Хранитель Капель

Владимир Кожевников

Хранитель Капель

Глава 1. Падающая Звезда, которая не умела падать

Вселенная имеет дальние уголки, тихие и забытые, куда не доходит эхо Большого Взрыва, где даже время течет иначе – не вперед, не назад, а вглубь, как корни в сырую почву. Там, где заканчиваются даже тени от планет, покоился Сад Забвений.

Он рос не на земле, а на огромной, прозрачной сфере, подвешенной в пустоте на невидимых нитях тишины. Эти нити не были материальны – они были паузами между нотами вечной симфонии мироздания, промежутками, где могло уместиться нечто иное. Сфера дышала. Ее поверхность, гладкая и холодная, как лоб спящего бога, временами покрывалась испариной – конденсатом невыплаканных слез, невысказанных слов. От нее исходил едва уловимый запах – смесь запаха старых книг, распахнутых после столетий забвения, и свежести первого снега, падающего в безлюдном лесу.

Сферу обнимали серебристые корни Древа Снов. Они были не деревянными, а скорее похожими на застывшие молнии, на нервные сплетения вселенского сознания. Каждый корень пульсировал с собственной частотой: одни – медленно и тягуче, как воспоминание о давней потере; другие – часто и трепетно, как ожидание первого поцелуя. А на его причудливых ветвях, вместо листьев и плодов, зрели Капли.

Они висели, как странные, переливчатые плоды, каждый на своей тонкой, невидимой плодоножке – нити вероятности, нити могущего-случиться. Их было бесчисленное множество. Они были разного веса и цвета. Тяжелые и темные, как грозовая туча перед проливным дождем, налитые густым, почти осязаемым страданием. От них исходил низкий гул, похожий на отдаленный гром. Легкие и радужные, как мыльный пузырь, унесенный ветром, они переливались всеми оттенками радости и тихо позванивали, словно хрустальные колокольчики. Были Капли цвета увядшей розы – ностальгия; цвета свежей крови – ярость, еще не нашедшая выхода; цвета утреннего тумана – нежность, столь хрупкая, что казалось, одно неловкое движение – и она рассыплется.

Внутри них дремали обрывки недопетых песен, краски снов, растерянных на рассвете, и слова, так и оставшиеся шепотом. Если прислушаться – а в Саду было слышно даже биение сердца мотылька, залетевшего в чужой сон, – можно было различить в их легком звоне обрывки фраз, смех, всхлипы, тихие признания. Это был архив вселенской души, библиотека чувств, которую никто никогда не откроет целиком.

Алеф, Хранитель, ходил между ветвей и собирал этот странный урожай. Его было трудно разглядеть. Он был подобен дымке, но дымке, помнящей форму человека – высокого, чуть сутулого, с плавными, неторопливыми движениями. Там, где его полупрозрачные пальцы касались ветвей, оставался легкий след, будто кто-то провел рукой по пыльному зеркалу, ненадолго прояснив отражение. Его длинное одеяние, казалось, было соткано из теней падающих Капель и тихого шелеста страниц, которых никогда не откроют. Оно струилось вокруг него, то сгущаясь в подобие ткани, то расползаясь в туман, и в его складках иногда мелькали отсветы – то золотые, как последний луч заката, то синие, как глубина океана в лунную ночь.

Лица у Алефа не было. Вернее, оно было, но постоянно менялось, как поверхность воды под дуновением ветра. То проступали черты старого, уставшего мудреца, то юноши с глазами, полными тихого изумления, то женщины с печальной и доброй улыбкой. Он был всеми хранителями разом и ни одним в отдельности. Его глаза, когда они проявлялись, были цвета темного янтаря, и в их глубине плавали далекие звезды.

Работа его была ритуалом одиночества. Он подходил к созревшей Капле, прислушивался к ее внутренней мелодии, определяя, готова ли она оторваться. Затем легким, точным движением – не щипком, а скорее благословением – он отделял ее от ветви. Звук был всегда один: тихий, влажный щелчок, похожий на звук разрыва паутинки. Пойманную Каплю Алеф помещал в один из многочисленных Лотосов Памяти – чаш из хрусталя, выросших на месте падения первых слез мироздания. Каждый лотос был настроен на определенный спектр чувств.

Сад жил своей жизнью, размеренной и вечной. Пока однажды в самой гуще ветвей что-то не стукнуло. Не звонко, а глухо, словно кто-то уронил комок засохшей глины на бархатную подушку. Звук был настолько чужеродным, что несколько ближайших Капель содрогнулись и замерли, прервав свое тихое звучание.

Алеф повернул голову. Это был не метеорит – те иногда залетали в сферу, но они горели ярко и громко, оставляя после себя шлейф пепла сожженных возможностей. Среди сучьев, запутавшись в сплетении тонких веточек, сидел Мальчик.

Тело его было будто выточено из потускневшего лунного света, который мерцал неровно, с болезненными перебоями, словно сердцебиение раненого зверя. Его контуры дрожали, расплывались, снова собирались. Он был похож на неудавшийся эскиз звезды, на сломанный инструмент. А глаза… в них бушевал тихий, испуганный хаос, будто две маленькие вселенные не знали, как им вращаться, сталкивались друг с другом, рождая внутри беззвучные взрывы. Он смотрел на Алефа, и в его взгляде не было ни любопытства, ни вызова – лишь ошеломленная, всепоглощающая растерянность.

Тишина повисла между ними, густая и тягучая. Алеф подошел ближе, и его одеяние бесшумно колыхнулось, словно подводные водоросли.

«Ты сорвался с пути?» – спросил Алеф. Его голос звучал точно так же, как звучит отделение Капли от листа: тихий, влажный щелчок, не нарушающий общего молчания, а вписывающийся в него.

Мальчик вздрогнул, и его свет на мгновение вспыхнул ярче, обнажив причудливую сеть внутренних трещин – словно его сущность была фарфоровой чашкой, упавшей и склеенной обратно.

«Я с него и не начинал, – ответило создание. Звон его голоса был надтреснут, как колокольчик с трещиной. – Все знают, как падать. Просто отпускают и летят. Ты отрываешься от своего места, чувствуешь притяжение, и все – ты уже несешься вниз, оставляя за собой след. Это просто. А я…»

Он замолчал, и его свет снова погас, съежился.

«Я задумался как. Как именно это происходит? Что значит «отпустить»? Куда именно «вниз»? Что будет, если я замедлюсь? Ускорюсь? Отклонюсь в сторону? Я начал думать, и… я застрял. Мысль обросла другими мыслями, вопросы – вопросами. Я смотрю на пустоту и вижу не путь, а бесконечный набор вариантов, и ни один не кажется единственно верным. Я – звезда, у которой сломалось падение».

Он сжался в комок, и его неровный свет погас почти полностью, оставив лишь тусклое, стыдливое свечение, похожее на огонек светлячка, попавшего в банку. Казалось, он вот-вот рассыплется в пыль стыда и неловкости.

В тот самый миг с самой верхней, тонкой как паутина ветки, той, что качалась выше всех, почти у внешней границы сферы, сорвалась Капля. Она была особенной – настолько чистой, что казалась пустотой, заключенной в идеальную сферу. Внутри нее не было ни цвета, ни звука, лишь легкое, едва уловимое переливание всего спектра удивления – того самого, первородного, детского «О!», которое возникает, когда мир видишь впервые. Она падала медленно, словно не хотела расставаться с ветвью.

Алеф, не сводя с Мальчика своих звездных глаз, протянул руку. Капля сама упала ему в ладонь, словно ждала этого. Она зазвенела у него в руке тонким, как игла, звуком – звуком чистого вопрошания, лишенного страха.

Хранитель не сказал ни слова. Он просто повернул ладонь и открыл ее перед Мальчиком, как открывают редкую, драгоценную книгу.

Тот нехотя, с опаской поднял взгляд. И замер. В глубине Капли, словно в калейдоскопе, плясали, переливаясь, отблески незнакомых солнц и невиданных цветов. Там были оттенки, которых нет в спектре радуги, формы, невозможные в трехмерном мире. Это было не изображение, а прямое переживание чуда. Хаос в его глазах на мгновение замер, разрозненные частицы света выстроились в новый, робкий узор – узор вопроса, а не отчаяния. Узора «Что это?», а не «Зачем все это?».

Алеф наблюдал. Он видел, как темные трещины в свете Мальчика на мгновение заполнились этим переливчатым сиянием. Это был крошечный мостик, первый шаг.

И в тот же миг, на крошечной планете с изумрудными лесами, где воздух был густым и сладким от пыльцы гигантских цветов, девочка по имени Лира, которая всегда молчала, глядя на мир широко раскрытыми, бездонными глазами, сидела на мшистом камне у ручья. Врачи называли ее состояние немотой, но это было не так. Она просто ждала. Ждала слово, достойное того, чтобы быть произнесенным впервые. Она наблюдала, как свет играет на воде, как стрекоза зависает в воздухе, и внутри нее росло тихое, теплое чувство, для которого не было имени.

И вдруг у нее на ладони, которую она бессознательно протянула к солнцу, возникло тепло. Она посмотрела вниз. На ее коже, прямо в центре ладони, надулась маленькая, полупрозрачная шишечка. Она пульсировала, и через мгновение из нее проклюнулся бутон цвета лунного света. Он дрожал, затем медленно, лепесток за лепестком, раскрылся. Внутри не было тычинок, лишь глубокая, бархатистая синева, как вечернее небо.

Лира затаила дыхание. Она поднесла ладонь к лицу. От цветка исходил аромат – не цветочный, а сложный, неуловимый. Пахло далеким дождем на горячей земле, страницами новой книги, тишиной между тактами музыки. Это был запах обещания, запах тайны, которая не страшит, а манит.

Ее губы дрогнули. Горло, много лет бывшее заброшенным колодцем, содрогнулось. И она прошептала, и звук был похож на шелест листьев:

«Ты пахнешь… тайной».

Эти первые, найденные слова прозвучали так тихо, что их услышали только сам цветок, полуденный ветер, лениво перебирающий листву…

…и Капля в руке Хранителя, которая в ответ на этот шепот отозвалась едва уловимым, теплым пульсирующим светом. Сияние прошло сквозь пальцы Алефа и коснулось Мальчика. Тот вздрогнул, но не отшатнулся.

«Видишь? – наконец сказал Алеф, и его голос стал тише, почти интимным. – Твое «застрявшее падение» только что подарило кому-то первое слово. Хаос внутри тебя – не ошибка. Это непочатый край. Материал».

Мальчик молчал, глядя на свою дрожащую, полупрозрачную руку, словно впервые видя ее. Внутри все еще бушевала буря неопределенности, но теперь в ней появилась крошечная, твердая точка – точка удивления.

Где-то в ином измерении, в библиотеке, полной свитков из пламени и льда, существо по имени Архивариус, чье тело было соткано из хроник, вздрогнуло. Оно вело запись всех событий, больших и малых. И только что на одной из бесчисленных страниц, посвященных Саду Забвений, проявилась новая строка. Не чернилами, а светом падающей звезды. «Объект: Нереид-734. Статус: Отклонение от траектории. Внесение в реестр Аномалий? Требуется наблюдение». Архивариус задумалось, и пламя его пальцев на мгновение стало синим – цветом сомнения. Оно решило пока не вносить запись в основной каталог. Просто пометило звездочкой на полях. Иногда аномалии интереснее закономерностей.

Глава 2. Язык, на котором говорят шрамы

Мальчик, которого Алеф стал звать Нерей («Тот, Кто Плетет» – за странную способность спутывать лучи своего света в узлы задумчивости), остался в Саду. Его не изгнали. Ему просто некуда было идти, а Алеф, казалось, счел его появление не катастрофой, а… новым сортом Капли. Живой, ходячей, сложной.

Нерей поселился в развилке толстых, древних ветвей, где свет Древа был мягким, приглушенным. Его горение стало тише, но не ровнее. Оно напоминало свечение глубоководных созданий – сдержанное, личное, не предназначенное для чужих глаз, мерцающее в такт внутренним бурям. Иногда, когда страх или смятение накатывали с новой силой, его свет вспыхивал нервными, короткими всполохами, освещая окрестные ветви на мгновение резким, болезненным светом. В такие моменты ближайшие Капли начинали тихо гудеть, резонируя с его состоянием.

Алеф начал учить его азам. Неторопливо, как все в Саду. Учение было не лекцией, а совместным путешествием.

«Смотри, – говорил Хранитель, ведя Нерея вдоль спиральной ветви. – Вот Лотосы Памяти. Они – не просто сосуды. Они живые органы Древа. Они чувствуют».

Он показал на чашу из хрусталя, казавшегося вырезанным из утреннего льда. Внутри перекатывались Капли цвета первого неба после бури – чистые, светлые, с золотистыми искорками внутри.

«Вот – Легкость прощения», – сказал Алеф, и его голос стал таким же прозрачным. Он легонько провел рукой над чашей, не касаясь ее. Капли внутри слегка подрагивали, словно от легкого ветерка, и издавали мелодичный, похожий на смех перезвон. Нерей почувствовал странное ощущение в груди – будто камень, о котором он не подозревал, вдруг растворился. Он сам стал чуть легче, чуть прозрачнее.

«А это – Тяжесть обиды. Чувствуешь разницу?»

Они подошли к другой чаше. Этот лотос был массивнее, его хрусталь был темнее, с винными, багровыми прожилками. Капли внутри были темно-красными, почти черными, и двигались медленно, лениво, словно густая смола. Они не звенели, а гудели – низко, навязчиво. Алеф снова жестом пригласил его почувствовать. Нерей протянул руку, и волна тяжести, плотной и липкой, накатила на него. Его свет, только что такой легкий, вдруг сгустился, стал вязким, как мед. Ему стало трудно двигаться, мысли текли медленнее, обволакиваемые сладковатым ядом старой боли.

«Она питает, – сказал Алеф, наблюдая за ним. – Но питает темным хлебом. Слишком много – и ты не взлетишь. Слишком мало – и твоя твердость станет хрупкой. Баланс, Нерей. Всегда баланс».

Нерей отдернул руку, отряхиваясь от ощущения. Он учился. Его сущность, выточенная из звездного вещества, оказалась удивительно восприимчивой. Она резонировала с эмоциями, как камертон. Он был живым инструментом, на котором играла сама реальность.

В тот день Алефу нужно было собрать рассыпавшиеся по дальним ветвям Капли ностальгии – хрупкие, как осенняя паутинка, и такие же липкие. Они цеплялись за все, их трудно было собрать, не разорвав.

«Я вернусь к закатному звону, – сказал Алеф, уже отдаляясь, его фигура растворялась в переливах света между ветвями. – Не трогай темный лотос у самых корней, у подножия Древа. Его плоды еще не обрели форму. Они сырые, недозревшие. Их сила – грубая, без берегов, как река в половодье. Она может смыть тебя».

Но Нерей, оставшись один, уже не был тем испуганным созданием, что сидел, сжавшись в комок. Любопытство, поселившееся в нем с момента прикосновения к Капле удивления, пустило корни. Оно шептало: «Сырые – значит, настоящие. Недоделанные – значит, честные. Не имеющие формы – значит, полные всех форм сразу». Запрет Алефа висел в воздухе не предостережением, а вызовом.

Он долго смотрел в ту сторону, где ствол Древа утолщался и терялся в бархатной мгле корней. Оттуда не доносилось привычного перезвона Капель. Оттуда веяло тишиной. Но не пустотой. Тишиной затаившегося зверя.

Нерей поплыл вниз, против течения света. Чем ближе к корням, тем воздух (если это можно было назвать воздухом) становился плотнее, насыщеннее. Он пах влажной землей, старым деревом, чем-то горьковатым, как полынь. Свет Древа здесь не проникал, его заменяло собственное, призрачное свечение мха, покрывавшего корни, и тихое сияние бледных, нецветущих растений.

И вот он увидел его. Лотос у самых корней. Он был не похож на другие. Чаша была не гладкой, а чешуйчатой, как кожа ящерицы или заживающий ожог. Цвет – грязно-серый с лиловыми подтеками. Капли в ней не переливались. Они были матово-черными и, казалось, поглощали свет, создавая вокруг себя крошечные воронки тьмы. Над чашей висела не надпись, а царапина в самой реальности, шрам. Он складывался в слово, которое понималось не умом, а нутром: «СТРАХ».

Нерей замер. Предупреждение Алефа отозвалось в нем глухим эхом. Но внутри поднялось иное чувство – родственное. Он ведь и сам был порождением страха, страха перед падением, перед выбором. Может, здесь он найдет ответ? Может, эта грубая сила – его сила?

Он протянул руку. Его пальцы из потускневшего света дрожали. Он коснулся поверхности ближайшей черной Капли.

Это не был взрыв. Это было затопление.

Его сознание не атаковали образы. Его просто заполнила густая, липкая, черная смола. В ней тонули все мысли, все ощущения. Он не видел чудовищ, не слышал голосов. Он просто ощущал. Ощущал леденящий, животный ужас перед ничем. Перед абсолютным небытием. Перед возможностью перестать быть, раствориться, исчезнуть без следа, даже без памяти о том, что ты был. Это был страх не смерти, а не-рождения. Страх самой идеи прекращения.

Его собственный свет – его сущность – стала задыхаться. Он пытался биться, вырваться, но черная субстанция приклеила его разум к Капле, втягивала внутрь. Он был мухой в янтаре, каплей в океане чернил. От его внутреннего, беззвучного крика, крика существа, которое впервые осознало, что может прекратить существовать, содрогнулась тончайшая веточка Древа поблизости. Три соседние Капли нежной, светло-голубой грусти почернели, сморщились и лопнули с тихим хлопком, как мыльные пузыри.

Алеф вернулся, почувствовав разрыв в тихой, сложной мелодии Сада – резкий диссонанс, скрежет. Он появился рядом мгновенно, его дымчатая форма сгустилась до плотности гранита.

Он увидел Нерея – окаменевшего, потемневшего. Свет мальчика был почти не виден, поглощен чернотой. Его рука была прилипшей к пульсирующей черной массе, которая, казалось, уже начинала ползти вверх по его запястью.

Лицо Алефа на миг проявилось – лицо старого, усталого человека, в глазах которого мелькнула не паника, а глубокая печаль и… понимание. Он не стал силой разрывать контакт, выдергивать Нерея. Вместо этого он мягко, но твердо обхватил своей полупрозрачной ладонью запястье Мальчика. И принял удар на себя.

Волна чистого, неоформленного ужаса хлынула и в него. Дымчатая форма Алефа вздыбилась, потемнела, в ней заплясали черные молнии. Но он устоял. Он стал якорем.

«Не беги, – прошептал Алеф, и его голос, обычно такой бесстрастный, пробивался сквозь толщу тьмы, как луч фонаря сквозь мутную воду на большой глубине. – Не отталкивай его. Это тоже часть Вселенной. У него свой голос. Глухой, сиплый, язык обожженного горла и сжатых кулаков. Язык шрама, который не зажил. Но голос. Услышь его. Услышь не панику, а смысл».

И Нерей, сквозь парализующий мрак, сквозь оцепенение, начал различать оттенки. За чистой, слепой паникой стояла яростная, неистовая воля не исчезнуть. Этот страх был не только пропастью. Он был и когтями, впивающимися в край этой пропасти. Грубыми, травмирующими, раздирающими плоть, но когтями. Он был уродливой, болезненной, но формой любви – любви к собственному существованию. Страх говорил: «Я боюсь, значит, я еще есть. Больно – значит, я живой».

Когда чернота наконец отступила, высвободив его разум, Нерей рухнул на ветвь, бесформенный и дрожащий. Его свет медленно возвращался, но он был иным. Теперь его пронизывали тончайшие темные нити, словно прожилки в драгоценном камне или карта неизведанных, опасных земель. Они пульсировали синхронно с его светом, стали его частью.

«Что это?» – выдохнул он, с ужасом и обаянием разглядывая свои просвечивающие руки. Он поднес ладонь к проплывавшей мимо легкой, переливчатой Капле беззаботности – та, описав неуверенную дугу, обтекла его пальцы, не прикоснувшись, словно испугалась.

«Опознавательные знаки, – сказал Алеф. Его голос был хриплым, он сам выглядел истощенным, его форма была бледной и нестабильной. – Теперь темнота будет узнавать в тебе своего. И ты – ее. Ты принял ее в себя, не сломался. Это не рана, Нерей. Это – договор. Ты подписал его своей сущностью. Теперь ты говоришь на двух языках – света и тьмы. И ни один из них тебе не враг».

А далеко внизу, в маленькой комнате с синими обоями, ребенок по имени Елисей, боящийся темноты, как всегда, замер под одеялом. Тьма за окном и в углу комнаты казалась ему живой, враждебной, готовой поглотить. Он собирался позвать маму, как делал это каждую ночь. Но вдруг он услышал. Не звук, а ощущение. Страх стучал в его висках ровным, навязчивым ритмом. Тук-тук. Тук-тук. Это был не его пульс. Это был пульс самой темноты.

И странное дело – этот ритм, эта явственность, вдруг лишили тьму ее мистического, всепроникающего ужаса. Она стала… конкретной. Шумной. Надоедливой.

Елисей перестал звать маму. Он прислушался. Тук-тук. Тук-тук.

Глупая, монотонная дробь.

Вместо того чтобы съежиться, он неожиданно для себя разозлился. На эту наглую, стучащую темноту. Он сбросил одеяло, сел на кровати. И, подчиняясь тому же ритму, громко топнул босой ногой по прохладному полу.

ТУК!

Тишина (а тьма всегда казалась тишиной) дрогнула, смялась. Он топнул еще раз, уже сильнее. ТУК!

И тьма, которая была монолитом, вечной и неизменной, раскололась на этот стук. Она не исчезла. Но она перестала быть тюрьмой. Она стала неловким, глупым, но возможным партнером по странному, новому танцу. Елисей топал, а тьма в ответ пульсировала. Это была не победа над страхом. Это было знакомство. Заключение перемирия.

Ребенок улыбнулся в темноту, которой больше не боялся, а лишь… вел переговоры.

В Сфере Абсолютной Ясности, в зале Бесконечных Вычислений, один из мониторов, отслеживающих статистические аномалии в вероятностных полях, мигнул желтым. Система зафиксировала микроколебание в узле, связанном с эмоциональными резонансами низкого порядка (страх/преодоление). Амплитуда была ничтожна, в пределах допустимой погрешности. Алгоритм, следуя протоколу, отметил событие индексом «Несущественно» и перешел к следующему пункту проверки. Никто не обратил внимания на крошечную задержку в обработке данных – всего на 0,0001 наносекунды. Система на мгновение «задумалась».

Глава 3. Сад, в котором зреет Тишина

Время в Саду текло, подчиняясь не стрелкам часов, а ритму падения Капель. Между отрывом одной и рождением другой мог пройти миг или век – никто не считал. Нерей учился слышать разницу между шепотом тоски и криком ярости, еще не вырвавшимся из глотки. Его прожилки, темная паутина в его свете, стали его компасом, его внутренней картой. Когда приближалась Капля отчаяния, они начинали слабо вибрировать, будто настраиваясь на родственную частоту, предупреждая его. Когда мимо проплывала Капля безудержной радости, прожилки затихали, словно отступая, давая свету внутри Нерея отозваться свободным сиянием.

Он начал замечать и другие вещи. Например, как Древо реагировало на его состояние. Когда Нерей погружался в тягучие раздумья, ветви вокруг него слегка поникали, а листья-искры на их концах гасли. Когда же в нем вспыхивало озарение – а это случалось все чаще, – ближайшие лотосы начинали тихо переливаться, как бы разделяя его интеллектуальный восторг. Он был не просто гостем. Он становился частью экосистемы.

Однажды, следуя за Алефом по спиральной тропе, которая вилась вокруг центрального ствола, Нерей почувствовал странную пустоту. Не физическую, а чувственную. Будто в богатом гобелене звуков и ощущений Сада оказалось слепое пятно. Пока он не сосредоточился, он его просто не видел – взгляд скользил мимо, разум отказывался регистрировать.

«Здесь, – сказал Алеф, останавливаясь. Его дымчатый силуэт казался особенно плотным перед этим местом. – Смотри. Не глазами. Тем, что научилось чувствовать страх».

Нерей послушался. Он позволил своему восприятию расфокусироваться, плыть по течению. И тогда оно проявилось. Не лотосы, не ветви. Стройные, полые тростники из матового, непрозрачного хрусталя, растущие тесным, в форме идеального круга. Они были цвета забытого, выцветшего пергамента. Внутри них не было движения Капель, не было переливов. Лишь неподвижное, густое марево, лишенное не только цвета, но и намека на эмоции. Это была не пустота в привычном смысле. Это была заполненная пустота. Насыщенная отсутствием.

От них не исходило ни звука, ни запаха. Они просто были, и само их существование казалось упреком всему звучному и яркому вокруг.

«Что это?» – спросил Нерей, и его голос прозвучал приглушенно, будто его поглотила вата.

«Тростники Тишины, – ответил Алеф. – Или, как я их называю, Узилища Неслучившегося. Здесь зреет То, Что Не Случилось».

Нерей почувствовал, как внутри него затихает даже эхо его собственных мыслей. Приближаться к ним не хотелось. Инстинкт, тот самый, что когда-то заставил его застрять, теперь шептал: «Отойди. Здесь нет пути. Здесь нет даже возможности пути».

«Это не пустота, – продолжал Алеф, его голос стал монотонным, как заупокойная молитва. – Это – насыщенная пустота. Тишина после не заданного вопроса. Взгляд, отведенный в сторону в решающий миг. Шаг, который не сделали, когда сердце рвалось вперед. Слово любви, застрявшее в горле и растворившееся в кислоте сомнений. Возможности, замороженные в моменте прямо перед рождением. Они не умерли. Они так и не родились. Их энергия, их потенциал – здесь, в этой мучительной, вечной паузе».