Шок и трепет в таёжной глуши

Евгений Павлов-Сибиряк

Шок и трепет в таёжной глуши

Пролог

Если кто-то не верит в призраков – это не значит, что призраки перестали существовать. Мир не обязан подстраиваться под чьи-то убеждения. Он был, есть и будет куда сложнее и опаснее любых наших о нём представлений.

Есть порода людей, которые бьют себя в грудь: «Не видел – не верю!». Смешно. Это всё равно что заявить: «Я не верю в радиацию, потому что её не видно». Попробуй посидеть на бочке с плутонием – быстро поверишь. Так и с тем, что принято называть паранормальным. Чаще всего вера приходит не до, а после. После того, как ночью в охотничьей избушке с тобой заговорят голосом, которого не должно быть. После того, как в кромешной тьме на тропинке перед тобой материализуется то, что не имеет имени.

Чем дольше живёшь, тем яснее понимаешь: мы ходим по тонкому льду над бездной. Под нами – целый пласт реальности, о котором не пишут в учебниках. Я сам много раз наступал на этот лёд и чувствовал, как он трещит. Слышал голос из ниоткуда. Видел тени, которые отбрасывают предметы, не существующие в нашем мире. И каждый раз внутри всё сжималось в ледяной ком: «Этого не может быть. Но оно ЕСТЬ».

Я – не мистик, не экстрасенс. Я – проводник. На моём пути постоянно встречаются такие же, как я: те, кому довелось заглянуть за кулисы обыденности. Охотники, у которых в капкан попадало нечто, не вписывающееся ни в один определитель. Геологи, бурившие породу и натыкавшиеся на пустоты, откуда веяло временем иным. Водители, автомобили которых вставали как вкопанный посреди чистого поля, будто упирался в невидимую стену. Они делятся со мной своими историями. Не для сенсации. Для того, чтобы сбросить груз, который нести в одиночку уже невмоготу.

Так родился архив «Неведомое». Ему больше пяти лет. Всё началось с пары рассказов на литературном канале. А потом – прорвало. Письма пошли потоком. Из Москвы и заграницы, от ученых и от простых лесорубов. Люди наконец-то перестали бояться насмешек. В эпоху всеобщего атеизма за такие истории могли и по шапке получить. Теперь – другое время. Или просто накопилось столько, что молчать уже невозможно.

Каждая история в этом архиве – уникальна. Как уникален почерк, манера речи, внутренний мир человека, её приславшего. Я не редактирую суть. Я лишь уточняю детали, беседую, пытаюсь отделить вымысел от того холодного, неприукрашенного факта, который и является самым страшным. Моя задача – не заставить вас верить. Моя задача – дать вам эти факты. А уж ваше дело – что с ними делать.

Человеческая жизнь коротка. С каждым уходом такого свидетеля навсегда и безвозвратно исчезает целая вселенная опыта, кусочек пазла под названием «Настоящий мир». Эта книга и вся серия «Неведомое» – попытка спасти эти исчезающие вселенные. Дать им шанс жить дальше.

В рамках серии уже готовы к выходу:

«Мистическое эхо войны» – когда прошлое отказывается быть просто прошлым.

«А на кладбище не все спокойненько» – классика, от которой порой стынет кровь в жилах.

«Загадки времени-пространства» – там, где рвутся привычные законы, а люди мгновенно перемещаются в другие локации, и даже во времени.

«Хроники потустороннего» – почти прямые репортажи из «оттуда».

«В паутине магии» и «Омут магии» – тёмная сторона древних практик.

«Нечисть, нежить, неведомые твари» – почти энциклопедия того, что лучше не встречать.

«Шокирующие встречи с неведомым» и «Паранормальное, потустороннее, сверхъестественное» – максимальная концентрация шока.

«Паранормальщина в безлюдной глуши» и «Шок и трепет в таёжной глуши» – где природа показывает свои истинные, древние зубы, и когда совершаются странные события.

«Крутой поворот (дорожная мистика)» – потусторонний кошмар, который ждёт за поворотом.

«Преодолевая страх» и «Невероятная мистика» – уже в печати и ждут своих читателей.

Перед вами книга – «Шок и трепет в таёжной глуши». Это не сказки. Это – по сути полевые отчёты с таёжной передовой, где человек, оторванный от благ цивилизации, сталкивается один на один с тем, что отрицает всю его картину мира. Свидетельства – от людей с ясным взглядом и твёрдой рукой. Они не фантазёры. Они – изменившиеся.

Добро пожаловать на порог, за которым вас ждет Паранормальное. Решитесь ли вы переступить его?

Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые книги серии. Ваши оценки и комментарии – это маяки, которые помогают другим найти путь к этим историям.

P.S. Помните: сначала идёт неверие. Потом – встреча. Потом – шок. А уже потом – наступает настоящее, неподдельное знание. И с ним жить уже не так спокойно, зато – бесконечно интереснее.

Ночь дикого страха или То, что пугает в таёжной глуши

Страх, особенно в своей наиболее интенсивной форме – панический ужас, представляет собой неприятное и коварное чувство, побуждающее к нестандартным поступкам, особенно когда его источник остаётся неясным. Хорошо известен феномен ночных, пещерных и лесных страхов, охватывающих человека без очевидных причин.

Речь идет не о тех страхах, которые связаны с опасением заблудиться в лесу, встретить дикого зверя или человека, ведущего себя как зверь. Сильный человек с несгибаемой волей, твердым характером и богатым жизненным опытом может справиться с этими волнительными чувствами.

Однако есть ситуации, когда даже самый мужественный человек оказывается неспособен взять себя в руки под натиском внезапно нахлынувшего необъяснимого ужаса. Это ощущение, будто из глубин древней, дочеловеческой памяти поднимается нечто чуждое и враждебное, сливаясь с абсолютной, непроглядной тьмой за пределами крошечного островка света от костра или фонаря.

Человек, охваченный страхом, способен на самые разнообразные действия. Поддавшись инстинкту самосохранения, он может преодолеть большие расстояния, перепрыгнуть через глубокие провалы, перебраться через высокие преграды. В тайге он с невероятной ловкостью взберётся на дерево, а в помещении может выпрыгнуть из окна, даже если оно находится на большой высоте. За такие поступки его нельзя осуждать, поскольку его тело в эти мгновения управляется скорее не разумом, но адреналином, древними программами, заточенными на одно – беги, спасайся, любой ценой вырвись из пасти невидимого хищника.

Помню, в Восточном Саяне было нечто подобное с одним наёмным рабочим. В нашем отряде геологоразведки сначала было предусмотрено шесть человек: начальник отряда, геолог, геофизик и три рабочих. То есть отряд состоял из трех маршрутных пар, а согласно нормативам, на три пары в штате должен быть повар. Вот так у нас появился Степан – кашевар.

Он был человеком из той породы, что, кажется, вырублены из сибирского кедра – приземистый, коренастый, с руками-корневищами и лицом, испещренным морщинами, как карта таежных троп. Глаза, однако, были удивительно ясными, будто отшлифованными чистой водой горных рек. Скажу сразу, хороший человек и трудяга, работать с ним было сплошное удовольствие, можно сказать, на все руки мастер. Только была у него одна слабость – матерился так, что любой сапожник позавидует: бывало, идёт и матерится тихонько, да так складно, словно молитву читает. Мне казалось, что это его ритмичное заклинание против скуки, усталости и всей той немыслимой тяжести быта, что давит на человека вдали от жилья.

По его словам, раньше водил дружбу с зелёным змием. Однако в тот год решил расстаться с пагубной привычкой, закодировался, тайга перетянула. Говорит, что, когда пришел наниматься, перед правлением стояла толпа желающих поработать. Вышел начальник, начал зачитывать специальности, которые требовались на тот момент. Набрали всех, кто был нужен, а под конец спрашивает: «Кто закладывает за воротник?».

Ну, Степан, поднял руку. И его приняли, начальник сказал: «Это за честность. Но в полях, чтобы ни грамма!».

Степан поклялся, и, надо сказать, слово свое сдержал, единственный раз пригубил для снятия стресса после того, как с ним вся эта чертовщина приключилась.

Это случилось, когда у меня за плечами уже было три года полевых работ. Казалось, видел я уже многое, но тайга, как живой организм, всегда припасет что-то новенькое, что-то такое, отчего кровь стынет в жилах не от холода, а от первобытного узнавания чего-то запретного.

Закинули нашу группу вертолётом на точку, разгрузили борт. Место для базового лагеря выбрали на небольшой, почти круглой поляне. С трех сторон её обступала стена темнохвойного леса, с четвертой – поднимался крутой, поросший кедровым стлаником склон. Небо над поляной было похоже на узкий колодец.

Степан быстро, весьма профессионально обустроил стоянку. У нас была десятиместная палатка, так он в ней такие шикарные нары обустроил. Готовил хорошо, вкусно, сытно. Вжился в роль хранителя очага, и пока мы бороздили окрестные хребты, он один поддерживал здесь, в этой зеленой чаше, островок человеческого уюта – дымок костра, запах щей, стук топора.

Работы у нас было много, всегда все при деле: уходили «геологические волки» в намеченные маршруты с первыми лучами рассвета, возвращались в лагерь поздно, уже когда дремучую тайгу накрывали густые сумерки. И всегда приходили с чувством облегчения – вот он, свет в конце лесного тоннеля, вот запах дыма, вот голос Степана, кроющего очередную неурядицу размеренно и творчески.

Трудностей хватало. А как без них, это вам не на курортах лежать?! Но, как водится, справлялись с проблемами по мере их поступления. Однако была одна, так сказать, постоянная: довольно неприятное явление в таёжной глуши – это гнус, особенно на марях, оттуда даже зверьё убегает, поскольку кровососы заживо сжирают.

Никогда не забуду, как мы, после работы поужинав, пили чай. Бывало, сидим вокруг дымящегося костра, все экипированные наглухо, только кисти рук открыты, но при этом тщательно намазаны репеллентом. У всех на головах накомарники натянуты. Чуть приоткроешь их, чтобы сделать глоток, так комарье тут же всё лицо облепит.

Кто не знает, у таёжных курток на рукавах, где кисти, специально вшита резинка, чтобы материал к телу плотно прилегал. Так гнус как-то умудрялся под неё набиваться. От укусов зуд стоит жуткий. А чай не успеешь налить, как сверху на поверхности толстым слоем варёные насекомые плавают. Мы всегда над этим смеялись, шутили: ого, фирменное подали, чай с мясом, свеженина. Но смех этот был нервным. Он помогал не сойти с ума от этого вечного, назойливого, всепроникающего присутствия дикой жизни, которая стремилась нас либо съесть по кусочкам, либо вытеснить.

В конце сезона нужно было уже в многодневки выходить, чтобы по самым отдаленным точкам пройтись. И так один раз сложилось, что сразу все три пары отправились в многодневки. Степан остался в палатке один, хотя последние ребята, уходя, спросили, не боится ли он оставаться один. Тот в грудь себя бил, мол, да за кого вы меня принимаете, да я старый таежник, ничего и никого не боюсь. В общем, остался главным и единственным на базе. Но в его глазах, когда он махал нам вслед, я на мгновение уловил тень не той бравады, а чего-то другого – будто одиночество здесь, в этой конкретной чаше, в эту конкретную погоду, давило на него физически.

Я с напарником первыми в лагерь вернулись. Еще на подходе поняли, что-то произошло: издалека увидели, что палатка вся в рваных дырах. Она походила на изодранную шкуру огромного животного. Тишина вокруг была гробовая, давящая, той самой «мертвой» тишиной, которая звенит в ушах. Степана не видать, костер не дымит, следовательно, каша не готовится. Остановились, огляделись, пошли потихоньку.

Степан, как услышал нашу речь, выскочил из палатки и бегом нас встречать, весь трясется, глаза дикие, как у бешеного таракана, весь какой-то взъерошенный, в руках сжимает ружье. Что-то возбужденно и несвязно говорит, вернее, отборными словечками кроет, а мы ничего толком понять не можем. В общем, для начала осторожно разоружили бедолагу, затем развели костёр, поставили чайник, сидим, пьём, а он, уже немного успокоившись, нам свои злоключения на более-менее человеческом рассказывает.

Ночью, говорит, лежу на нарах, не сплю, хотя тишина, проклятая давит, уши закладывает. И вдруг сильный удар по палатке с одной стороны, затем с другой стороны, такой силы, что стойки согнулись. Будто бревном, или кулачищем здоровенным шарахнули. А снаружи раздается жуткий вой, который постоянно перемещается. "Это не зверь, и не птица, – качал головой Степан. – Вой был… слоистый. Снизу – как рык, грубо, басовито, а поверх – тонкий, пронзительный, как визг женщины. И он перемещался по кругу, быстро, будто вокруг палатки носилось не одно, а несколько существ".

Схватил ружье, давай кричать: «Кто тут балуется!». Сначала думал, что кто-то из нас вернулся и над ним потешается. Однако в ответ только жуткие завывания.

Степан кричать, предупреждать: «Стрелять буду!».

«А в ответ, – лицо его побелело при воспоминании, – в ответ как захохочет кто-то! Хохот дурной, злой. Прямо за стенкой». Сидит дальше, затем последовал новый сильный удар, аж труба буржуйки внутрь палатки упала. И почти сразу же новый удар последовал, с другой стороны. На автомате выстрелил в то место, а кто-то за стенами не унимается, продолжает выть и бить по палатке, а Степан в ответ стрелять. Мы потом семь рваных дырок насчитали.

Естественно поинтересовались: «А чего из палатки-то не вышел?»

«У меня, – говорит, – ноги, ватные сделались, я встать с нар не мог, не то что выйти. Страх, он, браток, не только душит. Он приковывает. Как цепью к нарам приковало. Все внутри сжалось, сердце колотится, а тело – будто не мое. Только палец на курок давить мог».

Ну, мы, конечно, обошли палатку, только вот нигде никаких следов, кроме своих, не нашли. Земля вокруг была мягкой, сырой, на ней должен был остаться отпечаток хоть чего-то. Но ничего. Ни когтистых лап, ни человеческих ступней.

После этого подумали, что, наверное, это филин охотился, хотя Степан и утверждал, что это был вой, а филин обычно ухает. Со страху что только не почудится. Правда, дупла поблизости нигде не было, или, по крайней мере, мы не нашли.

Больше бедолагу одного в лагере не оставляли. Решили, что действительно у страха глаза велики. Но в глубине души каждый из нас отдавал себе отчет: Степан не был трусом. И то, что он пережил, не было игрой воображения. Это было нападение. Но кого? Или чего?

Справедливости ради надо признать, что ночь является самым таинственным временем суток. Эти ночные часы, которые природа выделила человечеству для отдыха, некоторые люди посвящают мечтаниям, а другие тратят на борьбу с собственными демонами.

А ночью в лесу неподготовленный человек может сильно испугаться. Дикий зверь или лесная птица может так орать, что волосы дыбом встают. Например, крик, похожий на плач маленького ребенка в ночное время, – это птица, скорее всего, козодой, при этом «плач» может приближаться и удаляться, поскольку птица ведет активную жизнь ночью и при этом кричит на лету.

Надо сказать, в первый раз это звучит жутковато. Самому приходилось слушать подобное неоднократно. Однажды ночью в одном глухом месте, в дальневосточной тайге, такие ужасы творились: то плач, то хохот пьяных баб, в общем, стоял невообразимый шум-гам. Решил я посмотреть, кто это устроил такой шабаш. В дополнение к ружью взял фонарик и пошел на шум. И с помощью света фонаря обнаружил целую стаю маленьких сов (то ли сплюшка, то ли воробьиный сыч), штук тридцать, сидевших на ветвях кедра. Они развлекались разными звуками: кто-то плакал, кто смеялся. Помню, еще с иронией подумал, что это ночное собрание или гулянка человеческих душ в образе этих птиц. Но в случае со Степаном… там был удар. Физический, материальный удар, согнувший стойки. Совы так не умеют.

На зловещий смех похож крик совы неясыти. Бывает, что какая-то мелкая сова ранит зайца. Пока гоняет – ничего не слышно, а вот когда поймала, такой крик раздается… Этот визг всегда звучит неожиданно, уж так накричится, бедолага… Аж внутри холодок пробегает. К этому трудно привыкнуть, хотя отлично знаю, что это.

Крик лося во время брачного сезона, тоже ещё тот «кошмарик».

Нередко по крышам «бытовок» и палаток «топают» разные птицы и зверюшки, будоража воображение.

Всегда жуткое «чудище» приходит, когда остывает печка-буржуйка! Своеобразные, тревожные звуки издает призрак холодеющей трубы: во время нагрева она равномерно бесшумно расширяется, а вот ночью, когда остывает, рывками принимает изначальные размеры. При этом жесть резонирует так, что место появления грохота трудно определить, кажется, что это жуткие шаги какого-то животного. Конечно, все эти странные звуковые феномены проще рационально объяснить утром, когда уходит страх.

В общем, немало пугающих звуков издает в ночном лесу всякая пернатая, прочая живность, а также различные материалы, но, когда знаешь причину шума, относишься к этому спокойно. Однако есть грань, за которой рациональные объяснения рассыпаются в прах. Когда звук сопровождается физическим воздействием такой мощи, что палатка вот-вот сложится. Когда вокруг – ни следа. И когда на человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы, находит такой животный, парализующий ужас, что он, не раздумывая, палит из ружья сквозь стенку своего единственного укрытия.

По мнению ученых, человечеству около 200 тысяч лет, и где-то порядка 50 тысяч лет люди пользуются прирученным огнем для обогрева. В первобытную эпоху костер служил спасательным кругом от нападений многочисленных хищников, и за тысячелетия информация о контролируемом пламени вошла в нашу память, а может, и в гены, как о надежном спасителе в ночное время.

Надо сказать, что я, когда приходится ночевать одному в тайге, никогда не сплю в палатке, всегда разведу костерок типа нодьи, сооружу навес от дождя из полиэтилена. Подброшу в костерок дровишек, огонь затрещит, свет от пламени отодвинет подступающую кромешную темноту, и приходит сон. Но с той поры я всегда кладу топор и ружье ближе к изголовью. И чаще оглядываюсь на темный круг леса за спиной. Потому что знаю: бывает небывальщина, которая приходит без спроса и стучит по твоему хлипкому жилищу кулаком.

Всё равно приходится держать ухо востро. В наше время многое поменялось, диких хищников почти не осталось на природе, зато расплодилось много двуногого зверья, которое намного опаснее и не боится костра.

В заключение рассказа скажу, что категорически не утверждаю, что Степану всё померещилось из-за разыгравшегося бурного воображения, возникшего на фоне ночных звуков, издаваемых птицами или животными. Возможно, ему действительно пришлось столкнуться той ночью с чем-то необыкновенным. Не обязательно мистическим, например, с так называемым снежным человеком.

Снежный человек, он же, по мнению некоторых исследователей, леший, весьма богат на вокализацию: плач, дьявольский хохот, устрашающие крики, мелькание огромных человекоподобных фигур в лохмотьях (или просто в густой шерсти?). По свидетельствам старожилов, их раньше было больше, они были наглее, выскакивали на лесные дороги перед прохожими, кривлялись, скалили зубы, прыгали, свистели, шипели, выли, визжали, хлопали в ладоши, в общем, запугивали путников до полусмерти.

А что, если в самых глухих распадках, куда не ступала нога геолога, еще сохранились такие вот "хозяева"? Существа, не столько физические, сколько психоактивные, умеющие навязывать сознанию ужас, а материи – свои правила? Существа, для которых наша палатка была бельмом на глазу, чужим пузырем в их владениях, который нужно было либо уничтожить, либо страхом выкурить оттуда непрошенного гостя.

А Степан… Степан после того случая стал чуть тише. Его бесконечная, творческая ругань почти сошла на нет. Он часто сидел у костра, прислушиваясь к темноте, и в его ясных глазах появилась глубокая, понимающая трещина. Он увидел Лик той самой, настоящей, доисторической тайги. Не той, что кормит и поит, а той, что может просто… не захотеть тебя терпеть. И с этим знанием ему предстояло жить дальше.

Вот такая история и мои мысли по поводу произошедшего, и не только. Сейчас, с высоты прожитых лет скажу честно, не отрицаю, что в тайге встречается много необъяснимого и загадочного. Есть тому примеры и свидетельства, но об этом расскажу как-нибудь в другой раз.

А теперь мои, авторские размышления о случившемся.

История со Степаном – это не просто байка у костра. Это иллюстрация столкновения двух реальностей. Реальности человеческой, с её логикой, техникой и желанием всё объяснить, и реальности места – древнего, дикого, живущего по своим, не всегда понятным нам законам. Тайга, это – система, возможно, обладающая неким протосознанием. Страх, который испытал опытный человек, может быть здоровой реакцией на контакт с чем-то абсолютно иным. Это сигнал "бей или беги", но данный не в ответ на действия животного, а в ответ на саму враждебную атмосферу, сгустившуюся вокруг его лагеря. Рациональные объяснения (например, птицы) хороши для городской квартиры. В глухой пади Восточного Саяна они часто ложатся на какую-то другую, более древнюю и мрачную подложку. Геологи так и не смогли узнать, что той ночью стучало по палатке. Но факт в том, что стучало. И это "что-то" предпочло остаться невидимым, оставив после себя только рваную ткань и сломанную психику крепкого мужика. Это главная мистика таких историй – в осознании, что мир гораздо менее изучен и гораздо более многогранен, чем нам удобно думать. Иногда он показывает свои иные грани – через жуткий вой в ночи и сильный удар по тонкому полотнищу, за которым сидит, затаившись, единственный представитель цивилизации в данном радиусе.

Таёжная история, или Плохое место

Между человеком и тайгой никогда не бывает равенства. Есть лишь временное перемирие, хрупкий договор, который лес может разорвать в любой момент. Я вырос с этим знанием в крови. Моя вера была проста: нож, ружьё, костёр, опыт и собственная удаль. Всё остальное – суеверия для тех, кто не умеет слушать лес и не понимает его языка. Тайга для меня как дом родной, сложились у меня с ней особые отношения. А чего удивляться, ведь ещё с малых лет вместе со взрослыми ходил в тайгу собирать грибы, а на болота за клюквой, брусникой. Охотой тоже занялся с раннего возраста. В таёжной глубинке усвоил азы охотничьего дела, приобрел навыки выживания, когда оставался один на один с естественной природой. Бывало, неделями жил в лесу, лишь изредка заходил в магазин.

Всегда был легок на подъем. А чего на одном месте сиднем сидеть, ведь один раз живем!? Так что при удобном случае – ноги в зубы и на поиски новых приключений. По молодости постоянно лазил везде, куда заносила судьба, порой забирался в почти непроходимые дебри, но не обязательно в целях добычи чего-либо, а для интереса, изучал этот удивительный мир. Я был уверен, что изучаю её – тайгу. Гораздо позже понял, что она тоже изучала меня. Проверяла на прочность. В результате много где побывал, разных необычностей повидал, так что есть о чём вспомнить и рассказать.

Знаю не понаслышке, что тайга, особенно её малообитаемые места, это территория до конца непознанная, много в ней необъяснимого и загадочного. Хоть и не верю ни в бога, ни в черта, леших и прочие чудеса, но порой в глухомани такая жуть берет от некоторых непонятных явлений. Жуть эта – особая. Она не от страха перед зверем или пропастью. Она от ощущения, что смотришь в лицо чему-то древнему, нечеловеческому, что было здесь задолго до тебя и будет после. И оно сейчас смотрит на тебя в ответ. Однажды в другой стороне от любимой землицы русской, столкнулся с какой-то потусторонней нечистью из срединных земель. А дело было так.

Дальний Восток. Зеленая вековая тайга без конца и края. Не тайга, а океан. Волны хвойных верхушек, застывшие в вечном порыве к небу. Под ними – царство полумрака, вечной сырости и тишины, которая не молчит, а гудит на низкой, не слышной уху частоте. В этом дремучем, местами непроходимом царстве затерялась деревушка, небольшая, дворов пятнадцать. Дома крепкие, добротные, хотя и старые, почерневшие от времени. Они не стояли на земле, а врастали в неё, как громадные чёрные грибы-трутовики, вобравшие в себя дым очагов и память поколений. Раньше здесь никогда не был, никого не знаю. А набиваюсь в гости запросто. За несколько дней до этого знакомый дедок за дружеской беседой предложил: съезди-ка к моему давнему другу деду Николаю, привет от меня передашь, в тайгу сходишь, поохотишься.

Заманчиво. Принял предложение. Не стал надолго откладывать незапланированное путешествие, решил на три денька съездить. Быстро собрался да отправился в путь-дорогу. Сначала поездом ехал, вышел на нужной станции под утро по темну. Потом добирался на попутках, затем несколько километров топал по старой лесовозной дороге. За плечами тяжелый рюкзак с гостинцами. Наконец-то дотопал до бога забытой деревушки.