Свидание

– Или ждать тебя пока ты ломаешься, медлишь, потеешь от страха, да загадку разгадываешь: подойти или не подойти? Озабоченный как местный Гамлет с сумасшедшим взглядом.

– У нее что, тоже что-то, где-то оживает, по-твоему?

– Да прекрати ты рев устраивать! Девка современная, хочет покрасоваться на людях, перед юношами, не все же в домашней тиши царапать носом учебник! А тут Макс всегда под рукой, так чего же с ним не пройтись на свежем воздухе, не все же с подружками разговоры сплетничать. Сама хочет быть источником сплетен, пусть позавидуют и позлословят, да хоть лопнут на пополам. Ты меня слушай, я знаток женских душ. И тебе мой совет – не ротозейничай. Если влюбился, подкатывай к девке и добивайся своего. – и тут же сделал сакраментальный жест будто рвет себе передне-верхний белый зуб в залог сказанного (наверное, молочный ещё сохранился: слишком легко расстается).

– Ты серьезно, или так языком мелешь. Видишь же, я на положении больного, могу тебе и поверить, учти это. – Слон внимательно, изучающе с душевной болью вглядывался в глаза другу, будто собака, вымаливающая еду у прохожего – Ежели, как всегда, глумишься надо мной, грех на тебе будет несмываемый, прими к сведению! Влюбленных и убогих не тронь своей циничной иронией!

– Вот ты Фома неверующий, я дело говорю. Дождись того, когда она будет одна, и подваливай, только продумай всё вначале и подготовь текст своей речи. А то подойдешь немым и мычащим, кому дефективный будет нужен, разве что заслужишь сострадание, а оно тебе надо? Заговоришь вначале сам, она тебе что-то ответит, девки болтливые, только зацепи, трещат как сороки, там и сориентируешься как дальше речь держать. Дело и пойдет! Не тушуйся! Но самый лучший способ скажу тебе по секрету, сам опробовал, это когда в башке у тебя есть несколько новеньких подготовленных тем для разговора. Ты вначале одно закручиваешь на уши и когда у неё глаза остекленели от удивления, сразу впариваешь другую заготовку и тут она «падает», открывши рот и делай с нею что хочешь, твоя!

– Что делать-то с нею? Ладно, потом просветишь, смотри-ка, они домой идут. Распрощались, она к себе – он к себе. Ты, наверное, прав. Пойду и я хоть сирени надергаю с куста, да попробую к ней подойти.

– Ну вот погляжу ты становишься на путь исправления. Свершилось-таки, подействовала моя наука. Ступай себе! Удачи!

– Ты не обидишься если я тебя теперь срочно брошу?

– Беги, не думай об этом. Сейчас Генрих на подходе, мы с ним догуляем.

Я сбегал к поликлинике, где за забором росла лучшая сирень в нашем районе, нетерпеливо с душевным трепетом нарвал букет и прибыл к двери возлюбленной полный решимости действовать. Потоптавшись у двери, мужество меня покинуло, стали обуревать навязчивые сомнения. Эх, жаль нету рядом моего мудрого Николса, он бы подбодрил и поддал бы нужный импульс. Но не слушать же мне вечно друга разинув рот, не стоять же мне пред дверью вечным истуканом, пора бы привить в себе решительность и самостоятельность. Я ощущал, как флюиды страха и неконтролируемой робости потоком выходили из моего тела, и имели тенденцию проникнуть через дырявые старые двери к соседям, где живущая чуткая сучка могла унюхать чужеродный дух и поднять истеричный лай, взбаламутив соседей. Те начнут лихорадочно перепрятывать от напастей своё накопленное добро и звонить в милицию. Попробуй потом отплеваться от инсинуаций разъяренных обывателей. Всё это прошумело и унеслось в моём мозгу словно морская волна, обнажив на оголившемся берегу остатки раковин и скелеты ракообразных. Так образно мне представлялась хмурая действительность, пожирающая остатки моей воли. Я смотрел на кнопку звонка словно на далёкую мерцающую звезду созвездия «Малой Медведицы». Затем отяжелевшая рука выпросталась вверх и в замедленном вираже остановилась на мгновение на лезвие бритвы возле кнопки. Мгновение и раздался звонок.

Звонок получился скромным, непродолжительным. Все же рука дрогнула, чуть было не подвела, очень уж была тяжела. Но дело сделано, то, чего я так не решался сделать, произошло, назад отступать и сбежать было поздно и позорно – окончательно потеряю самоуважение, да и Николсу надо достойно держать ответ на его расспросы к завтрашней прогулке. Хотя я не уверен, что придумал разумную причину, чтобы объяснить свое появление на глаза моей обожаемой, но как есть, так и в печь придется лезть.

– Кто там? – неожиданно для меня раздался за дверью изумленно-любознательный голос Ирен.

– Это Слон – ляпнул как будто у меня нет человеческого имени. Эта нелепая кличка сорвалась с языка Петруччо, когда я в азарте игры бегал на школьной спортивной площадке, расталкивая неувернувшихся, создавая топот, поднимая пыль при этом и извлекая утробные звуки от усердия. С этого момента мое родное имя забыто практически всеми и было нацарапано лишь на тетрадях. Всех переименовали пусть чужеродными, но человеческими кличками, а меня пасут за животное. А училки морщились от несоразмерности моего облика и заявленного образа крупного хоботного млекопитающего.

– Какой Слон? Все слоны в зоопарке обретаются, либо в африканских кущах поедают листву. А ты под дверями или твой хобот достал до пятого этажа и трубит человечьим голосом?

– Смоленский я, собственной персоной. – все, сознание вмиг опустело, ни одна мысль, хотя бы ради интереса, не задержалась, а губы и язык шлепали сами по себе, казалось отделившись от меня в пространстве.

– Один со своей персоной?

– Одна моя персона как таковая, а вокруг больше никого нет рядом – продолжал я молоть чушь, думая, что за дверью решили надо мной вначале традиционно покуражиться. Ярость на себя самое нарастала из-за того, что несуразная жизнь загнала меня в такую ловушку.

– Позволь узнать причину твоего прихода, то есть с добрыми намерениями или как?

– Самые добрые (вовремя я вспомнил слова мамы). – Мне хотелось бы узнать задание на завтра и нужна помощь в решении задачи по тригонометрии, если ты, конечно, сама ее решила – резво прошлепали мои губы к немалому удивлению хозяина.

– Ну заходи, Слонище, раз уж пришел, не выгонять же, только не снеси входные двери с петель, ужмись как-то. – я покраснел от стыда, чего навязался-то, дать бы завтра Николсу в рыло, за то, что сбил с толку, то же мне еще добрый самаритянин, думает нашел юродивого для насмешек и экспериментов? А кого еще мне отделать за позор осмеяния? Себя, больно! Ошалелые мысли как бесполезные слепни кружились, сталкиваясь, и исчезали из моей, звенящей от пустоты головы.

– Ирен, ты меня уж прости, наверное, я пойду назад к себе. Хотелось вот увидеть тебя, извини что не сдержался, и двери твои будут целы.

– Нет, нет, раз уж пришел, проходи, теперь не отпущу. Однако мне желалось понять одно обстоятельство. Мы с тобою каждый день видимся в школе – тебе что же, этого мало?

– Да видимся, конечно, но не так как полагалось бы, хотелось бы в неформальной обстановке.

– А что это, по-твоему, быть в неформальной обстановке, отвечай?

Спина моя уже мокрая. Что ответить на такой тупиковый вопрос? Издевается паршивка, чует свою силу надо мною, как дознаватель допрашивает со своими девичьими вывертами. Ну помоги же мне, Господи, сдвинуть и одолеть эту твердыню, и чтобы остались сухими и не дурно пахли мои штанишки! Чтобы найти подходящее слово и быть победителем в этой словесной перепалке! Это немного, это совсем чуть-чуть, яви свою милость, дай мне силы! Делаю неимоверные усилия, лишь бы голос не осип и не дрожал.

Дверь жилища Ирен приоткрылась, показалась белобрысая челка, самая что ни на есть прелестная на свете, а затем, в моих оживающих глазах, прояснилось ее лицо, такое милое, близкое и недоступное, естественное и ясное как луна или солнце, излучающее свет (в зависимости от времени дня). Выражение ее лица стремительно менялось от познавательного удивления, затем перешло в улыбчивое одобрение, затем изобразили материнскую нежность и теплоту, после чего брови стали сгущаться, норовя осудить несколько затянувшуюся паузу.

– Ты почему так спрашиваешь, тебе просто любопытно, боишься чего-то или что-то другое? – прожужжал, пропищал или прокаркал мой, не принадлежащий мне рот. Лишь бы не молчать (как завещал Николс), а вакуум в голове, тем временем, мало-помалу сменялся воспоминанием о существовании кой-никакой природной гармонии вокруг, если не брать в учет окружающие традиционные подъездные запахи от неряшливых соседей. В отворившиеся уши ворвались звуки, это в гостиной Ирен играла классическая музыка. Штраус, будто издеваясь надо мною, выводил в диссонанс моему трагизму веселые аккорды посреди моей драматической истории, буквально все было враждебным ко мне и неоткуда было ждать поддержки и сочувствия. Придется воспользоваться методом Мюнхгаузена и вытянуть себя вместе с кобылой за волосы из болотной жижи.

– Может быть и другое, смотря что ты там имеешь в виду. Время-то идет, вымолви что-нибудь определенное – Ирен приглашающей рукой указала в сторону тесноватой кухни. Войдя в неё, я оседлал табурет, конечно же, скромно занял самый край, она примостилась в маленькое креслице у окна с открытыми занавесками, взгляд её синих глаз подчеркивал нетерпеливое ожидание, даже нос приподнятый кверху, требовал объяснения, и даже сжатые в строгости губы желали развязки затянувшейся паузы.

– Видишь ли Ирен . . . мне снятся сны про тебя. . . – какой я болван! брякнул без вступления, без прелюдии, без обычных ничего не значащих слов, но, пожалуй, так необходимых, чтобы подготовить благодатную почву непринужденной обстановки и проложить путь к вниманию и сердцу кривляющейся девчонки, то есть, стало быть, моей любимой. Нет, просто ляпнуть и ждать, что на тебя вот-вот посыпятся розы радости от моего нежданного явления и каркающего голоса.

– Ну и что же, и мне иногда грезится во сне школа, одноклассники, ничего необычного в этом нет.

– Нет, ты мне приснилась не совсем обычно . . .

– Прошу тебя только баз пошлостей – нахмурилась Ирен – у меня все похолодело внутри – вот они и последствия, не задержались за мое скудоумие и косноязычие. Надо срочно где-нибудь взять непринужденность и не ловить ртом мух, иначе позор неминуем. Да, это для меня раскрепощенность даётся мучительно, а у других с легкостью получается обычный разговор. «Ну давай, выдавливай из себя все что заготовил»! – шепталось мне откуда-то свыше. Может статься, Господь от нетерпения вымолвил долгожданное послание ко мне среди своего традиционного молчания.

– Не надо так, пошлости как раз и не было! Сон тебе покажется немного странным или несбыточным, как все сны, но возможно он предвестник будущего или что-то такое было в прошлом и забыто.

– Тогда рассказывай, только без ваших обычных выдумок и ловких заготовочек, только то, что видел! – с повышенной строгостью в голосе вменила мне Ирен, при этом, подперев щеку рукой, деформировав прекрасное личико. Но оно, с перекошенной симметрией, от этого только приобрело, нежели подурнело. Правый глаз сощурен с недоверием, левый насторожен и любопытен, при этом дернула носом в нетерпении, мол время пошло, тонкие ноготки другой руки, бледной, почти детской, отстукивали предупреждающую скорую музыку.

– Вот, слушай, что мне запомнилось. Вначале перед глазами мелькали зеленые поля, какой-то сельской культуры еще не созревшей, обрамленные лесополосой с бледно-зеленой листвой, переходящей в густой лес. Небо ясное, день солнечный, но без зноя. На довольно широкой поляне расположился наш класс и параллельные классы вперемежку. Все разделились на зрителей и конкурсантов, как я понял. Конкурсанты состояли из групп девочек и мальчиков, каждый выполнял свою роль. Девочки занимались одновременно домашним хозяйством: как обычно стирка, уборка, готовка и у каждой к тому же было грудное дите, у кого-то на руках, а у кого в заплечной сумке или перед собой, под носом, в косынке. Дети у кого-то визжат, а у иных безмятежно, спокойно спят, то есть не все смогли и дело успевать сделать, и ребенка накормить, и ублажить его. Кормили грудничков не грудью, а из бутылочек, кто успел их нагреть, а кто-то впихивал впопыхах прохладное молоко, возня и азарт были невообразимые. Рядом трудились ребята: рубили дрова, выкапывали колодцы, воздвигали жилье (подобие лесных хижин), таскали воду – надо было наполнить бочку, нарубленные дрова сложить в поленницу, чтобы не рухнуло и не придавило кого-нибудь. В добавление, сарай – хижина должен стоять так, чтобы в нем можно было переночевать и на случай дождя застраховаться, поэтому выделили дерево, с которого мы общипывали сучья с листвой и укладывали подобие крыши. При этом за каждым была закреплена мамаша из наших девчонок с ребенком.

К женской и мужской команде были приставлены преподы для подсчета баллов и уж они зверствовали, за каждый промах или задержку крутили нолик, но и палочек тоже хватало.

– Догадываюсь, за кем я была закреплена.

– Да, действительно мы были в паре. Среди всей этой суеты надо было переделать все свои дела, прибежать в «семью» и поиграть с ребенком так чтобы он не ревел посреди этой суеты и неразберихи, и свою мордочку растянул в улыбке, за это давался особый балл. Если член пары справлялся со своею работой, то прибегал на помощь к своему напарнику и помогал или мешал в зависимости от умения, но стремились, чтобы вся работа была сделана, дите сыто и безмятежно спало. В этом случае «семья» выходит в центр поляны и ей фиксируют время завершения исполнения задания.

– Опять же, почему-то у меня нет сомнения в том, кто всех опередил.

– Конечно, Ирен, снова интуиция тебя не подвела, мы с тобою оказались лучшими. Мы дали идеальный результат, а у других дети вопили, чувствуя нервозность своих «родителей», заканчивающих недоделанное, кто-то просто остановился из-за существенного отставания.

– Ну что же, забавный сон! Действительно можно его применить на летних каникулах: и азарт какой! Опять же, каждый поймет, чего он стоит. Только где найти родителей, которые доверят на такой шабаш своих грудничков?

– Но главное не в этом! . . . . Главное, это то, что последовало потом!

– Что же было дальше? И интересно, была ли награда за мой труд, ну и твой тоже и какая, не тяни?

– Наградили нас пикантно, как во сне. Выстроилось полшколы в нашем большом актовом зале, столько сколько вместилось. Директор повязан был алой лентой как шафер, и перед всеми школьниками, родителями, приглашенными из ГОРОНО товарищами, вызвал нас с тобою подойти к нему, ты была в белом переднике, на мне всегдашний серый школьный костюм, одеты новые башмаки. В руках у него была таинственная бархатная коробочка. Завуч почему-то шмыгала носом и утирала слезы белым платком. Директор глубокомысленно, голосом приходского священника, громогласно произнес речь, похожую на проповедь, затем не мешкая, достал из коробки обручальные кольца и сам их надел нам, но не на правую руку, а на левые безымянные наши пальцы. При этом продолжил свою торжественную речь и объявил нас будущими мужем и женой в том случае, если закончим учебный год на отличные оценки, но не ранее того. Товарищи из ГОРОНО вручили нам эмалированный сервиз с алюминиевыми ложками, вилками (наверное, кто-то ненужное принес из своего дома, возместив в дальнейшем из школьной кассы). Одни вторили завучу, утирая слезу и срывающимся голосом желали успешного окончания школы, счастья и благополучия, а иные, из толпы, ругали это мероприятие как безнравственное, попирающее нормы приличия еще не повзрослевшего поколения.

– Похоже на помолвку. Слон, мне хочется знать! Признавайся, ты сам это сочинил, читая до умопомрачения свои книжки? – на лице Ирен проступила строгость, прерываемая светлой улыбкой, как будто прячущееся за тучу солнце. Не исключено, что за показной строгостью, она едва сдерживалась, уберегая себя от хохота – или действительно может такое привидеться, я удивлена!? Хм, как из обыденной нашей жизни могло такое зайти в твою спящую голову, я потрясена!? Или сейчас, на моих глазах проклевывается дамский угодник, банальный лгун, способный на любые ухищрения!? – она, будто обманутая жена, приложила руки к вискам, лихорадочно соображая, с ужасом вперила в меня гневный взгляд, с минуту пристально изучая меня, желая понять, что я такое: негодный врун или нереально честный, страдающий добросовестными галлюцинациями мечтатель. Затем, всплеснув руками, вышла из образа рассерженности и улыбнулась – Но все равно сюжет интересен и забавен. Несмотря ни на что мне понравилось. – это было произнесено с видом режиссёра, весьма удовлетворенного новизной подачи материала. Ее ручки сжались в маленькие кулачки, которыми она размахивала, изображая взмахами, перед моим носом, крайнее удовольствие – И часто к тебе приходит эдакое, трудно подобрать слово: аллегория, романтичное наваждение? или же, все-таки, тобою движет плутовская хитрость? А может быть, ты хитрым и коварным ужом хочешь вползти в восприимчивое воображение наивной девочки и тем самым разжечь ее интерес к тебе? – голос звучал вкрадчиво, выведывая потихонечку, нежно и ласково с деланой улыбочкой, но выражение глаз, не предвещало доброго окончания дознания вопрошающей. – Признавайся! – резким гортанным голосом воскликнула Ирен, внезапно превратившись в прокурора-обличителя.

Во мне сократились все пиломоторные мышцы, вздыбливающие волосы на всем теле, опять испарина на лбу и спине. Господи, она выжмет из меня все соки и наступит обезвоживание! Приказываю себе успокоиться и убрать с физиономии мимику мученика! – Клянусь тебе, такое странное, близкое к действительности – впервые, но ты и ранее мелькала во снах посреди школьной суеты. Я проснулся сегодня и хожу теперь под впечатлением этого наваждения. И теперь этот сон не выходит у меня из головы. Ты и раньше мне нравилась. Среди всех девчонок я вижу только тебя, но после этого сна мне как-то трудно успокоиться и унять себя. Поэтому я искал встречи с тобою, чтобы спросить. Правда ли мне кажется, что тебе со мною не противно встречаться? Я могу тебе понравиться как мальчик, ну, му-мужчина?

– Если откинуть прочь все мои подозрения к тебе, то это хороший сон, Слоник. Тебе повезло увидеть такой спектакль. Мне он нравится. Я так понимаю, что ты хочешь наяву убедиться в возможности твоих ночных событий. И ты пришел именно по этой причине, а не по другой придуманной? – в голосе её прозвенели хитрость и добрая насмешка. Но ко мне уже пришла спокойная рассудительность и я понял, что все сказанное ею, лишь игра. А раз так, то это значит время измывательств благополучно миновало и можно расслабиться.

– Да, грешен, вначале я примитивно схитрил, что оставалось делать? Ты меня осуждаешь?

– Нет, я тебя не виню. Наверное, ты прав, если что-то беспокоит, надо сразу же выяснить не откладывая.

– Тогда ответь мне на мой вопрос, если сможешь. Я ведь чувствую, что ты тянешь время и не хочешь или не можешь ответить. Согласен, что это сделать тебе не легко, но попытайся.

– Я бы хотела ответить на твой вопрос, но не теперь. Мне кажется, немного погодя, мой ответ был бы точнее, чем теперь. Вижу твое нетерпение, тебе сейчас трудно самому разобраться в своих мыслях, раз уж ты решился зайти ко мне. Мне не хотелось бы видеть тебя печальным, это не правильно.

– Все же, мне хотелось бы услышать твое отношение теперь, не откладывая. Не волнуйся, я надеюсь смириться с любым исходом.

– Это ты только сейчас говоришь, не осознавая своего возможного разочарования. Все немного сложнее, чем тебе кажется. Ты подталкиваешь меня к решению «да» или «нет». Но такой категоричный ответ невозможен, скорее и не «да» и не «нет».

– Как же это понять? . . . Ну что же, спасибо и на этом, значит я тебе не противен, и ты скорее ко мне благосклонна, чем нет, если я вообще что-либо понимаю. Может быть, ты немного приоткроешь мне причины твоего не однозначного ответа, конечно, если сочтешь нужным.

– Понимаю, Слоненок, сколько мужества и смелости тебе пришлось собрать, чтобы подойти к моей двери и даже нажать неверной рукой на звонок, я все поняла, не дурочка. Твою отвагу надо вознаградить, и раз уж у нас получился такой откровенный разговор, надо признаться, ты мне тоже расшевелил душу, и хочешь не хочешь, придется держать ответ – все это говорилось тоном мучительным, деловито – задумчивым, переходящим в надменную гордость судии.

От такого тона, не сулящего милостей, в спровоцированной мною беседе, я готов был со своим вновь одеревеневшим, как будто не моим телом провалиться и проломить все переборки пятиэтажки, не взирая на протесты жителей нижних квартир, вплоть до подвала пропахшего котами, так затяжелели все члены, а затем бежать отсюда прочь подальше, очумелым дервишем, найти Николса и придушить его за ехидные советы, которые меня привели к таким плачевным обстоятельствам и унизительным назиданиям сопливой девчонки, хотя и обворожительной, но, тем не менее, это не дает право никому на унизительное обращение с впечатлительным и робким ребенком.

Сам виноват, надо быть завоевателем, но не просителем милости. Милости приходят, чтобы отделаться от просителя и забыть о нем. Завоевателю предлагается всё само без условий и оговорок. Если сейчас слаб, то ситуация может измениться, важно не терять себя, тогда придет твое время, оно не может не прийти, блеклое станет ярким, невыразительное значительным, потерянное придет и постучится в твою дверь. Хм, как «нагорная проповедь». Только имеет важность работа над собою. Пусть как Сизиф, но берись за камень и тащи его в гору, если не затащишь, то окрепнешь физически. Аллегория. Чтобы этого не случилось, поставь себе выполнимые цели, сожми в зубах ленточки от бескозырки и вперед, как матрос на врага, добивайся успеха во всем. – Я очнулся от мимолетной задумчивости, услыхав любимый голос.

– Вот представь, если бы я тебе сказала «да», то что бы после этого последовало? Мы с тобою учимся сейчас в 9-м классе, разве можно нам развить отношения как взрослым, а если так произойдет, то что за этим последует со стороны школы и родителей – это же будет ЧП не только в школе, но и в головах поборников нравственности всего района. И не могу сказать «нет», потому что у меня нет к тебе неприязни, ты мне нравишься, но не более того. Далее позволить развиться своим чувствам я не могу, мы ведь должны прежде учиться. И еще хочу чуть-чуть сказать о твоей личности. Мы «немного» с тобою разные. Ты очень спокойный и редко выносишь свои эмоции наружу, меня это настораживает порою, потому что, кажется, что ты или ничего не чувствуешь, либо нечто не договариваешь. Понимаю, это твой характер, ты сдержан, когда другой бы уже выложил все без пауз, и не таясь. И ты имеешь полное право быть самим собою. Но мне импонирует более открытый характер и такие люди мне более интересны, поскольку с ними легко. У меня получается с ними общение более гармоничное и не обязывающее, мне не нужно с ними продумывать каждое свое слово. Ты знаешь, что мы часто бываем вместе с Максом, так вот он из того числа. Но это не значит, что у меня к нему та привязанность, о которой ты меня спрашиваешь. Ты меня понимаешь?

– Понима-аю . . . – угрюмо буркнул, очумелый тонким анализом моей незрелой личности прозорливой девчонкой, но потом встрепенулся – Да спасибо, я тебя очень хорошо понял. Наверное, ты меня даже успокоила, хотя я желал бы сегодня услышать совсем другое от тебя. Но к твоему разбору моего облика хотел бы добавить еще следующее. Да, я не столь говорлив как Макс и другие, я не сразу болтаю тогда, когда что-то забрезжит в голове не потому, что презрительно ко всем отношусь или ничего не чувствую внутри. Во мне осталась еще детская робость и боязнь оказаться смешным и не умным на фоне окружающих, хотя это не так. И вот это мне здорово мешает нормально общаться. Но я надеюсь, что все временно и повзрослев комплексы уйдут, хотя знаю, что мне предстоит серьезная работа над собой чтобы этот процесс ускорить, у других это легче получается. Кроме того, . . . я родился с чувством избранности или отдаленности от остальных детей, мне долгое время были не интересны их игры и мелочная возня, как будто это все я уже когда-то проходил в прошлой жизни и теперь не имеет для меня никакой цены. Но постепенно у меня такое отношение уходило и теперь осталась небольшая закомплексованность, которая, думаю, тоже вскоре изгладится. И реакция на действительность у меня будет схожая с остальными. Теперь я осознаю, что сам был не оригинален, предполагаю, что у многих в детстве были те или иные проблемы с общением в коллективе, только время на их изживание у всех разное, у меня затянулось. Вот что я хотел объяснить тебе, чтобы ты не смотрела на меня как на изгоя или хмурого себялюбца.

– Вот и у меня такое ощущение, что в тебе есть много интересного и хорошего, но извлекать из тебя это нужно как золотодобычу, с большими затратами. Начни-ка борьбу со своими младенческими пережитками, ты по своей сути хороший и правильный мальчик. Ух, какой мыслящий взгляд! Ну тогда и подходи и поговорим о богатстве внутреннего мира, к примеру. Так что ни «да» ни «нет», это должно тебя окрылить к добрым переменам, действуй, Слоник – все в твоих силах.