Семь осколков Ведогора: Надежда

– Где ожерелье? – спросил он, держа кочергу рядом с ее лицом.

– Аах, – вскрикнула девушка. – Я ничего не понимаю, за что?

Кочерга остыла, его взгляд скользнул к другим инструментам. Карстоун вздохнул. В его каменной глотке звук был похож на перекатывание булыжников. Еще одна. Всегда одна и та же процедура: вопросы, отрицания, боль, признание, смерть. Конвейер. Он почти завидовал людям – они хотя бы уставали. Он же просто покрывался новой пылью.

Голем взял инструмент. Напряженная тишина в камере прерывалась лишь приглушенными всхлипами и мерным, методичным скрежетом, под который Карстоун работал, не меняясь в лице.

Девушка отказывалась говорить. Соплячка. Не похожа на воина. Что-то не так, – промелькнуло у него в голове. Он набрал светящуюся красную жидкость в шприц и ввел ее девушке.

– Где ожерелье? – спросил низкий утробный голос

– У меня ничего нет, – хриплым голосом ответила она.

Каменные брови Карстоуна поднялись вверх. Обычно сыворотка действовала мгновенно. Неужели не сработала?

– Какой сейчас год?

– Две тысячи… Семнадцатый.

Верно, пульс ровный.

– Умеешь использовать магию?

– Нет.

По прежнему ровный, она не врёт.

– Чем занималась в том дворе?

– Ждала Машу, подругу.

– И перед этим с тобой не происходило ничего странного?

– Все было как обычно.

Карстоун вышел из камеры и запер ее. Затем ударил по своему глиняному запястью несколько раз, оттуда появилось проекция лица Нефериуса.

Он слушал доклад голема, его пальцы медленно барабанили по рукояти кинжала.

– Кажется вас это не удивило.

– Конечно, в ней ведь не было и капли магии, – ответил маг. Его лицо исказила улыбка. И ради чего я отвлекся. А, да. Чтобы Карстоун не забыл, как выбивать признания из бесполезного мяса. Обучающий семинар. Жаль, девушка не выживет, чтобы оставить благодарственный отзыв.

Глава 4

Витязь Борис, высокий блондин с коротко подстриженными волосами, был одет в приталенный итальянский костюм в клетку Borelli. Под кожей зачесался загрубевший шрам, проходящий по всей шее. Он потер его и усмехнулся: легко отделался в Видеро. Раздался звук колокола, вознесшийся эхом по каменным сводам собора.

Плавными движениями, словно боясь спугнуть, он поправил деревянные фигуры на шахматной доске с хирургической точностью. Он выпрямил спину и поставил локти под определенным углом. Любое отклонение от этих ритуалов заставляло его вздрагивать от фантомной боли, удара палки, которым награждал его отец.

Борис сделал ход, его рука, выпуская пешку, осталась в воздухе на долю секунды, проверяя, стоит ли та строго в центре клетки.

Его противник – Марк, молодой парень, тут же ответил почти не думая. Передвинув фигуру с резким стуком, он неровно поставил ее на клетку.

Борис вздрогнул. Не от неожиданности, от грубости и неаккуратности. Его глаз дергался каждый раз, когда он смотрел на эту пешку.

Партия развивалась стандартно, он сделал ход и перевел взгляд на блокнот. Безупречный почерк перьевой ручкой, он филигранно вырисовывал каждый штрих. Клякса… Он тяжело вздохнул, вырвав листок из своего блокнота и сжег его в камине, как не оправдавшего доверия предателя.

Медленно и методично переписал все ходы на другой листок. Борис почувствовал сладкий аромат страха, исходивший от противника. В глазах Марка горел азарт, он вспотел и что-то бубнил себе под нос, закрыв глаза. Видимо, он зазубрил ходы, – подумал Борис. Он видел план Марка как на ладони – тот пытался выжать преимущество из грубой, прямолинейной схемы, которую Борис изучил еще двести лет назад.

Марк с размаху взял пешку, но при этом оставил своего коня без защиты. Глаз Бориса дёрнулся. Дурак. Несчастный, кричащий о пощаде дурак. Прямо сейчас он мог забрать фигуру. Раздавить его, как таракана. Это была бы быстрая, грязная победа мясника, после которой пахнет кровью и стыдом. Но Борис ненавидел грязь. Его пальцы потянулись к другой фигуре. Нет. Я не просто выиграю. Я докажу ему, что он – ничто. Я позволю ему надеяться, буду сжимать тиски, пока он не поймет всю глубину своего ничтожества. Он мягко передвинул слона на g3.

– Я даю тебе шанс, – вежливо сказал он, глядя, как в глазах Марка вспыхивает недоуменная надежда.

Борис продолжал играть, методично душа фигуры соперника, наслаждаясь, как с каждым его ходом, позиция для Марка становится всё более удручающей, пока тот окончательно не сдается, не имея ни единого хорошего хода.

– Хорошо сыграли, – сказал Борис, привстав они обменялись рукопожатиями.

– Мда, – нерешительно согласился Марк и вздохнул с облегчением, оглядывая просторный кабинет вокруг себя. Словно невидимое кольцо разжалось, что на деревянной доске были не его фигуры, а он сам. И теперь радовался открытому пространству. – Пойду я уже, – сказал Марк, закрыв за собой дверь.

Борис бережно сложил фигуры в коробку и убрал на почетное место – золотой стенд на комоде. Рядом в идеальном порядке лежали визитки его юридической фирмы – удобная маска, которую он носил уже три десятилетия.

Перечитывая отчеты своих подчиненных, у него слипались глаза. Его взгляд привлекла красная пометка в разделе показателей магии. Он листал страницы, цифры в них ничем не выделялись.

– Погоди-ка, – процедил он и вытащил еще несколько документов, из черной кожаной папки, исписанных заметками. Он потер переносицу, нахмурившись.

Он стал увлеченно чертить что-то на карте города, стоявшей рядом. Любопытно. Была использована древняя магия неким инкогнито. При этом маг увеличивает объем используемой магии и использует в нескольких районах. Маг из другого мира? Вряд ли, открыл бы портал и не стал бы здесь задерживаться.

Завибрировал телефон.

– Добрый день. Вы уже успели прочесть отчет? – спросил голос на другом конце.

– Читаю как раз. Выяснил источник магии?

– Ничего, даже не можем определить какие заклинания использовались. Но мы нашли свидетеля. Точнее она вышла на нас.

– Допросили?

– Нет, это кошка, мы еще не смогли ее поймать, она стоит рядом и говорит, что хочет поговорить с главным, а в обмен на сведения хочет «Анум».

– Анум? Вот ведь чертовка, а хотя… Хоть на что-то сгодится этот мусор. Доставь его мне и скажи ей где меня найти. И еще переводчика позовите.

– Не понадобится, она знает наш язык.

***

– Тук, тук, тук, – промурлыкал звонкий голос.

– Да, входи, – сказал Борис, инстинктивно его рука потянулась в ящик, где находился его любимый виски Chivas Regal. Нельзя, бросил ведь, – огорченно подумал он и стоически захлопнул ящик.

– Так значит, ты и есть та самая кошка.

– Полагаю, вам сказали мою цену? – вытянулась она, разминая тело.

– Анум, с чего ты взяла, что он у меня вообще есть?

– Птички напели.

– Значит не скажешь, – Борис подошел к окну, вглядываясь в улицу, как будто кошка его совсем перестала интересовать. Он выждал минуту. – Ну ладно, предположим есть. Ты ведь не думаешь что я его отдам просто так? Твои сведения должны быть и правда крайне ценными.

– Уж поверьте. Я видела солнечное ожерелье, ваш священный артефакт.

– Откуда.

– Откуда я знаю о его существовании? У каждой дамы должны быть свои секретики, – кошка захихикала. – Важнее другое, у кого он был, кто его использовал.

Борис медленно улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

– Ты принесла мне сказку. Последний, кто мог использовать его, истлел в земле раньше чем твой пра-пра-дед появился на свет, – он махнул рукой. – Иди отсюда.

– Серебряное ожерелье с цитрином и полумесяцем. Что ж хорошо, может Нефериус поверит мне больше, он как раз за ней охотится, – сказала она, направившись к выходу.

– Стой! – привстал он с кресла. – Думаю мы сумеем договориться. Кто его использовал?

– Не так быстро, вначале Анум, – ухмыльнулась она. Борис был у нее в руках и они оба знали это.

Он посмотрел в глаза кошки, ее взгляд был не такой как у животных, был человечный. Борис никак не мог вспомнить кого ему напоминает эта кошка. В ее глазах горели искорки, в теле был легкий мандраж от близости желанной награды.

Борис открыл ящик и вытащил ветхую деревянную коробочку, украшенную китайскими иероглифами. В памяти мелькнул склад Братства: ряды одинаковых невзрачных коробочек на пыльных полках. Анумы – протокольный инструмент для допросов. Артефакт будил в теле память прошлой инкарнации, заставляя его принять форму, которую оно когда-то знало. Грубый, болезненный метод, давно замененный более тонкими техниками. Мусор. Поколебавшись, он открыл коробочку.

– Поухаживаете за мной?

Витязь достал серебряное ожерелье и надел его на шею кошки, шкурка была у нее мягкая и теплая.

Ожерелье щёлкнуло. Ирина взвыла человеческим голосом, полным боли и восторга. Ее костяк затрещал, выворачиваясь, шерсть втягивалась обратно в кожу, которая розовела и натягивалась на новый, невероятно знакомый остов. Это была мучительная метаморфоза.

Перед ним была изящная молодая девушка, с черными кудрями и глазами зелеными как изумруд. Вместо шерсти Булочка теперь была голой, стоя на столе на четвереньках.

– Марго? – нерешительно спросил он. Сердце, закованное в лёд, дрогнуло и выдало тупой, забытый удар боли. Эти глаза, лицо были точь-в-точь как у его возлюбленной. Только как это возможно, она ведь давно умерла от старости.

Взгляд его скользнул вниз и лицо Бориса покрылось румянцем, он снял с себя пиджак и смущенно протянул ей.

– Вы как будто призрака увидели. Нет, меня зовут Ирина. Ах как приятно вернуться в прежнее тело, – она взяла пиджак и прыгнула вниз, распластавшись на полу в нелепой позе, в этом теле у нее не было ни капли кошачьей ловкости.

Девушка рассмеялась, затем увидела себя в зеркале и подошла к нему, ощупывая свое лицо.

– Какая красавица, ничуть не постарела, – радостно сказала она, становясь к зеркалу с разных ракурсов.

– Ты хотела рассказать про ожерелье, – напомнил Борис. Отвернувшись, он внимательно рассматривал картину, тщетно пытаясь не смотреть на девушку, однако взгляд его так и прилипал к ее телу, даже родинка на правой коленке – точь-в-точь как у Марго, которую он похоронил в 1872-м.

– Ах да, сделка. Ожерелье использовала Роза. Это девушка лет тридцати на вид с большими карими глазами, брюнетка, среднего роста, невысокая. На ней была коричневая длинная рубашка и рюкзак. Я увидела ее, когда она кормила кошек и сама убедилась, что она может использовать ожерелье.

– И как ты это докажешь?

– Мне нет смысла обманывать. Я знаю, что Братство Ведогора легко сможет меня найти в случае чего. Вороны Нефериуса схватили девушку точь-в-точь похожую на Розу. Ошиблись, но очень скоро он догадается. Вопрос времени когда поймает.

Борис развернул на столе карту.

– Где ты ее видела?

Ирина ткнула пальцем в маленькую точку, одно из мест, которое он видел в отчёте.

– И что ты будешь делать, вернув себе облик? Отомстишь тому, кто тебя проклял?

– А вот это уже мое личное дело, – резко отрезала она.

***

Символ лучезарной дельты украшал фасад Казанского собора, Борис вошёл внутрь. Уши заложены, словно он падал с высокой скалы. Он сглотнул, но это не помогло, звуки его шагов были приглушенными. Кишечник еще крепче скрутило в тугой, болезненный узел. В горле стоял до боли знакомый ледяной ком. Слабость, чертова слабость. Пальцы сами собой сжали в кармане крошечную коробочку с успокоительными солями – его тайное оружие в войне с собственным телом. Его злило, что он не может ее контролировать.

Словно школьник, идущий на экзамен. Вот умора будет, прийти и обделаться перед всем братством, а потом еще заблевать все вокруг. После такого можно будет не возвращаться. Борис посмотрел на свое отражение в отполированных доспехах, стоящих у стены. Он был бледный как мел. Ему хотелось развернуться и бежать, но он не мог.

Встреча совета была большой редкостью и собиралась по особым событиям. Он бывал здесь всего два раза. Первый более двухсот лет назад, при посвящении в братство. Ему тогда было всего 18 лет, когда отец умер. От него он унаследовал дар и проклятие, а вместе с этим к нему перешло и имя. Второй, лет восемьдесят назад, тогда был обнаружен артефакт Ведогора и собирался совет как вернуть «Око Магнуса».

А теперь Борис спускался по каменной лестнице вниз по затхлым катакомбам. Несмотря на свой возраст, он до сих пор чувствовал волнение перед встречей с другими братьями. Однако, его ободряла мысль, что Олег сегодня тоже придет. Старейшина Братства взял его под свое крыло, когда отец умер, и с тех пор методично готовил себе смену. Обучил всему, что знал об управлении, шпионаже и политике. Возвысил над прочими витязями, сделав главой всей разведки Братства. Этот негласный статус «преемника» был почетен, неудобен и смертельно опасен.

Наконец он дошёл, массивная дверь комнаты была выполнена из золота. Он зашел внутрь, многие места уже были заняты, все оживленно переговаривались. Старейшина Олег был во главе стола. Воздух в помещении стоял тяжелый, легкие будто налились свинцом, мешая вздохнуть полной грудью.

Борис скользнул взглядом по столу. Они сидели не в порядке старшинства. Кто-то сдвинул стул с заломленной ножкой, и теперь весь ряд пошел криво. Его пальцы затрепетали. Скрип камня о камень заставил его содрогнуться – не от страха, а от той же ненависти, что он испытывал к криво стоящей пешке.

– А, вот и ты, Боря. Мы скоро начнем, – громовым голосом сказал высокий старик и махнул рукой на свободный стул рядом с ним.

Напротив старейшины, на другой стороне стола сидел воевода Светозар. Также он узнал Александра с Игорем, они остались такими же, какими были в Видеро, разве что шрамов прибавилось. Больше он никого узнать не смог, оставшиеся стали еще больше похожи на чудовищ.

Олег тяжело поднялся, его громоздкая тень накрыла стол.

– Отчет вы читали. Кто-то носит солнечное ожерелье. Кто-то, в ком течет его кровь. Значит, мы не смогли. Не смогли уничтожить его наследие до конца, – он горько усмехнулся. – Выяснили что-то новое, Борис?

По телу пробежала дрожь, мерзкая тошнота подступила к горлу, Борису пришлось приложить нечеловеческое усилие, чтобы его голос прозвучал ровно и властно, пока внутри все кричало от паники и желания бежать.

– Мы уже ведем поиск по приметам, – ответил он.

По залу начали расползаться неодобрительные возгласы.

О боже, все взгляды прикованы ко мне.

– Кроме того, – продолжил Борис чуть громче. – Я отдал распоряжение опросить животных в тех районах – они единственные, кто видел ее в лицо и, возможно…, – не успел закончить Борис как его перебили.

– А стоит ли ее искать совсем? – вскрикнул человек с четырьмя руками, вскакивая со стула, – это был Дмитрий.

– Ее сообщника, – тихо закончил Борис.

Вспыхнул галдеж как на базаре. Борис наблюдал, как спор раскалывал зал. Он ненавидел эту неаккуратность. Истина не рождается в крике, она вытачивается, как шахматная партия. Эти животные страсти… Его тошнило.

– Тишина! – Олег три раза постучал рукояткой меча по столу. – Вижу среди вас есть те, кто не согласен с планом. Поднимите руку, кто против.

Борис осмотрелся вокруг, почти половина людей подняла руки.

Напротив него сидел мужчина, чья кожа и половина лица напоминали грубый, потрескавшийся гранит. Он дышал так медленно и редко, что казался статуей, и только глаза, полные немого ужаса, жили в его окаменевшем лице. Каменный человек сжал кулак, глядя на Бориса и поднял руку, чтобы поддержать Светозара. Раздался скрип камня о камень. Борис поморщился.

– Что ж пятеро, меньше половины. Но я бы хотел услышать причину, – Олег обвел взглядом поднявших руки, они что-то хотели сказать, но останавливались и смотрели вниз, пытаясь не встречаться глазами с старейшиной.

– Я скажу, – воевода поднялся, и Борис увидел, как на секунду его лицо исказила гримаса, будто кости в колене сдвинулись с неправильным щелчком. Он оправился мгновенно, и вот уже его гладкая, маскоподобная улыбка скользила по залу. Хромая, он медленно плыл по залу.

– Все мы думаем об этом, но вы боитесь признать. Да, то что случилось с Ведогором это трагедия. И боги прокляли нас за это, обрекли на бессмертие, исказили способности, которыми мы были наделены с рождения… Но можем ли мы сказать, что это проклятие? Может это дар? Благодаря нему, мы можем жить веками и не стареть. Собственными глазами я видел расцвет и забвения империй, технологические революции, разве может обычный человек увидеть это за одну жизнь?

– Нет, – Светозар театрально покачал головой. – Мы стали чем-то большим, боги дали нам дар. – Его голос был тихим, но он заполнил зал, как дым. – Дмитрий, хоть раз ты проигрывал в бою, после того как у тебя появилась третья рука? – спросил он, проткнув красное яблоко на столе.

– Ни разу! А когда отросла четвертая, и вовсе зажировал! – разразился он грубым смехом, и поднял кубок с вином вверх как будто делал тост.

– Вот, поэтому, Олег, мы и не хотим искать Розу, – откусил он кусок яблока и сбросил его на пол. – Допустим, мы ее найдем и даже вернем Ведогора. А что дальше? Что если тем самым мы лишимся своего дара, умрем? Что он сделает с нами после тысячи лет заточения? Ты думал об этом?

Борис еще никогда не видел старейшину таким раньше. Олег слушал озадаченно, его лицо помрачнело, а руки затряслись. Он вскочил, на его бычьей шее пульсировала вена.

– Дар?! – Олег врезал кулаком в стол, и золото поддалось с глухим стоном. – Ты называешь это даром, Светозар? Видеть, как все, кого ты любил, превращаются в прах? – он замолчал, давая прочувствовать каждое его слово.

– Это самая изощренная пытка, какую только могли придумать боги! Мы должны были отпустить его тогда, я должен был… Но это не важно, у нас есть шанс все исправить, – закончил Олег.

– Так или иначе, мы в меньшинстве, – сказал Светозар.

– Борис, – обратился к нему Олег. – Вы ничего не сказали про Нефериуса, не стоит скидывать его со счетов, он может помешать нашим планам.

– Да, это так, но я не знаю что с ним делать, – слабость начала отступать, он чувствовал как кровь разливается по его телу, наполняя теплом. Мерзкая тошнота и кишечник отпускало.

– Можете озвучить свои идеи, – предложил Олег, обводя рукой зал.

– Давайте подкупим воронов и направим его по ложному следу в другие измерения, – просипел каменный витязь, громыхая камень о камень, он тер себе подбородок.

– Да они скорее умрут, чем им хватит смелости пойти против хозяина. Надо выставить аванпосты с группами реагирования, чтобы оказать противодействие, если он появится, – парировал Игорь.

– И как окажешь противодействие? Вылезет из портала, схватит девчонку и след простыл. Ничего тут не сделаешь, надо как можно быстрее ее найти.

– Я согласен с планом Бориса, не думаю, что стоит делать что-то еще – сказал Александр.

– Кто-то еще хочет добавить? – сказал Олег, обводя зал взглядом. – Нет? Тогда приступайте к исполнению.

Глава 5

Сон пришел внезапно, как засада. Розу вырвало из реальности в знакомый двор. Питерская зима, грязь чавкает под ногами, обволакивая ботинки липкой, мерзкой коричневой массой. В девятилетней руке – кулек с холодной котлетой для Тузика, дворового пса. Она помнила этот стыд, острый, как осколок стекла в горле. Помнила, как из подъезда выйдет дядя Витя и пнет пса, а она застынет, парализованная собственной ничтожностью.

Тень в дверях, скрип. Но дверь не открылась. Вместо этого двор сжался, сплющился, в нос ударило запахом воска, сухих трав и… сладковатой, едва уловимой нотой разложения. Запах заброшенной комнаты, запах смерти, которую пытались припудрить.

Она стояла на скрипучем половике. Перед ней – деревянный стол, заваленный свитками. Военные донесения, карты, приказы. И поверх этого стратегического хлама – стопка писем в простых холщовых конвертах. Почерк на верхнем был изящным, твердым: «Моему орлу…»

Сердце Ведогора в унисон с ее сердцем сжалось тупой, давней болью, похожей на несварение. Это было предчувствие. Его рука потянулась к стопке, она знала, что найдет. Знание это было тяжелым и холодным, как гиря на дне желудка.

Первое письмо. Лист испещрен ровными строчками. Новости об ульях, о новом сорте яблок, что принялся у крыльца. Шутка про старого псаря. В конце: «У спины моей, кажется, старый ревматизм шевелится. Не серчай, что пишу о таких пустяках, когда ты миры кроишь. Пишу, чтобы ты знал – здесь есть точка покоя, и она ждет.»

Второе письмо. Чернила местами расплылись, будто на пергамент капнули водой. Или… нет, не водой. Строчки стали чуть менее уверенными. «…яблони отцвели. Меду будет много. Ревматизм… он теперь частый гость. Пишешь ли ты? Гонцов не видно. Может, письма теряются в дороге…»

Третье. Четвертое. Почерк сдавал. Буквы плясали, строки съезжали. «Мой орел… прости, если письмо неразборчиво. Руки… не совсем слушаются. Холодно в доме. Очень. Жду.»

Пятое, почти каракули. Чернила – ржаво-коричневые. Роза почувствовала на языке металлический привкус крови, смешанной с чем-то горьким, травяным. «…Не бойся за меня. Все хорошо. Только вернись. Вернись, пока я еще помню… как пахнет твоя шкура… дымом и…». Дальше – лишь клякса и слабая, сползающая вниз черта.

И последнее, чистый лист. На нем – лишь одно слово, выведенное с нечеловеческим усилием, похожим на следы раненого зверя: «Вернись.»

Боль стала физической. Рвущей, как будто в груди лопнул гнойник. Он рванулся, опрокинув стол. Свитки, карты, письма – все полетело на пол. Роза бежала по бесконечным коридорам мраморных зал Араинского Утеса. Ноги были ватными, легкие горели. Он знал, что опоздал. Знал это костями.

И вот дверь. Простая, деревянная, в боковой башне. От нее пахло тем самым сладковатым тленом, теперь уже не приглушенным травами. Ведогор толкнул ее.

Комната была залита холодным осенним светом. На кровати, под грубым шерстяным покрывалом, лежала фигура. Тень Лианны. Кожа, натянутая на изящные кости, прозрачная, как пергамент. Темные волосы, некогда густые, лежали редкими прядями на подушке. Но лицо… лицо было спокойным. Пустым, бледным. И до жути, до леденящего душу ужаса знакомым.

В чертах этого угасшего лица Роза увидела собственное отражение в плохом зеркале. Тот же разрез глаз. Тот же овал. Тот упрямый изгиб губ, который теперь навсегда расслабился. Это было проваливание в бездну, вырытую в самой ткани ее судьбы.

Сначала пришла тишина. Та густая, ватная тишина, что наступает сразу после рокового удара, когда сознание отказывается верить в масштаб потерь. В этой тишине внутри Розы – нет, внутри него – что-то надломилось с тем сухим, страшным хрустом, который слышен только душе.

И тогда на смену боли пришло нечто. Ярость, древняя, первозданная, как сила, что раскалывает континенты. Ярость на себя, на время, на болезнь. На этот жалкий, хрупкий мир, который посмел отнять у него ее! Ярость рванулась из самой сердцевины того, что когда-то было Ведогором, и выплеснулась через Розу, как пар из перегретого котла.

Из ее горла вырвался стон – низкий, животный, полный такого бессильного отчаяния, что от него заныли зубы. Вокруг нее, в реальности питерской квартиры, задрожал воздух. Стакан на тумбочке зазвенел тонко-предсмертно и лопнул, рассыпавшись по полу осколками, похожими на слезы. Трещины, тонкие, как паутина, побежали от ее кровати по штукатурке стены. С полки с грохотом упали книги. Где-то в соседней комнате дико захлопали двери шкафа, будто пытаясь вырваться с петель.

Это длилось мгновение. Чистая, не отфильтрованная воля в ее самом уродливом, разрушительном проявлении. Воля, которая когда-то ставила на колени королей и теперь, будучи вывернутой наизнанку от горя, могла лишь крушить ничтожные предметы в ничтожной комнате.

Роза проснулась, дергаясь, как повешенная на веревке. Ее вырвало на пол прямо с кровати – скудной желчью и кислотным ужасом. Тело била мелкая дрожь. Во рту стоял тот самый металлический привкус крови и трав. А в ушах – одно слово, выжженное в сознании: вернись.

Она с трудом подняла голову. На тумбочке лежал медальон. Крышка была открыта. В тусклом свете утра на внутренней стороне четко читалось: Эденвил. Селин. Видеро.

Роза медленно, с похрустыванием суставов, сжала его в кулаке. Острый край впился в ладонь, и эта боль – своя, человеческая – была благословением.

Прекрасно, – подумала она, и мысль эта была сухой и плоской, как доска. Значит, так. Я не просто урна для души какого-то древнего упыря. Я – его долг. Накопившиеся проценты по векселю, который он не оплатил. И судя по всему, – она сглотнула ком горькой слюны, – счет выставила мне его покойная жена. Отличный семейный подряд. Надеюсь, в наследство хоть серебряные ложки достались, а не только кошмары и чувство вины за смерть, случившуюся за тысячу лет до моего рождения.