Красный галстук

Алиса

Красный галстук

Глава 1. Дождь, Бродский и красный галстук

Пролог

Весна 1999-го пахла мокрой землей, сиренью и безнадегой. Особенно здесь, на окраине ростовского частного сектора, где дома хорошели с трудом, а надежды вымирали быстрее, чем скот.

Дом семьи Морозовых стоял тихо. Слишком тихо для воскресного утра. Не лаяла собака, не доносилось радио из открытой форточки. Этот неестественный покой и заставил соседку, тетю Шуру, подойти к калитке, а затем – вызвать милицию.

Первым на пороге кухни его и встретил запах. Медный, тяжелый, знакомый до тошноты. Запах крови, смешанный с чем-то еще. С чем-то чужим, легким и стылым.

Оперуполномоченный Петренко, кореналый мужчина с лицом, на котором уже ничего не отражалось, кроме усталости, замер на секунду. На полу, у стола, накрытого к завтраку вчерашней скатертью, лежал хозяин, Игорь Морозов. Рядом, будто пытаясь его прикрыть, – жена. Дети – в соседней комнате.

Работа была сделана не просто жестоко, а с какой-то методичной яростью. Без спешки. Но и без следов очевидного мародерства. Деньги в комоде, техника на месте.

Петренко присел на корточки, стараясь не коснуться липкого пола. Его взгляд скользил по деталям, выстраивая жуткую мозаику. Разбитая фарфоровая сахарница. Опрокинутая, но не разлитая чашка. И – странный след на линолеуме возле тела жены. Четкий, почти графичный отпечаток подошвы. Не грубый след от кирзового сапога или стоптанных башмаков. А аккуратный, с мелким узором, след от мужской классической туфли. Полированной.

«Штиблета», – мелькнуло в голове у Петренко, старомодное слово из детства.

Он наклонился ниже, почти касаясь носом пола. На темном линолеуме, в полуметре от следа, лежала едва заметная соринка. Петренко аккуратно поддел ее кончиком пинцета и поднес к полоске света из окна. Лепесток сирени. Белой. А под ним, прилипшая к крови, – еще одна деталь. Короткий, темный волос. Идеально прямой. Не волнистый, не жесткий.

Петренко медленно поднялся, кости похрустывали. Он оглядел кухню еще раз. На плите тихо шипел забытый чайник. И тут он уловил этот запах. Тот самый, чужой. Легкий, холодный, перебивающий металл крови. Дорогой мужской парфюм. Не «Саша», которым щедро поливался местный участковый. Что-то сдержанное, заморское. Запах чужака. Запах человека, который пришел сюда не за деньгами.

В дверях показался следователь из областного центра, молодой, бледный. Он глотнул воздух и скривился.– Что здесь было, дьявол?Петренко медленно выпрямил спину, не сводя глаз с того четкого следа на полу.– Не дьявол, – хрипло произнес он. – Джентльмен.

Глава 1  Дождь, Бродский и красный галстук

Санкт-Петербург, октябрь 1999 года.

Дождь в Питере осенью – это не погода, это состояние вселенной. Он не идет, а висит в воздухе, мелкий, назойливый, проникающий под воротник и в душу.

Антон Кораблев стоял у окна своего кабинета в Большом доме и смотрел, как капли размазывают огни «Гостиного двора». В руке – остывший пластиковый стакан с чаем, по вкусу напоминающим воду после полоскания кистей. На столе – папка с делом, которое ему отдали со словами «разберись, Антон, там ничего нет, но начальству отчитаться надо».

Дело о разбойном нападении на даче под Сестрорецком. Потерпевший – некий Вадим Лещинский, бывший директор ломбарда, а ныне, по слухам, ростовщик. Нападение было жестоким: Лещинского связали, избили, заставили открыть сейф. Забрали деньги, пару золотых безделушек. И ушли. А вот что было дальше, Кораблев перечитывал уже третий раз, пытаясь представить.

Единственная свидетельница, соседка-старушка Ефросинья Степановна, утверждала, что видела, как от дачи отъезжала «очень красивая машина, как у нового русского, только тихая». А за рулем сидел мужчина. На вопрос милиционера «какой он был» она, поколебавшись, сказала: «Красивый. Как из кино. И галстук на нем был… яркий. Красный, что ли. Такой красивый, даже в темноте видно».

Милиционер, заполняя протокол, снисходительно хмыкнул и записал: «Подозреваемый – мужчина, одет опрятно. Приметы уточнению не подлежат».

Но Кораблева зацепила одна деталь, которую старушка обронила уже на выходе, словно сама ее значение не понимая: «Они там не кричали, не ругались. Я только через стенку слышала, как он говорил. Голос тихий, культурный. Спросил что-то про «коньяк Двин». А у Вадима-то как раз такой был, хвастался…»

Кораблев отхлебнул мерзкого чаю. Голос культурный. Красный галстук. Коньяк «Двин». Это не вязалось с образом быдловатых гопников, промышлявших разбоем на дачах. Это был другой уровень. Или очень хорошая игра.

Его размышления прервал резкий звонок телефона.– Кораблев, – отозвался он, нахмурясь.– Антон, это Петренко. Из Ростова.Голос в трубке был хриплым, усталым до глубины души. Кораблев поморщился. Петренко – редкой породы следователь старой закалки, они познакомились на каких-то курсах лет пять назад и с тех пор изредка перезванивались, делясь неофициальными мыслями.– Виктор. Давно не слышно. Какими судьбами?– Судьбы кривые. Помнишь, я тебе как-то говорил про одно дело весной? В частном секторе, семья…– Помню. «Джентльмен».– Так вот, твой «Джентльмен», похоже, к вам переехал. Или его брат-близнец.Кораблев насторожился, инстинктивно сжав трубку.– Что случилось?– Только что пришла информация по нашим каналам. В Питере нашли убитым антиквара. Старика. В его же лавке. Работа – один в один. Жестко, чисто, без лишнего шума. И на камере – тень. Человек в костюме и шляпе. Камера старая, запись говно, но…– Но что? – не выдержал Кораблев.– Но на шее у этой тени, – Петренко сделал паузу, – было светлое пятно. Очень яркое. Как будто галстук. Ярко-красный галстук.

В трубке послышались гудки. Петренко, вечно недолюбливавший телефонные разговоры, бросил трубку, сказав главное.

Кораблев медленно положил трубку на рычаг. Он посмотрел на папку с делом о дачном разбое. На слова старушки про красный галстук. Потом подошел к картотеке и начал искать свежие сводки.

Через десять минут он держал в руках служебную записку. Убийство в антикварной лавке на Фонтанке. Время – прошлая ночь. По предварительным данным, убийца действовал один. Забрал несколько уникальных предметов, включая золотую табакерку работы Фаберже. Оставил на полу, рядом с телом хозяина, вырезанную из журнала «Огонек» фотографию. Старую фотографию. На ней была изображена группа людей в советской форме. Следователь, выезжавший на место, не придал этому значения – может, просто мусор.

Но Кораблев присмотрелся к ксероксу, приложенному к записке. На обороте вырезки, чуть задев фотографию, кто-то аккуратно, черными чернилами, вывел две строчки:

«Всё то, что было, – было не со мной.Всё то, что будет, – не увижу я.»

Он узнал эти строки. Это был Бродский. Поэт-изгнанник.

Джентльмен-убийца, цитирующий Бродского. Разбойник в красном галстуке, интересующийся коньяком. Человек в дорогом костюме, стирающий семьи с лица земли.

Кораблев почувствовал холодный комок в желудке. Это была не просто цепочка преступлений. Это было послание. И он, уставший следователь, увязший в рутине и равнодушии начальства, только что стал его адресатом.

Он взял папку с делом о разбое и приложил к ней служебную записку. Положил сверху бланк рапорта о возбуждении уголовного дела по факту серии убийств. Заполнять его было бесполезно – ему не дадут. Но он должен был начать. Сам.

Дождь за окном усилился, превратив город в размытую акварель. Где-то в этих серо-золотых разводах прятался человек с ярким пятном крови у горла. Игра началась.

Продолжение следует…

Глава 2. Вежливая беседа в Доме журналиста

Дом журналиста на Невском встретил его теплым светом хрустальных люстр, гомоном голосов и запахом дорогого парфюма, смешанного с дымом сигар. Кораблев, в своем единственном приличном, но все равно выдающе-казенном костюме, чувствовал себя инопланетянином. Он прижался к стене у буфета, наблюдая.

Его присутствие здесь было результатом небольшого надувательства. Используя старый долг, он выцарапал у знакомого из пресс-службы ГУВД приглашение на этот «творческий вечер» для «сближения с медийным сообществом». Формально он был здесь как представитель ведомства. По факту – как охотник в чужом лесу.

Звон бокалов, смех, острые фразы, брошенные небрежно. Мир, живущий по своим, непонятным ему законам. Он сканировал лица, шеи. Искал красные пятна.

– Ищете кого-то конкретного или просто оцениваете ассортимент? – раздался голос прямо за его спиной.

Кораблев обернулся. Перед ним стоял мужчина лет тридцати пяти. Высокий, с идеальной стрижкой, в котором седина у висков выглядела не признаком возраста, а аксессуаром. Его костюм – темно-серый, тонкой шерсти – сидел безупречно. А под отложным воротником белоснежной сорочки пылал галстук. Не просто красный. Цвета старого вина, темный, глубокий, почти кровавый.

Сердце Кораблева ударило один раз, тяжело и глухо. Галстук.

– Я… просто наблюдаю, – сказал Кораблев, собравшись. – Первый раз здесь.

– Понимаю, – мужчина улыбнулся. Улыбка была широкой, открытой, ослепительной. В ней было столько уверенного обаяния, что оно почти било физически. – У вас такой вид… скажем, человека из другой операционной системы. Антон, да? Кораблев? Слышал, вас прикомандировали для «диалога с прессой». Храбрый поступок.

– Вы обо мне слышали? – насторожился Кораблев.

– В нашей тусовке все обо всем слышат. Это профессиональная деформация. Артем Волжский, – он легко взял бокал с шампанским с подноса проходящего официанта и протянул Кораблеву. – «Колонка без галстука». В «Невском взгляде».

Кораблев взял бокал автоматически. Волжский. Имя прозвучало. Издание было одним из самых популярных, либеральных, острых.

– Приятно познакомиться, – пробормотал Кораблев. – Вы… часто носите красные галстуки?

Волжский поднял брови, затем рассмеялся. Звук был приятным, бархатным.– Прямой вопрос. Ценю. Красный – цвет силы. Решимости. Он не позволяет растворяться в серой массе. А в нашей профессии это главный грех. Вы же, наверное, предпочитаете не выделяться?

– В моей профессии главное – видеть тех, кто пытается спрятаться, – парировал Кораблев, пристально глядя на него.

Взгляды их встретились. На секунду в глазах Волжского мелькнуло что-то острое, оценивающее, как лезвие. Но тут же растворилось в дружелюбной искорке.– Философски. Значит, вы здесь на охоте? На кого? На врагов режима или просто на плохих парней?

– На правду, – сказал Кораблев, и сам удивился своей напыщенности.

– О, – Волжский сделал глоток из своего бокала. – Самый неуловимый зверь. Особенно в этих стенах. Здесь каждый конвертирует правду во что-то более осязаемое. В славу, во влияние, в деньги. Вы читали мою последнюю колонку? Про тот дачный разбой под Сестрорецком?

Кораблев почувствовал, как по спине пробежал холодок.– Нет. Не читал.

– Жаль. Я там довольно едко прошелся по работе ваших коллег. «Следствие ищет красавца в галстуке, пока настоящие бандиты в трениках разносят ларьки». Читается бойко. Правда, немного спекулятивно. Но публике нравится, – он говорил легко, будто обсуждал погоду. – А вы что думаете об этом деле? Как специалист.

Кораблев почувствовал, что его проверяют. Ведут в неизвестном ему поле.– Думаю, что свидетельница – не старушка-фантазерка. Думаю, что преступник знал привычки жертвы. Думаю, он умнее, чем кажется.

Волжский слушал, слегка наклонив голову, с видом истинного интереса.– Умный преступник… Это уже интереснее, чем быдло с обрезом. Почти как сюжет для детектива. «Интеллектуал на кривой дорожке». Вы знаете, я иногда думаю, что самые страшные преступления рождаются не в подворотнях, а в головах. В головах людей, которые слишком много читают, слишком много думают и слишком презирают окружающую их… серость.

Он обвел взглядом зал, и в этом взгляде вдруг промелькнуло то самое, ледяное презрение. Но лишь на миг.– Извините, философствую. Это плохая привычка. Лера! – он махнул рукой.

К залу приблизилась молодая женщина. Строгая блузка, юбка-карандаш, умные, внимательные глаза за очками в тонкой оправе. Она несла в руках блокнот.– Артем, тебя ищет главный. Про ту историю с губернаторской премией.– Вечно я нужен, – вздохнул Волжский с наигранной усталостью. – Антон, познакомьтесь, Лера Соколова, наш лучший репортер-криминалист. Лера, это Антон Кораблев, наш новый… друг из органов. Вы, кстати, могли бы найти общий язык. Она как раз пишет материал о вашем антикваре с Фонтанки. Нашли что-нибудь, кроме вырезки из «Огонька»?

Лера взглянула на Кораблева с любопытством, затем нахмурилась.– Артем, это служебная информация.– Все, что знает милиция, через два дня знает весь город, – отмахнулся Волжский. – Я просто экономлю время коллеге.

Кораблев почувствовал, как его сжимает изнутри. Вырезка из «Огонька». Этой детали не было в сводках для прессы. Ее знали только на месте и в его рапорте, который лег под сукно.– Откуда вы знаете про вырезку? – спросил он напрямую, глядя в глаза Волжскому.

Тот не моргнул. Улыбка лишь стала чуть тоньше.– О, Антон. У журналистов, особенно у хороших, – он кивнул в сторону Леры, – есть свои источники. Во всех корпусах. Даже в вашем. Информация – это валюта. Ею торгуют. Иногда даже не осознавая этого. Ну, мне пора. Было приятно, Антон. Надеюсь, ваша охота на правду увенчается успехом. Только осторожнее. В этом лесу водятся и более опасные хищники, чем вам кажется.

Он кивнул, легко развернулся и растворился в толпе, его красный галстук мелькнул еще раз и исчез.

Лера Соколова осталась с Кораблевым. Она изучающе смотрела на него.– Вы правда интересуетесь делом антиквара?– Я веду это дело, – сказал Кораблев, не отрывая глаз от того места, где исчез Волжский.– Серьезно? – в голосе Леры прозвучал искренний интерес. – А Артем… он иногда любит блеснуть инсайдами. Не всегда точными.– Он всегда такой? – перевел взгляд на нее Кораблев.– Артем? Блестящий. Лучший в своем деле. Иногда кажется, что он знает все, что происходит в городе, на сутки вперед. – Она помолчала. – И да. Он коллекционирует галстуки. У него их десятки. Но красных – штук пять. Говорит, они приносят удачу.

В кармане у Кораблева завибрировал пейджер. Он достал его, взглянул на номер. Служебный. Срочный вызов.

– Извините, – буркнул он Лере и направился к выходу, с трудом пробираясь сквозь веселый, равнодушный гомон.

Холодный осенний воздух ударил в лицо, смывая запах шампанского и притворства. Он нашел таксофон, бросил монетку, набрал номер.

– Кораблев, выезжайте немедленно, – голос дежурного был напряженным. – Обнаружено тело. Мужчина. Убит. В его кармане нашли… записку. На ваше имя.

Ледяная рука сжала горло Кораблева.– Адрес?– Крестовский остров. Яхт-клуб.

И добавил, понизив голос:– И, Антон… он убит стилетом. А на шее у него… повязан галстук. Чужой. Ярко-красный шелковый галстук.

Кораблев бросил трубку. Он обернулся к освещенным окнам Дома журналиста. Где-то там, среди смеха и звона бокалов, улыбался человек в галстуке цвета крови. Который только что говорил с ним об охоте.

Охота, подумал Кораблев, шагая в темноту к своей машине, уже началась. И первая кровь пролилась.

Продолжение следует…

Глава 3. Первая жертва и первое послание

Яхт-клуб «Нева» зимой был пустынным и зловещим местом. Ряды укрытых брезентом судов походили на гигантские саркофаги. Ветер с залива свистел в вантах, и единственным островком жизни был освещенный прожекторами причал, где уже толпились люди в форме и синих куртках.

Кораблев, предъявив удостоверение, прошел за ленту. Тело лежало на деревянных мостках, рядом с бортом дорогой белой яхты «Афродита». Мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но немарком ветровке. Лицо искажено гримасой ужаса и боли. Но не это бросалось в глаза.

На его шее, поверх воротера свитера, был неестественно ярко, почти кричаще, повязан шелковый галстук. Алый, как свежая артериальная кровь. Он был завязан безупречным узелом «виндзор». Идеально, как на витрине дорогого магазина.

Рядом, на корточках, был криминалист Сашка, лицо его было серьезным.– Антон. Смерть от колото-резаного ранения в сердце. Оружие – что-то тонкое, острое. Стилет, длинный узкий нож. Один точный удар. Работа профессионала или очень хладнокровного любителя.– Время?– Часа два-три назад. Не больше.– Личность?– В кармане – права. Виктор Игнатьев. Владелец сети автосервисов. По первым данным – чистый бизнесмен. Не судим, не замечен. – Сашка понизил голос. – И да, записка. В левом внутреннем кармане пиджака. Бумага хорошая, плотная.

Он протянул Кораблеву прозрачный полиэтиленовый пакет. Внутри лежал сложенный пополам лист кремовой бумаги. На одной стороне, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было выведено:

«Антон Кораблев. Начало положено. Первая жертва невинна лишь в вашем ограниченном понимании. Спросите его про “Росток-92”. Ищите связь. Ваш Д.»

Кораблев почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его имя. Его. «Ваш Д.» Джентльмен. Это было прямое обращение. Вызов.– «Росток-92»? – переспросил Сашка. – Что это?– Не знаю, – честно сказал Кораблев. – Но сейчас узнаю.

Он отошел в сторону, достал телефон (новый, неуклюжий «кирпич», выданный на работе) и набрал номер Петренко в Ростов. Тот поднял трубку после первого гудка, будто не спал.– Виктор. «Росток-92». Слышал?На том конце провода наступила тишина. Затем послышался тяжелый вздох.– Слышал. Откуда у тебя этот номер?– Он оставил мне записку. На убитом. Говорит, спроси про «Росток-92».– Боже… – голос Петренко стал глухим. – Это не номер. Это кодовое название. Старое, глухое дело. Весна 1992-го. Ростов. Группа мажоров из местной элиты, детишки партийной номенклатуры и молодые бизнесмены, устроили «охоту». На подростка. Сынка какого-то преподавателя института. Парня зверски избили, пытали… Он выжил, но стал инвалидом. Физическим и моральным. Дело замяли на самом верху. Всех участников раскидали, кто куда. Фамилии под грифом. Официально – несчастный случай. Я тогда только начинал… Кое-какие бумаги видел. Один из участников – как раз из Питера уехал. Его отец, большой начальник, сумел всё утрясти.

– Имя, Виктор. Мне нужно имя того питерского участника.– Не помню. Честно. Но дело в архиве лежит. Под самым большим секретом. Если твой «Джентльмен» копал там… это не просто маньяк, Антон. Это что-то личное. Это месть.

Месть. Кораблев посмотрел на тело Игнатьева. Богатый, респектабельный человек. Возможно, в 1992-м – молодой и жестокий мажор. Один из тех, кто охотился на ребенка.– Спасибо, Виктор.– Антон, будь осторожен. Если он роется в этом дерьме, то он либо жертва, либо родственник жертвы. И у него длинные руки. И холодная голова.

Кораблев положил трубку. Длинные руки. Холодная голова. Артем Волжский. Высокий, элегантный, с пронзительным умом. Ему могло быть около тридцати пяти. В 92-м – семнадцать-восемнадцать. Возраст совпадал.

Он подошел к телу, еще раз всмотрелся в лицо Игнатьева. Ничего. Затем его взгляд упал на правую руку убитого. Кисть была сжата в кулак. Кораблев надел перчатку, аккуратно разжал пальцы. В ладони лежал маленький, смятый предмет. Лепесток белой сирени. Уже подсохший, побуревший по краям.

Как в Ростове. Весна 1999-го. Лепесток сирени.

«Джентльмен» оставлял подпись.

– Шеф, – подошел молодой оперативник. – Свидетелей нет. Камеры на причале отключены еще с сентября, техника не работает. Сторож ничего не слышал. Чистая работа.

Чистая работа. Как всегда.

Утром, в своем кабинете, Кораблев составил официальный рапорт, указав на возможную связь убийства Игнатьева с делом антиквара и давним ростовским инцидентом. Он упомянул «версию о мести» и необходимость запроса архивных данных. Через два часа его вызвал начальник отдела, полковник Глебов, человек с лицом бульдога и душой бюрократа.

– Кораблев, что за фантазии? – Глебов швырнул рапорт на стол. – «Серийный убийца-джентльмен»? «Связь с делом 92-го года»? Ты романы пишешь? У нас полно реальной работы! Убийство бизнесмена – это, скорее всего, разборки конкурентов. Ищи там.

– Товарищ полковник, есть конкретные улики. Записка, лепесток…– Улики! – фыркнул Глебов. – Записка – может, сам убитый писал. Лепесток – мог на ботинке принести. А вот поднимать старые, закрытые дела, в которых замешаны… определенные семьи – это не улика. Это самоубийство. Для тебя и для отдела. Закопать это. И займись нормальной работой.

– Но…– Приказ, Кораблев. Закрыть эту тему. И больше никаких самодеятельных расследований в журналистской тусовке. Понятно?

Кораблев понял. Всё понял. Дело «Росток-92» было закрыто не просто так. Игнатьев был частью системы. И система его прикрывала даже после смерти.

Выйдя из кабинета, он почувствовал вкус горечи и бессилия. А потом – холодную, четкую решимость. Если система не даёт ему работать, он будет работать против системы.

Он вспомнил про Леру Соколову. «Лучший репортер-криминалист». У неё есть доступ к архивам, к людям, к информации, которой нет у него. И она работает с Волжским.

Это был риск. Но игра шла на его поле. По его правилам. Нужно было менять правила.

Он нашел в блокноте номер «Невского взгляда», набрал его.– Соколова, пожалуйста.– У аппарата. Кто говорит?– Это Кораблев. Мы вчера говорили. Насчет антиквара. Я… хотел бы предложить вам сотрудничество. Неофициальное. В обмен на доступ к некоторой информации.

На том конце провода повисла пауза.– Вы понимаете, на что идете? – тихо спросила Лера.– Понимаю. Встретимся?– Да. Но не в редакции. Знаете кафе «Норд» на Литейном? В шесть.

Кораблев положил трубку. Он подошел к окну. Город жил своей жизнью, серой, суетливой, ничего не подозревающей. А где-то в нем ходил человек, который сводил счеты с прошлым. Который носил красный галстук как знак своей войны. Который знал его имя.

«Ваш Д.»

Игра становилась личной. Очень личной.

Продолжение следует…

Глава 4. Соглашение в кафе «Норд»

Кафе «Норд» было типичным питерским заведением: неброский интерьер, запах кофе и старого дерева, за одним столиком спорили о поэзии, за другим – тихо пили коньяк. Кораблев выбрал место в углу, спиной к стене.

Лера пришла минута в минуту. Без яркого макияжа, в простом свитере и джинсах, она выглядела моложе и серьезнее, чем на вечере.– Я не уверена, что это хорошая идея, – сказала она, садясь и отказываясь от меню. – Кофе, пожалуйста. Черный.– Я тоже не уверен, – признался Кораблев. – Но у меня нет выбора. Мне перекрыли кислород.– Потому что полезли в дело Игнатьева? – спросила Лера прямо.Кораблев вздрогнул. Новость еще не была официальной.– Откуда вы знаете?– У меня есть источник в морге. Игнатьев, красный галстук, одна рана. Это уже третье убийство с подобным почерком, если считать Ростов и антиквара. Я не дура, Кораблев. Я веду свою нитку.– И куда она ведет?– Пока – в никуда. Но есть деталь. Игнатьев в конце 80-х – начале 90-х был частью одной тусовки. «Золотая молодежь». Они называли себя «Ростком». Организовывали какие-то полулегальные бизнесы, вечеринки. Потом многие из них разъехались, стали респектабельными. Но парочка – плохо кончила. Несчастные случаи, самоубийства. И вот теперь – Игнатьев.

Кораблев почувствовал, как учащается пульс. «Росток». Он почти совпадало с «Росток-92». Не случайность.– Что вы знаете о деле 1992 года в Ростове? Об избиении подростка?Лера побледнела. Она медленно помешала кофе.– Краем уха. Темное дело. Его все замолчали. Говорят, там были замешаны дети высокопоставленных родителей из разных городов, в том числе из Питера. Вы думаете, ваш убийца мстит за того подростка?– Я думаю, что он и есть тот подросток, – тихо сказал Кораблев.

Он увидел, как в глазах Леры что-то щелкнуло. Осознание, смешанное с ужасом.– И вы… у вас есть подозреваемый? – спросила она еле слышно.– У меня есть человек, который слишком много знает. Который носит красные галстуки. Который блестяще владеет словом и, возможно, оружием. Который мог в 92-м быть в Ростове.

Лера откинулась на спинку стула, будто отшатнулась.– Вы говорите об Артеме.– Я не называю имен. Но да. Волжский – идеальный кандидат. Он закрыт, умён, у него нет открытой биографии до середины 90-х. Он появился в Питере как будто из ниоткуда, но с деньгами и связями. И он коллекционирует галстуки.

– Это безумие, – прошептала Лера, но в ее голосе не было уверенности. – Артем – звезда. У него всё есть. Зачем ему это?– Месть – не про «зачем». Она про «почему». Она как рак. Ее нельзя объяснить логикой, она просто съедает изнутри. А что вы знаете о его прошлом? О семье?

Лера помолчала, собираясь с мыслями.– Он не любит об этом говорить. Говорит, что родители погибли в автокатастрофе, когда он был подростком. Воспитывался у дальних родственников где-то на Урале. Пробивался сам. Поступил в МГУ на журфак, но не доучился – ушел в газету. В Питер перебрался в 96-м. И за три года сделал себе имя.– Автокатастрофа, – повторил Кораблев. – Удобно. Никаких свидетелей, никаких подробностей. А в Ростове в 92-м был мальчик, которого избили так, что он стал инвалидом. Его родители – преподаватели. Они могли погибнуть потом, пытаясь добиться правды. Или их могли заставить замолчать.