Алфавит последней буквы

Марк Вельт

Алфавит последней буквы

Начало

Коробка появилась в пять утра – так говорит консьерж, хотя у нас в доме консьержей отродясь не было. Я нашёл её у двери, аккуратно поставленную на коврик, словно курьер знал: я проснусь до будильника и выйду на кухню за водой. Коробка была из плотного серого картона, без логотипов, без наклеек, без штрихкода. Только тонкая чернильная буква на крышке: «А».

Я поднёс её к свету. Ничего. Ни звука, ни запаха. На секунду захотелось сделать вид, что я не заметил, отнести на мусорку и вернуться к обычному дню. Но изнутри шло странное ощущение – не тяжесть и не тепло, а как будто коробка уже знает моё имя и ждёт, когда я признаю это вслух.

Внутри лежали карточки, тридцать три штуки, плотные, как пропуска в режимное здание. На каждой – буква русского алфавита, слово и короткий текст. Они были сложены по порядку, как учебник, который нельзя пролистать. На самом дне – листок, сложенный вдвое.

«Прочитай по порядку. Не пропускай», – было написано аккуратным почерком, почти школьным. «Если остановишься – продолжит кто-то другой. Если прочтёшь до конца – поймёшь, когда именно тебя заметили».

Я перевернул листок. На обороте стояла дата: сегодняшняя. И время: 17:40. Рядом – ещё одна строка: «Не подходи к окну».

Я не верю в проклятия, письма счастья и цепочки, которые грозят бедой, если их не переслать. Но я верю в статистику и в то, что незнакомые люди редко тратят силы на бессмысленные шутки. Особенно такие, которые совпадают с твоими привычками: я действительно часто подхожу к окну в 17:40 – ровно в этот момент солнце падает на соседний дом и отражается в моём стекле, превращая комнату в аквариум.

Я сел за стол, поставил коробку перед собой и разложил карточки веером. Они пахли типографией и чем-то ещё – слабым, металлическим, как после смены батарейки в старых часах. Я выбрал первую, с буквой «А», и на мгновение задержал дыхание.

Никаких предупреждений больше не было. Только буква, слово и текст – будто чья-то чужая память, вложенная мне в руки. Я прочитал первую строку. И сразу понял: это не истории. Это инструкции, замаскированные под истории. И, возможно, я уже сделал первый шаг – просто открыв коробку.

Я попытался рассуждать рационально: кто мог подложить коробку, кому это выгодно, что за розыгрыш. Но рациональность быстро натыкалась на детали. Во-первых, мой этаж закрыт на ключ-карту, а камеры в коридоре неделю как «на профилактике». Во-вторых, карточки были напечатаны на дорогой бумаге, как приглашения на мероприятие, куда не зовут случайных. В-третьих, слова на карточках казались подобранными под меня: «вахта», «принтер», «смена» – всё из моей ежедневной рутины, из вещей, которые я не замеч…

Я поднялся, проверил замок, потом второй раз. Дёрнул ручку. Всё заперто. За дверью было тихо, но тишина показалась мне слишком дисциплинированной, как в коридорах больницы ночью. Я вернулся к столу и поймал себя на мысли, что уже выбираю: читать или не читать. Хотя записка сформулирована так, будто выбора нет.

Снаружи начинался обычный день. Внутри начинался алфавит. Я открыл окно на проветривание – и тут же закрыл: воздух показался чужим, как в новом жилье сегодня.

Глава А – «Автоответчик»

Буква «А» на карточке была выведена жирнее остальных, будто автор хотел, чтобы начало запомнилось телом. Ниже стояло слово: «Автоответчик». Текст был написан от первого лица, но слишком спокойно, как отчёт после события, которое уже невозможно отменить.

«Если ты это слушаешь, значит, ты всё-таки вернулся. Не подходи к двери. Не открывай, даже если услышишь меня. Это не я».

Под текстом – пометка: «Воспроизвести». Автоответчик, который можно было «воспроизвести», у меня был только один: старый стационарный телефон, оставшийся от прежних жильцов. Я держал его в шкафу из суеверия: выбросишь – и начнутся мелкие неприятности.

Телефон стоял на верхней полке. Я сдул пыль ладонью, подключил вилку в розетку и удивился, что гудок действительно появился. На корпусе мигала красная лампочка. Я нажал кнопку «PLAY».

Сначала был треск, потом – мой голос. Не похожий на голосовые в мессенджерах, а живой, с короткими вдохами, с привычной манерой тянуть «ну» перед важным словом.

– Если ты это слушаешь, значит, ты всё-таки вернулся…

В записи слышались звуки подъезда: металлическая дверь, эхо шагов, шорох пакета. Затем тихий смешок – тоже мой.

– Смешно, да? Я тоже думал, что смешно. А потом увидел, что коврик у двери лежит иначе. На сантиметр. И понял: меня здесь уже ждали.

Запись оборвалась коротким сигналом. Лампочка погасла. Я посмотрел на свою входную дверь. Коврик действительно лежал иначе: край заходил на плитку, которой обычно не касался. Я опустился на корточки, не подходя вплотную, и вытянул руку. Под ковриком что-то хрустнуло.

Тонкая пластиковая карточка. Такая же, как в коробке. На ней – буква «А». На обороте – номер телефона. Мой номер.

Меня прошило холодом, потому что номер был написан так, как я пишу его сам: с пробелами в тех местах, где мне удобнее читать. Я поднял карточку и услышал за дверью лёгкое движение, будто кто-то переступил с ноги на ногу. Затем – вежливый, одинарный стук.

Телефон в руке завибрировал. Звонил неизвестный номер. Экран показал: «Без имени». Я не отвечал, но звонок повторился сразу же, настойчивее. Потом ещё раз.

Стук за дверью стал точнее: два удара, пауза, один. И снова звонок.

Я вспомнил записку на дне коробки: «Не пропускай». Я вспомнил голос на автоответчике: «Не открывай, даже если услышишь меня». И вдруг понял самое неприятное: тот, кто оставил запись, рассчитывал на моё любопытство. Он знал, что я подключу телефон. Знал, что я полезу под коврик. Знал, что я буду стоять здесь, в прихожей, на расстоянии вытянутой руки от двери, и решать, что страшнее – открыть или не открыть.

Снаружи снова постучали. На этот раз – медленно, как будто проверяли, слышу ли я. И за дверью, очень тихо, прозвучал мой голос:

– Открой. Я замёрз.

Я отступил на шаг. И автоответчик, который я уже отключил, вдруг мигнул красным и сам включился, проигрывая фразу, которой в записи раньше не было:

– Если он скажет, что замёрз, – не верь. Он никогда не мёрзнет.

В этот момент часы на микроволновке щёлкнули, показывая 17:40, хотя было утро. На экране телефона высветилось новое сообщение: «А пройдено. Следующая буква – Б. Билет уже у тебя». И где-то в подъезде лифт поехал вверх сам.

Глава Б – «Билет»

Сообщение про “билет” я перечитал три раза, будто в третий раз смысл обязан стать нормальным. Потом четвёртый – уже из злости. У меня не было никакого билета, кроме просроченной транспортной карты и пары чеков в кошельке. Я не покупал ничего, не ездил никуда, не собирался выходить из дома до вечера. И всё же фраза звучала так, как будто кто-то уверен: билет уже у меня, просто я ещё не догадался, где он.

Я проверил карманы домашней одежды – пусто. Пиджак, который висел на стуле, – пусто. Кошелёк: банковские карты, пару купюр, чек из магазина и тонкая бумажка, которой не было вчера. Она выглядела как отрывной талончик: матовая, сероватая, с едва заметной водяной полосой по краю. Вместо маршрута – одна буква и одно слово.

Б – Билет.

Ни даты, ни цены, ни QR-кода. Только строчка ниже:

«Посадка – после первого звонка. Выход – по решению кондуктора».

Я почувствовал раздражение: слишком театрально. Как будто кто-то решил поставить спектакль специально для меня, используя реквизит из моих нервов. Я уже хотел разорвать талон, но пальцы остановились. Бумага была необычно плотной, будто не бумага, а тонкий пластик под бумагу. Разорвать её оказалось невозможно: она лишь гнулась и возвращалась в исходную форму.

Через минуту в коридоре раздался звонок – короткий, звонкий, как дверной колокольчик, которого у меня тоже не было. Не домофон, не телефон. Звук словно появился внутри квартиры, на уровне ушей. После него стало тихо, и в этой тишине я услышал, как где-то далеко, в подъезде, отзывается лифт.

Я надел куртку, сам не понимая зачем. Возможно, потому что меня уже поставили в ситуацию, где любое “зачем” выглядит слабостью. Выйдя на лестничную площадку, я увидел внизу, у окна, слабый свет – так светят фары в тумане. Я спустился.

У подъезда стоял автобус. Не маршрутка, не такси – именно автобус, большой, тёмный, как будто у него нет возрастной категории: ни новый, ни старый. На лобовом стекле – пустая электронная строка без номера. Двери были открыты. Внутри – тёплый свет и запах, который меня насторожил: не дизель и не салонная пыль, а что-то стерильное, как в поликлинике. И ещё – сладковатая примесь, как от пластика, нагретого лампой.

Первой мыслью было: “Я не сяду”. Второй: “Я уже у подъезда”. Третьей – самой честной: “Если я не сяду, это не закончится”. И это было не про мистику, а про механизм: кто-то уже тянет меня за нитку, проверяя, насколько я управляем.

Я поднялся по ступенькам. В салоне почти не было людей – несколько фигур, сидящих ровно, лицом вперёд. Они выглядели как пассажиры, но слишком одинаково неподвижно. Кто-то держал сумку на коленях и не моргал. Кто-то смотрел в окно, где вместо двора была тёмная полоса, как недогруженный фон на экране.

У передней двери стоял кондуктор. Вежливый, подтянутый, в форме без эмблем. Лицо спокойное, даже доброжелательное. Он протянул ладонь, не спрашивая оплаты – будто я уже расплатился чем-то заранее.

– Билет, пожалуйста, – сказал он.

Я молча протянул талон. Кондуктор посмотрел на него так, как смотрят на пропуск в закрытую зону: не читая, а сверяя право. Затем кивнул и вернул билет обратно мне.

– Держите при себе. Могут спросить, – сказал он.

– Кто? – вырвалось у меня.

Кондуктор улыбнулся минимально, как человек, который не хочет пугать, но и не имеет права лгать.

– Те, кто на остановках.

Я хотел спросить, куда едет автобус, но понял, что вопрос звучит детски. Автобус стоял у моего подъезда без номера маршрута. Он приехал не “в город”, а “за мной”. И всё же я спросил:

– Куда это?

Кондуктор наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом ответил:

– Туда, где вам не придётся объяснять, почему вы не открыли дверь.

У меня пересохло во рту. Я вспомнил стук, мой голос за дверью, фразу автоответчика. Кондуктор говорил так, как будто видел всё, что было утром. Или как будто “утром” было не сегодня, а всегда, и это повторяется.

Автобус тронулся. Снаружи двор проплыл слишком плавно, без дрожания, как на видеозаписи. Я взглянул на время на телефоне – экран мигнул и показал 17:40, затем снова вернулся к реальному времени. Как будто мне демонстрировали: нужный момент может быть вызван в любой секунде.

Через несколько минут кондуктор прошёл по салону. Он не проверял билеты – он просто шёл, и пассажиры напрягались, словно их просвечивали. Когда он подошёл ко мне, я заметил у него на груди маленький значок – буква Б, выдавленная в металле.

– Вам лучше не смотреть в окна, – сказал он тихо.

– Почему? – спросил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

– Потому что вы начнёте узнавать, – произнёс кондуктор. – А когда узнаёте, вы выходите раньше времени. Это неудобно.

Автобус остановился. За стеклом была не остановка – пустой участок дороги, серый туман и один столб с табличкой. На табличке не было названия. Только буква: Б.

Двери открылись, и холодный воздух вошёл в салон, как чужое решение. Пассажиры не двинулись. Кондуктор посмотрел на меня:

– Ваша остановка, – сказал он так, будто это не вопрос, а итог. – Выход – по решению кондуктора.

Я сжал билет. На обратной стороне появилась новая строка, которой секунду назад не было:

«Следующая буква – В. Вахта уже записала ваше прибытие».

Я сделал шаг к выходу и вдруг понял: билет нужен не чтобы ехать. Билет нужен, чтобы оказаться там, где тебя ждут по списку. И если списки уже ведутся, то я не первый пассажир этого маршрута. Я просто один из тех, кто наконец-то сел.

Глава В – «Вахта»

Туман снаружи был не погодой, а материалом – густым, ровным, будто его разлили по земле и забыли выключить. Я сошёл с автобуса, и двери закрылись за моей спиной без характерного шипения, просто тихо сомкнулись, как веки. Автобус постоял секунду, затем растворился в сером так, словно его никогда не было. Оставалась только дорога, табличка с буквой «Б» и ощущение, что я опоздал на собственную жизнь.

Я посмотрел на билет. На обратной стороне, под строкой про «вахту», проявились ещё слова:

«В – Вахта. Вход без сопровождения запрещён. Сопровождение уже назначено».

Рядом, в тумане, засветилось окно. Я пошёл на свет и через несколько шагов увидел проходную – типичная будка охраны у офисного комплекса: турникет, стойка, монитор с камерами. На вывеске над дверью здания горела одинокая буква «В», будто адрес здесь давно заменили алфавитом.

Внутри будки сидел мужчина в форме охранника. Лицо усталое, но внимательное. На груди бейдж: Паша. Он поднял взгляд так, будто ждал меня, но не радовался.

– Вы… по списку? – спросил он и тут же поморщился, словно слово “список” здесь опасно произносить.

– Я не знаю, – честно ответил я. – Мне сказали, что вахта уже записала моё прибытие.

Паша медленно выдохнул. Он повернул ко мне журнал – толстую тетрадь в клетку, раскрытую на текущей дате. Внизу страницы, под аккуратными строками входов и выходов сотрудников, была запись, сделанная чужой рукой:

03:12 – Вошёл: (ФИО неразборчиво). Примечание: «с билетом».

03:14 – Вышел: (ФИО неразборчиво). Примечание: «без билета».

03:16 – Вошёл: (ФИО неразборчиво). Примечание: «второй».

– Это не вы писали? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

– Я один здесь, – сказал Паша. – И да, я пишу аккуратно. Это… не моё.

Он взял ручку и попытался зачеркнуть строки. Чернила ложились, но через секунду зачёркнутое становилось снова чистым, как будто бумага “отпускала” чужой текст и не принимала его исправлений.

– Сколько смен вы так? – спросил я.

– Третью, – ответил он тихо. – Первые две я думал, что устал. Что мерещится. На третьей понял: журнал пишет раньше меня. Не просто “раньше”. Он пишет так, будто знает порядок.

Паша кивнул на монитор. На экране было видно входную группу: турникет, стеклянные двери, серый туман снаружи. Я смотрел на картинку и не сразу заметил, что в кадре стоит человек. Он стоял за турникетом, почти вплотную к камере, но так, что лицо оставалось в тени.

– Там никого, – сказал я.

– Я знаю, – ответил Паша. – В этом и проблема. Он появляется только на мониторе. Когда смотришь.

Я почувствовал, как по спине проходит холод. На мониторе фигура чуть наклонила голову, словно прислушалась к нашему разговору. Затем подняла руку и сделала жест, похожий на отметку галочкой.

Паша резко повернул монитор от меня и почти шёпотом сказал:

– Правило первое: если журнал написал, что ты вошёл – не спорь. Правило второе: если журнал написал, что ты вышел – не радуйся. Правило третье: если появится “второй”, не задавай ему вопросов. Он не любит, когда его называют вторым.

– Почему вы не уйдёте? – спросил я.

Паша посмотрел на дверь будки, на замок, на турникет – как на элементы клетки.

– Я уходил, – сказал он. – В журнале было: “03:14 – вышел”. Я вышел. Дошёл до машины. Сел. Завёл. И через минуту понял, что снова сижу здесь, в будке. А в журнале добавилась строка: “вернулся добровольно”.

Он потёр виски и добавил, уже совсем тихо:

– Самое страшное не это. Самое страшное, что в какой-то момент журнал начнёт писать моим почерком.

За стенкой щёлкнул турникет. В будке никто его не трогал. Мы оба замерли. Паша медленно наклонился к журналу, словно боялсяувидеть правду, и перелистнул страницу на чистый лист.

На чистом листе уже была новая запись, свежими чернилами:

03:18 – Вошёл: Паша. Примечание: «не тот».

Паша поднял глаза на меня, и в его взгляде не было паники – только обречённая точность.

– Всё, – сказал он. – Началось.

Снаружи, из тумана, раздался шаг – тяжёлый, уверенный, как у человека, который приходит на работу вовремя. Затем второй. И ещё один.

И в этот момент мой телефон вибрировал, показывая новое сообщение без номера:

«В пройдено. Дальше – Г. Глубина рядом, когда ты ищешь выход».

Глава Г – «Глубина»

Когда турникет щёлкнул сам по себе, звук оказался слишком “правильным” – будто механизм не сломался, а наконец-то начал работать по назначению. Паша уже не смотрел на монитор. Он смотрел в журнал, как в приговор, который всё равно надо дочитать до конца.

За стеклянной дверью проходной туман сгустился. В нём появилось движение – не силуэт, а изменение плотности, как если бы кто-то шёл и раздвигал воздух плечами. Я услышал шаги по плитке. Три шага. Пауза. Ещё два. Чётко, размеренно, как в строевой.

Паша поднялся, не отрывая взгляда от записи “Паша – не тот”.

– Не стой у двери, – сказал он. – Если он увидит, что ты ждёшь, он решит, что ты согласен.

– Согласен на что? – спросил я, хотя голос предательски сел.

Паша не ответил сразу. Он подошёл к стене, где висел старый план эвакуации, и ткнул пальцем в прямоугольник, отмеченный как “технический коридор”.

– Есть ход вниз, – сказал он. – В подвал. Там старая зона, её закрыли. Снаружи тебе не уйти. Автобус больше не вернётся за тобой. Здесь всё на очередности: буквы, записи, маршруты. Единственное, что не любят эти… – он запнулся, подбирая слово, – это когда ты уходишь не вперёд, а вниз.

– Почему вниз?

– Потому что вниз всегда не до конца известно, – сказал Паша. – А им нужна определённость. Им нужны журналы, билеты, отметки. Глубина – это место, где отметки смывает.

Шаги снаружи стали ближе. В стекле двери на секунду мелькнуло отражение – будто кто-то наклонился, чтобы заглянуть в щель. Но я видел только свою бледную физиономию и серую муть.

Телефон снова вибрировал. Сообщение было коротким:

«Г – Глубина. Не называй её пустой. Пустая отвечает обидой».

Я хотел спросить Пашу, откуда он знает про буквы. Но вопрос уже был неуместен. В этом месте знание появлялось раньше, чем объяснение. Здесь объяснения были роскошью, которую никто не оплачивал.

– Быстро, – сказал Паша, и его голос стал резче. – Через будку назад, вот эта дверь. Ключа не надо. Там всегда открыто, когда надо.

Я пошёл. В узком коридоре пахло мокрым бетоном и старой проводкой. Свет лампы мигал, но не хаотично – словно он моргал, отсчитывая секунды. Позади стеклянная дверь проходной открылась с мягким вздохом.

– Паша, – произнёс кто-то спокойным голосом.

Я обернулся. В тумане, за стеклом, стоял человек в форме охранника. Такой же силуэт, такая же посадка плеч. Но лицо было неразличимо – как будто тень лежала не от освещения, а от невозможности увидеть.

Паша, настоящий, в будке, замер и ответил:

– Не называй меня так.

– Паша, – повторил голос, чуть мягче. – Я пришёл на смену.

И тут произошло самое странное: журнал на столе перевернулся сам, как от порыва ветра, и остановился на странице, где было пусто. На пустом листе появились новые строки, будто чернила шли изнутри бумаги:

03:19 – Смена принята.

03:20 – Паша (тот) остаётся.

03:21 – Паша (не тот) заменяет.

Я не стал ждать, когда “не тот” войдёт. Я побежал по коридору вниз, туда, где воздух становился холоднее, а звуки – глуше.

Дверь в подвал была железной, с облупленной краской. Она действительно была не заперта. За ней начиналась лестница, уходящая в темноту. На стене белела табличка “Техническое помещение. Посторонним вход воспрещён”. Кто-то дописал поверх маркером одну букву: Г.

Я спустился на пару ступеней, остановился, прислушался. Наверху слышались голоса – уже два, один усталый, другой уверенный, и я не мог различить, какой из них Пашин настоящий. Лестничная клетка будто проглатывала звук, превращая слова в шорохи. Я продолжил вниз.

Подвал оказался шире, чем я ожидал. Коридор с трубами, старыми щитками, узлами учёта. Где-то капала вода. Запах был резким, но знакомым: влажный бетон, ржавчина, что-то химическое, как в помещениях, где давно не было людей, но остались их следы.

Свет тут работал иначе. Лампы горели не все, некоторые не горели вовсе. Те, что горели, давали узкие пятна, и между пятнами была темнота, которая не выглядела пустотой. Она выглядела как “объём”, как глубина в аквариуме, где не видно дна.

В конце коридора я увидел дверь, будто ведущую в отдельную комнату. На ней не было номера. Только круглая металлическая пластина, похожая на крышку люка, и ручка, которую давно не трогали. На полу у двери лежала тонкая полоска бумаги, как оторванный билет.

Я поднял её. На полоске было написано:

«Глубина – не место. Это направление».

Дальше – стрелка вниз.

Я толкнул дверь. Она открылась не внутрь, а в сторону, как шкаф. За ней была небольшая площадка и ещё одна лестница, металлическая, скрипучая, ведущая ниже уровня подвала. И там уже не пахло трубами. Там пахло землёй. Сырой, древней землёй.

Пока я спускался, телефон снова вибрировал – но я не доставал его. Здесь любое “смотреть” казалось опасным. Как в истории с монитором: пока смотришь, оно есть. А мне не хотелось подтверждать его существование вниманием.

Лестница закончилась неожиданно. Я вышел в круглый зал, как в старой насосной станции или заброшенной котельной. В центре – колодец. Настоящий. Каменный, круглый, с бортиком, на котором лежала тяжёлая крышка. Но крышка была сдвинута в сторону, как будто кто-то уже открыл её и не стал закрывать.

Моё сердце стукнуло сильнее. Колодец в подвале офисного комплекса не должен был существовать. Но в моей жизни уже был автобус без номера, журнал, который пишет сам, и человек, который приходит “на смену” тебе. Колодец выглядел даже логичнее на их фоне: глубина – как выход из линейной логики.

Я подошёл ближе. Из колодца тянуло холодом и влажностью. И ещё – сладковатым запахом, почти больничным, который я уже чувствовал раньше. Он был знакомым и оттого страшным.

На бортике колодца лежала карточка. Плотная, как из коробки. Буква Г была выдавлена на ней так же, как значок у кондуктора, только глубже, как шрам.

Текст на карточке был коротким, но написан так, будто это не предупреждение, а правило, которое давно действует:

«Не свисти. Не зови. Не спрашивай “кто там”. Глубина отвечает не на слова, а на интонацию. Если услышишь себя – не соглашайся. Если услышишь чужого – не спорь».

Я прочитал и убрал карточку в карман. В комнате стало тише. Или я просто начал слышать иначе. Звук капли где-то в стороне стал громче, как метроном.

Сверху, из коридоров, донёсся звук шагов. Не один. Несколько. Металл по бетону. Короткая остановка. И снова шаги. Они не спешили. Они знали дорогу.

Я понял, что меня не просто “пустили вниз”. Меня сюда направили. Буква “Г” не была случайной главой. Это был этап маршрута. И, судя по запаху и открытой крышке, кто-то ожидал, что я сделаю именно то, что делаю сейчас: подойду к колодцу.

Я наклонился. Темнота внутри колодца была не чернильной, а многослойной: ты смотришь и чувствуешь, что там есть расстояние. Внизу отражался слабый свет – или мне хотелось, чтобы отражался. Я прищурился, пытаясь увидеть стенки, дно, воду. Глубина смотрела в ответ.

И тут я услышал звук – тонкий, едва различимый. Свист. Не ветер. Не сквозняк. Свист, как у человека, который умеет свистеть мелодию.

Я отпрянул и тут же застыл. В карточке было: “Не свисти”. А свист уже был. Значит, правило нарушил не я. Значит, игра началась без моего хода.

Свист повторился. Теперь он складывался в знакомые ноты – мотив, который я не мог сразу вспомнить, но который жил в памяти тела, как детская считалка. Я понял, что это та мелодия, которую отец свистел, когда искал ключи по квартире. Память ударила неожиданно и больно.

– Эй, – вырвалось у меня, и я тут же пожалел. Потому что слово “эй” – это почти зов.

Свист прекратился. Несколько секунд была такая тишина, что я слышал собственную кровь в ушах. А потом снизу, из глубины, очень вежливо и очень отчётливо прозвучал мой голос:

– Наконец-то. Я думал, ты не придёшь.

Я не ответил. Я держал рот закрытым, как держат дверь закрытой при пожаре: не потому что “так надо”, а потому что иначе оно войдёт.

– Ты всё сделал правильно, – продолжил голос снизу. – Не открыл дверь. Сел в автобус. Не спорил с вахтой. Теперь осталось самое простое: спуститься. Здесь тихо. Здесь никто не требует билетов.

Шаги сверху стали ближе. Я уже слышал их в коридоре, над залом, как эхо по трубам. Кто-то остановился у входа, будто прислушивался, где я. Я понял, что у меня мало времени. И это было не “время на спасение”, а “время на выбор неправильного”.