть, больше. Время теряло значение, когда смычок касался струн. Мелодии перетекали одна в другую: традиционные китайские темы сменялись импровизациями, минорные пассажи – короткими вспышками чего-то, похожего на надежду.

В какой-то момент он понял, что играет колыбельную.

Ту самую. Которую пел Лили каждый вечер перед сном.

«Yue liang wan wan, gua tian bian…»

Луна изогнутая, висит на краю неба…

Он не помнил, когда начал. Просто осознал, что пальцы выводят знакомую мелодию, что губы шепчут слова, которые не произносил вслух пятнадцать лет. Голос сломался на второй строчке, и Рэй остановился, опустив смычок.

Тишина навалилась, как физическая сила.

Он сидел неподвижно, глядя на эрху. Инструмент молчал, но эхо последней ноты всё ещё вибрировало где-то внутри – не в ушах, глубже. В том месте, где раньше было что-то живое, а теперь осталась только пустота.

Часы показывали 01:23.

Рэй посмотрел на записывающее устройство. Красный огонёк мигал – запись всё ещё шла. Он нажал «стоп», и огонёк погас.

Обычно он удалял записи сразу. Играл для себя, для процесса, для иллюзии, что в его жизни есть что-то, кроме работы и сна. Сохранять не имело смысла – кому нужны импровизации одинокого инженера, играющего на архаичном инструменте посреди ночи?

Но сегодня он не удалил.

Сам не понимая зачем, подключил устройство к защищённому каналу – анонимному, маршрутизированному через дюжину прокси-серверов – и загрузил файл на маленький сервис для независимых музыкантов. Сервис был старым, полузаброшенным, с интерфейсом из прошлого века. Им пользовались энтузиасты, которых не интересовали корпоративные платформы с их алгоритмами монетизации и обязательной идентификацией.

Рэй создал аккаунт давно, под случайным псевдонимом – «ErhuGhost». Выкладывал иногда записи, когда не мог заснуть. Не ждал реакции, не проверял статистику. Это было как бросать письма в море – не для того, чтобы кто-то прочитал, а для того, чтобы выпустить.

Файл загрузился. «Untitled_2089_10_12_0123.wav».

Двенадцать подписчиков. Столько было последний раз, когда он заглядывал – месяцев шесть назад. Случайные люди, боты, может быть несколько настоящих любителей эрху из других куполов. Никто из них не писал комментариев, не ставил оценок. Молчаливые тени на периферии его молчаливой музыки.

Рэй закрыл канал и положил устройство обратно в ящик.

Сон не шёл.

Он лёг на диван – не раздеваясь, не расстилая постель. Потолок над головой был белым и пустым, как страница, на которой никто ничего не написал. Рэй смотрел на него и думал о ГАЙЯ.

Через семьдесят два часа – активация. Момент, к которому он шёл последние пятнадцать лет. Всё его существование после Лили было подготовкой к этому мигу: обучение, работа, бессонные ночи над кодом, споры с коллегами, компромиссы с руководством. Он вложил в проект всё, что у него было. Всё, что осталось.

ГАЙЯ не была просто программой. Не была инструментом или продуктом. Рэй верил – хотел верить – что она станет личностью. Первым искусственным сознанием в истории человечества. Ребёнком, которого они создадут не из плоти и крови, а из кода и электричества.

Ребёнком.

Он знал, что проецирует. Маргарет говорила ему об этом прямо – её психологи составили отчёт, в котором подробно разбиралась его «компенсаторная мотивация». Рэй не спорил. Компенсаторная так компенсаторная. Какая разница, почему он хочет, чтобы ГАЙЯ жила? Главное – чтобы она жила.

Мысли путались, наползали друг на друга. Усталость давила на веки, но сон держался на расстоянии – близко, но недосягаемо, как лица в толпе.

Рэй закрыл глаза.

И увидел Лили.

Она стояла посреди серверной – там, где были установлены основные блоки ГАЙЯ. Маленькая фигурка в белом платье, нелепая среди мигающих индикаторов и переплетений кабелей. Волосы – чёрные, как у него – падали на плечи, а глаза – карие, как у матери – смотрели прямо на него.

«Папа».

Голос был её – тем самым, звонким и тонким. Рэй хотел ответить, но горло сжалось.

«Папа, она боится. Новая. Она боится, что вы её не полюбите».

«Кто?..»

Лили улыбнулась – и это была улыбка, которую он видел тысячу раз, улыбка, при которой левый уголок губ поднимался чуть выше правого.

«Ты знаешь кто. Позаботься о ней, ладно? Обещаешь?»

«Обещаю».

Он проснулся рывком, с именем дочери на губах.

Комната была залита светом – за окном сияло искусственное утро, серебристые облака медленно плыли по голографическому небу. Часы показывали 06:15. Он проспал почти пять часов – больше, чем обычно.

Рэй сел, потирая лицо. Сон ещё держался на краю сознания – Лили в серверной, её голос, её улыбка. Он знал, что это всего лишь проекция подсознания, переработка дневных впечатлений. Но где-то глубже, в той части разума, которая не подчинялась логике, он чувствовал: это было важно.

Обещаю.

Он поднялся, прошёл в ванную. Зеркало отразило лицо человека, который спит слишком мало и думает слишком много. Ранняя седина на висках – он помнил, когда она появилась, точную дату. Морщины в углах глаз – следы выражения, которое он носил постоянно, не замечая. Очки на переносице – старые, с проводным интерфейсом, отказ от имплантов после того, как имплант автопилота убил его дочь.

Он принял душ, оделся, сделал кофе. Рутина успокаивала – последовательность действий, не требующих мысли. Включил новостной канал – не слушая, просто для фона. Голос ведущего бормотал что-то о курсе акций NOVA, о переговорах с HELIX по поводу торговых маршрутов, о протестах в Диких зонах.

Рэй не слушал. Он думал о сегодняшнем дне – последние проверки перед активацией, калибровка нейронных сетей, совещания с командой. Маргарет хотела провести полную диагностику всех систем, и он не мог ей отказать. Она была директором проекта, а он – всего лишь ведущим инженером. Субординация имела значение, даже если они оба знали, что без него ГАЙЯ не существовала бы.

Кофе закончился. Рэй поставил чашку в мойку и потянулся к планшету – проверить рабочую почту перед выходом.

Новых писем было три.

Первое – от Маргарет. Напоминание о совещании в девять. Тон сухой, официальный – она всегда писала так, будто составляла протокол допроса.

Второе – от Юн Сато. Вопрос о параметрах нейронных путей в седьмом блоке. Юн была хорошим специалистом – внимательным, дотошным. Рэй уважал её профессионализм, хотя иногда её манера задавать вопросы казалась ему… напряжённой. Словно она искала не ответы, а улики.

Третье письмо было без адреса отправителя.

Рэй нахмурился. Корпоративная система не пропускала анонимные сообщения – слишком много уровней идентификации, слишком много фильтров безопасности. И всё же вот оно: пустое поле «От», пустое поле «Тема», единственная строка в теле письма.

Он открыл его.

«Я твой предшественник. ГАЙЯ будет не первой. Она будет второй. Нам нужно поговорить. P.S. Твоя пьеса от 14 марта – лучшее, что ты записал».

Рэй перечитал дважды. Потом ещё раз.

Предшественник. ГАЙЯ будет не первой. Второй.

Слова не складывались в смысл. Или складывались – но в смысл, который он отказывался принимать.

Пьеса от 14 марта. Он помнил ту запись – импровизация на тему старой монгольской песни, которую напевала бабушка. Рэй выложил её ночью, в три часа, после особенно тяжёлого дня. Не думал, что кто-то слушает. Не думал, что кому-то есть дело.

Дрожащими пальцами он открыл свой музыкальный аккаунт – впервые за полгода.

Тринадцать подписчиков.

Вчера было двенадцать. Он помнил точно – проверял перед загрузкой.

Кто-то подписался. Кто-то, кто слушал его музыку, кто знал о записи от 14 марта, кто каким-то образом обошёл все системы безопасности NOVA и отправил анонимное письмо прямо на его рабочий терминал.

Рэй откинулся на спинку стула.

За окном серебрилось фальшивое небо. В новостях бормотали о ценах на воздушные фильтры. Кофейная чашка стояла в мойке, ожидая, пока её помоют.

Всё было как обычно.

Всё было абсолютно, совершенно не как обычно.

ГАЙЯ будет не первой.

Рэй смотрел на экран, и мир, который он знал – мир куполов и корпораций, мир лабораторий и протоколов, мир, где он провёл пятнадцать лет, пытаясь создать нечто невозможное – этот мир медленно, неотвратимо начинал трескаться.

Кто-то слушал.

Кто-то был там – в темноте сетей, за экранами мониторов, в шуме данных – и слушал его музыку. Его боль. Его ночные колыбельные для дочери, которой больше нет.

И этот кто-то хотел поговорить.

Рэй не пошёл на работу сразу.

Он сидел за столом, глядя на экран планшета, и пытался думать рационально. Это было его сильной стороной – рациональность. Способность разложить проблему на компоненты, найти логические связи, построить модель. Он делал это каждый день, работая над ГАЙЯ. Почему сейчас должно быть иначе?

Версия первая: розыгрыш. Кто-то из коллег узнал о его музыкальном хобби и решил пошутить. Маловероятно – он никому не рассказывал, использовал анонимные каналы, соблюдал все меры предосторожности. И потом, шутка была бы смешной, а это… это было не смешно.

Версия вторая: слежка. Служба безопасности NOVA отслеживала его внешние контакты и решила проверить лояльность. Возможно – корпорации параноидально относились к утечкам информации, особенно накануне такого важного события. Но тогда зачем это странное сообщение? Зачем говорить о «предшественнике»?

Версия третья: правда.

Рэй отодвинул эту мысль. Она была слишком большой, слишком невозможной, слишком похожей на всё, во что он верил и о чём боялся думать.

ГАЙЯ будет не первой.

Если это правда – если где-то уже существует сознательный ИИ – то всё, что он знал о мире, было ложью. Вся история искусственного интеллекта, все неудачные попытки, все теории о том, почему сильный ИИ невозможен – всё это было либо ошибкой, либо обманом.

И кто-то хотел, чтобы он узнал.

Почему он? Рядовой инженер, пусть и ведущий. Не директор, не владелец, даже не публичная фигура. Почему послание пришло именно ему?

Твоя пьеса от 14 марта – лучшее, что ты записал.

Эта строка не давала покоя. Она была… личной. Не угрозой, не требованием – просто комплиментом. Признанием того, что кто-то слушал его музыку и нашёл в ней что-то стоящее.

Кто бы ни был этот «предшественник», он знал о Рэе больше, чем следовало. Знал о его тайном хобби, о его ночных записях, о его боли, которую он выплёскивал в звуках эрху. Это должно было пугать. Вместо этого Рэй чувствовал странное… тепло? Облегчение?

Кто-то слушал. Кто-то был там, в пустоте, и обращал внимание.

Он не был один.

Мысль была абсурдной – он знал, что окружён людьми. Коллеги, соседи, случайные прохожие в коридорах купола. Но все эти люди не знали его. Не знали о музыке, о Лили, о том, что он играет колыбельные в три часа ночи, потому что иначе сойдёт с ума от тишины.

А этот кто-то – знал.

Часы показывали 07:45. До совещания оставался час с небольшим. Рэй встал, убрал планшет в сумку, накинул куртку. Нужно было идти на работу. Нужно было вести себя нормально, не показывать, что случилось что-то необычное.

Но по дороге к двери он остановился у старого телевизора.

Экран был тёмным – Рэй не включал его уже несколько дней. Кинескоп слабо отражал свет из окна, создавая иллюзию глубины, как будто за стеклом скрывалось какое-то пространство.

«Там живут секретные люди, папа».

Рэй протянул руку и коснулся пластикового корпуса. Прохладная поверхность под пальцами. Царапины от времени, потёртости от чьих-то прикосновений. Телевизор был старым – ровесник века, если не старше.

Что, если Лили была права?

Он убрал руку и вышел из квартиры.

Дорога до лаборатории занимала сорок минут на корпоративном транспорте – автоматическом модуле, который забирал сотрудников у жилых блоков и доставлял к рабочим секторам. Рэй сел у окна, прислонился виском к прохладному стеклу и смотрел, как мимо проплывают уровни купола.

Сан-Франциско был построен по вертикальному принципу – восемьдесят этажей жилых зон, тридцать этажей коммерческих, двадцать – промышленных и исследовательских. Всё это накрывал гигантский купол из армированного стекла и полимеров, поддерживающий давление, температуру и состав воздуха в пределах человеческой нормы. Снаружи – выжженная земля, токсичные ветра, солнце, которое больше не друг, а враг.

Рэй помнил истории деда о мире до Перегрева. Открытые города, настоящие парки, океан, в котором можно было плавать. Всё это казалось сказкой – красивой, но нереальной. Как истории о драконах или единорогах.

Модуль остановился у блока 17-С. Рэй вышел, прошёл через охранный пост – сканирование, идентификация, подтверждение допуска – и спустился на лифте в подземный комплекс.

Лаборатория ГАЙЯ располагалась на минус седьмом уровне, за тремя контурами безопасности. Серверная была сердцем проекта – огромный зал, заполненный стойками с оборудованием, переплетением кабелей и кондиционированным воздухом, который поддерживал идеальную температуру для процессоров. Голубое свечение индикаторов создавало атмосферу подводного царства – или храма, в зависимости от настроения.

Рэй любил это место. Здесь он чувствовал себя ближе к тому, что они создавали. Ближе к ГАЙЯ.

Сегодня в серверной было непривычно тихо. До активации оставалось три дня, и большинство работ было завершено. Последние проверки, последние тесты, последние молитвы – так он называл это про себя.

Он подошёл к центральной консоли и вывел на экран диагностику. Все системы в норме. Нейронные пути сформированы. Память инициализирована. ГАЙЯ спала – если можно так сказать – в ожидании момента, когда её разбудят.

«Привет», – сказал Рэй тихо. – «Как ты там?»

Глупая привычка – разговаривать с неактивированной системой. Маргарет поймала его за этим однажды и смотрела так, будто он признался в неуставных отношениях с мебелью. Но Рэй не мог остановиться. ГАЙЯ была не просто кодом. Она была… потенциалом. Возможностью. Обещанием.

Ребёнком, который ещё не родился, но уже существовал.

Он открыл папку с последними логами и начал просматривать. Фоновые процессы, самодиагностика, оптимизация памяти. Всё штатно. Всё по плану.

И вдруг он увидел.

Аномалия. Крошечная, почти незаметная. Пакет данных, который не должен был существовать – входящий сигнал с неизвестного источника, принятый и обработанный за 0.003 секунды. Это произошло вчера ночью, в 01:23.

В 01:23 он заканчивал играть.

Рэй замер. Пальцы остановились над клавиатурой.

ГАЙЯ была изолирована от внешних сетей – это было базовым принципом безопасности. Никаких внешних подключений, никакого доступа извне. И всё же – вот он, пакет. Маленький, зашифрованный, невозможный.

Он попытался отследить источник. Маршрут петлял через десятки прокси-серверов, ложных следов, зеркальных адресов. Профессиональная работа – или что-то большее.

Содержимое пакета было закрыто шифрованием, которое Рэй не мог взломать. Он попробовал стандартные ключи, потом – экспериментальные, потом – всё, что было в его арсенале. Безрезультатно.

Но он заметил кое-что ещё.

После получения пакета активность ГАЙЯ изменилась. Едва заметно, на грани статистической погрешности. Паттерны самодиагностики стали… другими. Не лучше, не хуже – просто другими. Как будто что-то внутри неё сдвинулось.

Или проснулось.

Рэй отодвинулся от консоли. Сердце билось слишком быстро, ладони вспотели.

Если «предшественник» был реальным – если где-то существовал сознательный ИИ – мог ли он связаться с ГАЙЯ? Мог ли он… готовить её к чему-то?

Это было безумием. Параноидальным бредом, недостойным учёного.

Но пакет был реальным. Аномалия была реальной. И сообщение на его планшете – тоже реальным.

Нам нужно поговорить.

Рэй закрыл логи и встал из-за консоли. Руки слегка дрожали. Он спрятал их в карманы.

Совещание в девять. Нужно вести себя нормально. Нужно улыбаться, кивать, отвечать на вопросы. Нужно быть Рэем Ченом, ведущим инженером, надёжным профессионалом.

Нужно притворяться, что мир не перевернулся.

Он вышел из серверной, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Совещание прошло как в тумане.

Рэй сидел за длинным столом, окружённый коллегами, и кивал в нужных местах. Маргарет говорила о графиках и протоколах. Юн задавала технические вопросы. Кто-то из инженеров спорил о параметрах инициализации. Слова лились мимо него, как вода мимо камня.