Михаил Врубель. Победитель демона

Взглянув на вошедшего, Чистяков просиял:

– А вот – на ловца и зверь бежит! Вот тебе и художник! Лучшего, более талантливого и более подходящего для выполнения твоего заказа я никого не могу рекомендовать. Знакомьтесь, мой ученик Михаил Александрович Врубель. Мой друг Адриан Викторович Прахов. Адриан Викторович, попроси, чтобы он показал тебе свои работы, и сам увидишь, на что он способен!

Дубовый листок

За крепостными валами, насколько хватает глаз, раскинулась степь. За слиянием двух рек – узкой Оми и широкого, полноводного Иртыша – та же степь, разве что по берегам встретятся кое-где редкие ивовые рощицы. В солнечный день видно, что воды рек разнятся по цвету – в Оми преобладает бурый оттенок, но он теряется без остатка, вливаясь в темно-зеленый Иртыш. Куда-то за горизонт тянется тракт, прозванный в народе Кандальным. До сказок ли здесь, в городе-крепости на границе киргиз-кайсацких кочевий?

Дубовый листок оторвался от ветки родимойИ в степь укатился, жестокою бурей гонимый;Засох и увял он от холода, зноя и горяИ вот наконец докатился до Черного моря.[2]

Женщина пела совсем тихо, но громче и не требовалось – сын и дочь слушали как завороженные. Дети сидели тихо, целиком поглощенные тем, чем забавляла их мать. Полусидя в постели, та вырезала из бумаги причудливые узоры. Вырезала и пела.

У Черного моря чинара стоит молодая;С ней шепчется ветер, зеленые ветви лаская;На ветвях зеленых качаются райские птицы;Поют они песни про славу морской царь-девицы.

Тихо и печально звучал напев, в такт ему пощелкивали ножницы в нервных тонких руках матери. Из бумаги выходили то снежинки, то птицы с расправленными крыльями, то раскидистые деревья небывалого, сказочного вида, каких не увидишь за окном на пыльной улице города.

И странник прижался у корня чинары высокой;Приюта на время он молит с тоскою глубокой,И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый,До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.

Вот из небольшого клочка бумаги, сложенного пополам, вышел забавный человечек с длинными и тонкими ногами, длиннопалыми руками, растопыренными в стороны от лохматого туловища, и небольшими рожками на голове. Он хитро щурился узкими прорезями глаз, а рот растянул в улыбке от уха до уха.

– Это сатир. – Женщина с улыбкой показала человечка детям.

– Са-тил, – повторил Миша. Новое слово, подкрепленное чуднóй фигуркой, мальчик запомнил сразу же.

Один и без цели по свету ношуся давно я,Засох я без тени, увял я без сна и покоя.Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных,Немало я знаю рассказов мудреных и чудных».

Женщина умолкла и поднесла к губам платок, сдерживая приступ кашля. Сухой, отвратительно цепкий, он приходил откуда-то из самой глубины легких и подолгу не отпускал, с каждым разом сотрясая больную все сильнее. Конца ему не было, разве что собраться с силами да задержать дыхание…

Раз или два из бумаги получились ангелы, но вот, увлекшись вырезанием очередного дерева, женщина задумалась. Ножницы, казалось, задвигались сами собой. И то ли руки допустили ошибку, смешав древесное с ангельским, то ли так направила их фантазия женщины, но то, что получилось, не было ни деревом, ни ангелом. У существа – без сомнения, оно было живым существом – по бокам распахнулись широкие крылья с неровной кромкой, со множеством остроконечных выступов. То, что пришлось бы дереву раскидистой кроной, на голове существа выглядело вздыбившейся гривой волос. Была даже улыбка – похожая на улыбку сатира, но совсем невеселая.

Женщина рассмотрела получившуюся фигурку, затем со вздохом отложила ее в сторону, к обрезкам. Там неудавшееся дерево (или все-таки ангела?) подхватил сквозняк, и оно непременно бы слетело на пол, но Миша ловко ухватил его на лету за крыло. Ухватил и замер, как будто не в силах был оторвать взгляд от странного крылатого создания, увенчанного растрепанной гривой.

– Миша?

– Во! – Мальчик поднял новую игрушку повыше, словно желая показать. – Во-о! – повторил он с какой-то необычной важностью в голосе. – Ух, ух! Летит! Мама, это не ангел. Мама, это сатил?

– Нет, Миша. Я и сама не знаю, кто это.

Удивительным со стороны могло показаться то, что двое малышей – четырехлетняя Нюта и трехлетний Миша не шумят и не бегают, подобно своим сверстникам. Иная мать, пожалуй, и порадовалась бы тихому нраву детей, не причиняющих особых хлопот, однако Анна Григорьевна – так звали женщину – тревожилась за них, особенно за Мишу. Уж очень тихим, очень болезненным оказался второй ребенок. Разговаривал он мало и как будто с неохотой, смотрел внимательно и не по-детски задумчиво. Даже ходить Миша выучился только к трем годам. Что-то будет с ним? Анна Григорьевна уже успела осознать, что не увидит своих четверых детей выросшими – младшие, Катя и Саша, еще совсем малы. Женщина все чаще и все тяжелее болела, и не подавать виду было уже невозможно. Третьего дня к больной приходил гарнизонный доктор. Он дал понять, что надежды почти не остается.

«На что мне тебя? – отвечает младая чинара, —Ты пылен и желт – и сынам моим свежим не пара.Ты много видал – да к чему мне твои небылицы?Мой слух утомили давно уж и райские птицы.Иди себе дальше, о странник! тебя я не знаю!Я солнцем любима, цвету для него и блистаю;По небу я ветви раскинула здесь на просторе,И корни мои умывает холодное море».

Допев, женщина снова зашлась кашлем, но тут же нашла силы сдержать его – она заметила, что дети плачут. Мысленно Анна Григорьевна выругала себя – сколько раз она зарекалась петь эту бесконечно грустную, но такую красивую песню при детях! Ведь ни для кого не секрет, что из всех возможных слушателей дети – самые чуткие, и боль чужих стихов воспринимают как свою!

«Да что ж так привязался ко мне этот листочек! – подумала она. – И без него беда! Печалься сколько душе твоей угодно, а детей печалить не моги!» Что ж, ей, дочери прославленного путешественника, адмирала Каспийской флотилии Басаргина, было не занимать твердости духа.

– Полно, мои хорошие! – улыбнулась Анна Григорьевна, протянув детям руки. – Он найдет, непременно найдет дубовую рощу, где его примут как родного. Вдоволь будет и солнца, и ветра, и друзей – таких же, под стать ему, дубовых листиков!

– Плавда? – широко раскрыл глаза Миша.

– Правда-правда!

– И ты споешь об этом, мама? – спросила Нюта.

– Спою, дайте срок. Вот только поправлюсь!

Миша, молчун и философ

Вскоре отец семейства, штабс-капитан Александр Михайлович Врубель, овдовел. Не пожелав оставаться в Омске, он возвратился в Астрахань, откуда родом был он сам и его покойная супруга.

Жизнь военного даже в мирное время – постоянные разъезды, так что сыну штабс-капитана Мише в начале жизненного пути довелось сменить больше городов, чем многие успевают увидеть за десятилетия. За Астраханью последовал Харьков, после – Санкт-Петербург, где вдовый офицер женился во второй раз, затем последовало назначение в Саратов, где он принял командование губернским батальоном, затем снова столица…

Семья повсюду следовала за отцом. Большую часть гимназического курса Миша прошел в Одессе, в знаменитой Ришельевской гимназии. Ее он окончил с золотой медалью.

Надо сказать, что мачеха Елизавета Христиановна, урожденная Вессель, заботилась о детях супруга как о своих собственных. Благодаря ей болезненный Миша вырос здоровым и довольно крепким мальчиком. Он отличался тихим и кротким нравом, и вскоре за ним закрепилось прозвище «Молчун и философ». Будущий художник любил рисовать, но прежде была любовь к красивым иллюстрациям в книгах и к самим книгам. Грамоту Миша освоил легко и быстро и с тех пор зачитывался приключенческими романами. Со временем к любимому с детства Вальтеру Скотту добавились Лермонтов и Пушкин, Тургенев и Гоголь, Шекспир и Гомер. Мачеха любила музыку, и дети заслушивались ее искусной игрой на фортепиано. В Саратове семья часто посещала театр, и Миша увлекся домашними играми-инсценировками на основе прочитанных книг о приключениях, а со временем сделался настоящим театралом.

Отец не препятствовал творческим увлечениям сына, хотя сам и не был человеком искусства. Но даже его впечатлил один памятный случай.

В католический храм Саратова (Александр Михайлович по примеру своих отца и деда исповедовал католичество) однажды привезли копию «Страшного суда» Микеланджело. Миша разглядывал ее добрых два часа, а затем дома, вооружившись бумагой и карандашами, воспроизвел знаменитую картину в точности.

«Однако, ну и память у него! – изумился отец про себя. – Ну и усердие! Верно говорят, в тихом омуте… Ух, этих бы чертей да на пользу нашему Молчуну и философу!»

В Петербурге, Саратове и Одессе Миша учился рисованию и делал заметные успехи. Проявлял он интерес и к древним языкам, и к естественным наукам… Пристрастия его менялись, но неизменным оставалось увлечение литературой, рисованием, музыкой и театром.

– Что ж, говорят, талантливый человек талантлив во всем, – рассуждал отец. – Вот наш родственник Дмитрий Иванович в молодые годы служил в артиллерии и среди офицеров был на хорошем счету. Кроме того, он мастерит чемоданы, да так, что просто загляденье. Сейчас трудится на поприще химической науки. Преуспевает и в ней – кто же не слышал о Менделееве!

В Кишиневе семнадцатилетний Миша впервые занялся живописью. Казалось бы, что удивительного для юноши, увлеченного творчеством, попробовать свои силы в новой художественной технике, написав несколько портретов родных да две-три копии с картин Айвазовского? Пожалуй, удивительного в этом нет, хотя сам Молчун и философ быстро успел кое-что осознать. Погружаясь в творчество, особенно новое для себя, он защищался.

От чего? От той пошлости, которая пронизывала общество южной провинции сверху донизу. О ней он с досадой писал в Петербург своему лучшему другу – старшей сестре Нюте. Отсюда, из пыльных степей Бессарабии, город на Неве казался другим миром. Если не благословенным, то, по крайней мере, осмысленным. Юноша, за свою короткую жизнь успевший сменить шесть или семь городов, в Кишиневе впервые видел людей, которых не интересовало ничего, помимо сна, еды, карточной игры и вина – здесь не пили, похоже, только грудные младенцы. Ах да, все эти достойные занятия, кроме сна, разумеется, сопровождались бесконечными разговорами ни о чем. При этом каждый бессараб был свято убежден в исключительной правоте своих помыслов и такой же непогрешимости слов и поступков.

Больше всего запомнилась Мише некая юная барышня, заставшая его за копированием работы Айвазовского. Миша писал в саду, поставив перед собой репродукцию картины мастера. На холсте вздымался морской вал, вода играла всеми мыслимыми оттенками – казалось, еще чуть-чуть, и с холста полетят соленые брызги. Миша увлеченно работал, не отрываясь от холста и красок ни на миг. Похлопав густыми ресницами и покрутившись вокруг, барышня поняла, что заняться здесь ей будет нечем. Тогда она шумно втянула носом воздух, отчего ее ноздри сделались до страшного похожи на дуло охотничьей двустволки, и удалилась, высокомерно бросив на ходу:

– Пустое, к чему оно? Это нельзя продать!

Итак, Михаил Врубель по прозвищу Молчун и философ, талантливый и романтичный юноша, окончил гимназию с золотой медалью. В те времена в среде интеллигенции бытовал один анекдот, не слишком известный, но, как показала история, чрезвычайно живучий.

«– Сынок, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Рыцарем Лоэнгрином, папа!

– Понятно, значит, юристом».

Впрочем, Александр Михайлович выбрал для сына юридическую стезю не наугад. Несправедливо было бы сказать, что Врубель-старший отличался узким кругозором или же руководствовался старым армейским принципом «чем бы солдат ни занимался, лишь бы измотался». Нет, ограниченным человеком отец Молчуна и философа не был.

Строевой офицер, участник Крымской и Кавказской военных кампаний, он выучился в Военно-юридической академии в Санкт-Петербурге и вскоре после этого получил назначение гарнизонным судьей в Одесский военный округ. Здесь пригодились и широкий кругозор, и цепкая память, и усердие – словом, все то, что Александр Михайлович хорошо знал в себе и не раз отмечал в своем сыне. Офицерская карьера после этого пошла в гору, и полковник Врубель ни на минуту не сомневался, что юридическая профессия – лучшее, что можно предложить Молчуну и философу. В конце концов, юрист может работать в любом учреждении, будь оно военным или гражданским. В самом деле, не преподавать же Мише рисование в какой-нибудь провинциальной гимназии! За этим занятием и спиться недолго, по примеру дедушки… Ох, огради нас, Дева Мария!

Не учел благоразумный Александр Михайлович только одного – того самого широкого кругозора, которым отличался Миша. И того, что душа Молчуна и философа постоянно рвалась в полет, в нездешние выси! Обладателю такой души всегда будет тесно в четырех стенах – в казарме ли, в судебном ли присутствии, в канцелярии любого уровня – хоть при самом государе императоре… Такому человеку для открытий, познания и творчества нужен целый мир. Дай ему только волю – он вырвется и за пределы этого мира, навстречу звездам…

Как бы то ни было, Молчун и философ против юридического факультета Санкт-Петербургского университета не возражал. Новое место сулило многое из привычных интересов – ведь не зря же до недавнего времени факультет назывался философско-юридическим. Учиться предстояло в обожаемом Петербурге, а жить в доме дядюшки – Николая Христиановича Весселя, человека передовых взглядов, талантливого педагога и превосходного собеседника, и все это привлекало Мишу.

Там-то и довелось однажды Мише Врубелю, студенту первого курса юридического факультета, вести весьма и весьма примечательный разговор.

Разговор с Демоном

В доме Николая Христиановича не было недостатка в необыкновенных гостях. Хозяин придерживался той точки зрения, что каждый, особенно если речь идет о молодом поколении, имеет право на самостоятельный выбор занятия и жизненного пути. Понимал он и то, что для осознанного выбора нужно знать как можно больше, желательно получать сведения от мастеров из различных областей, что называется, из первых рук. Поэтому вечерами у Весселей можно было встретить поэтов и писателей, художников и музыкантов, инженеров, преподавателей и ученых. Каждый из них приносил в дом Весселей что-то свое, охотно делился знаниями и творчеством.

Семнадцатилетний Миша, поселившись у дяди, был в восторге от здешнего общества – примерно так представлялись ему собрания мужей античной эпохи. Не раз ему, страстному любителю музыки, доводилось слышать здесь игру Модеста Петровича Мусоргского. Но едва ли не больше всех запомнился Михаилу один из гостей, молодой юрист, чье имя было не столь известно. Среди множества посетителей тот держался особняком, но всякий раз привлекал внимание больше прочих.

Он недавно окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета и теперь трудился над магистерской диссертацией по государственному праву. Он, подобно Михаилу, обожал музыку и часто садился за рояль, великолепно играя как в одиночку, так и в четыре руки. Он превосходно разбирался в истории, литературе и правоведении. Звали его Александр Львович Блок.

Блок обладал странным, необъяснимым магнетизмом. Держался он тихо, даже отстраненно, и никогда не стремился быть на виду, но окружающих влекло к нему. Одни считали Блока скромным, другие приписывали ему чрезмерную гордыню. Но стоило его высокой, широкоплечей, чуть ссутуленной фигуре появиться в дверях, как все взгляды обращались к нему. Поговаривали, что сам Достоевский намеревается писать с Блока героя своего нового романа – никто не удивлялся этому и не сомневался в этом. Блок обладал необыкновенной внешностью, забыть которую, увидев хотя бы раз, было невозможно. Худощавый, с густыми черными волосами, волнами расходившимися над высоким лбом, с карими глазами, пронзительно смотревшими из-под насупленных бровей, он походил на библейского мудреца или даже на пророка. Однако не пророком виделся Александр Львович столичному обществу. За мрачноватым, не по годам серьезным ученым-юристом в Санкт-Петербурге закрепилось иное прозвище, метко брошенное кем-то слово. Впрочем, оно так же происходило из библейских преданий.

Второй странностью Блока было то, что он, будучи неординарной личностью, притягивавшей многих, совсем не имел друзей – даже среди студентов и преподавателей университета. Казалось, в этом человеке таилось нечто такое, что влекло и пугало одновременно. Чаще всего подобное свойство сравнивают со взглядом змеи, но здесь это сравнение было бы слишком простым. Может, за него Александра Львовича и прозвали Демоном.

Третьей странностью, пускай и незначительной на фоне двух предыдущих, оказалась та неожиданная симпатия, с которой одинокий, закрытый ото всех Демон отнесся к Мише Врубелю, студенту первого курса, человеку на четыре года младше себя.

Однажды Врубель и Блок беседовали с глазу на глаз. В тот вечер Демон, то ли огорченный чем-то, то ли просто уставший, оказался более разговорчивым, чем обычно. И еще более печальным. Он говорил много, с воодушевлением. И говорил весьма откровенно. Миша слушал, по своему обыкновению стараясь не перебивать, чтобы не упустить чего-нибудь важного.

– Я смотрю на тебя, Мишель, и вспоминаю себя в начале обучения. Человек ты серьезный, привык, а-а-а… (Миша обратил внимание, что Блок немного заикается), вдумываться в суть вещей. Скажи мне, ты уже знаешь, чем займешься по окончании университета?

Здесь Мише оставалось только вежливо покачать головой. Что поделать, его не вдохновляли ни судейская, ни прокурорская карьера. То и другое он представлял себе весьма неопределенно. На адвоката Врубель походил еще меньше – артистичный, вдохновенно читающий перед публикой стихи Пушкина и Лермонтова, он, однако, не проявлял себя заядлым спорщиком. Вне разговоров о философии и искусстве Миша оставался Молчуном. Кажется, прозвище, полученное в детстве, приросло к нему намертво.

– Да, понимаю, на первых курсах всех занимает, а-а-а… философия и история, – продолжал Демон. – В них студенты прячутся до поры до времени. Но именно – до поры. Для многих потом может оказаться удивительным, что практическая работа, а-а-а… юриста не имеет с ними ничего общего! Обучение закончится в свой черед, и тогда становится, а-а-а… ясно.

– Что именно?

– Здесь слишком много зубрежки! – с неожиданной горечью, почти с негодованием воскликнул Демон. Теперь он говорил быстрее, и даже заикание покинуло его. – Болтовни! Софистики! Ошибка, Мишель, думать, что тот, кто в студенчестве блещет ораторским искусством и даже знанием предметов, станет хорошим юристом!

– Отчего же? – удивился Миша.

– Оттого что на юридическом факультете учат сдавать экзамены на юридическом факультете! Я понял это только тогда, когда завершал обучение и выпускался, понимаешь? Составлять приятную компанию профессорам, развеивать их академическую скуку, забавлять спорами, нравиться им, черт побери! Или, наоборот, безоговорочно принимать их точку зрения. Иные из них крепко не рады инакомыслию среди студентов. И среди коллег, кстати, тоже!

Демон умолк, чтобы перевести дух. Глаза его гневно пылали под черными бровями. Молчал и Миша – ему не терпелось услышать, о чем старший товарищ заговорит дальше, к чему выведет.

– На что только не идут иные ушлые студенты в искусстве угождения, полагая вершиной успеха благоволение того или иного профессора! Иные так увлекаются этими играми, что забывают про самих себя. – Теперь Демон снова говорил медленно. – Про юриспруденцию тогда и говорить не приходится. Хоть мистика, хоть спиритизм, лишь бы грозный профессор остался доволен и похвалил перед аудиторией! А потом вспомнил в нужный момент и не слишком лютовал на экзамене! Такого, такого, а-а-а… дерьма на факультете предостаточно. Со временем привыкнешь. Главное, сам в дерьмо не превратись.

– Но ведь ты не превратился.

– А-а-а… Бог миловал. Это притом, что я им по большей части не нравлюсь! – усмехнулся Демон в ответ. – Самое забавное, что в юридической практике профессоров уже нет. И академического мудрствования, представь себе, тоже. Вот только в той же самой практике многих ждет участь, а-а-а… Акакия Акакиевича. Того самого, из гоголевской «Шинели». Чиновничья служба, будь она неладна. Или конторское сидение при не слишком образованном, но богатом хозяине. Выводить красивые буковки, сносить придирки старших по чину. Тебя с твоими отличными знаниями римского права сиволапый торгаш с бородой и брюхом облает лишь потому, что оттиск печати в купчей покажется ему недостаточно четким! И да, снова придется угождать всем кому ни попадя! Хоть какая-то польза от университета – угождать там научат!

– А мне не верится.

– Во что?

– В то, что ты согласился с подобной участью, – пояснил Миша. – Ну не похож ты на Башмачкина. Никак не представлю тебя в той злополучной шинели, без которой и жить незачем.

– Я уже решил, чем буду заниматься дальше. – Блок успокоился так же внезапно, как и разгорячился. Теперь он даже выглядел довольным, как будто только что избежал какой-то серьезной неприятности. – Я сам стану профессором. Одним из грозных университетских владык, – добавил он шутливым тоном. – И буду безраздельно властвовать над умами и душами будущих, а-а-а…

– Акакиев Акакиевичей?

– Судей и прокуроров! – приосанился Демон. – Полно, я пошутил. Дело здесь не в этом. Просто меня вдохновляют научные исследования. Ты представляешь, здесь, в Петербурге, никто до сих пор не занимался изучением государственного права европейских стран! Каков простор для работы! И в нем я буду первый. Смогу донести новое!

Блок встал и широко улыбнулся, разведя в стороны длинные руки. Казалось, он стоит на сцене, а над ним амфитеатром – аудитория, и студенты слушают, боясь упустить хотя бы слово.

– Я дам тебе совет, Мишель. – Демон снова уселся в кресло. – Найди то, что вдохновляет тебя по-настоящему. Найди в себе и занимайся этим всецело. Так, по крайней мере, избежишь лишних метаний. А там и мастером сделаешься. Может статься, единственным в своем роде, уникумом! Вот для этого стоит учиться.

– Просидеть здесь пять лет ради собственной уникальности? Данной от природы? По-моему, ты ошибаешься.

– Это сарказм, Мишель, и не более того. Спроси любого, зачем учиться, – отчеканит, как гимназист, про образование и карьеру. А в университете между тем учатся самому главному.

– Чему же?

– Дисциплине. И усердию. Без этого любой талант – не талант вовсе. Так, склонность.

* * *

Врубель не раз вспоминал тот разговор, один из немногих, которые довелось ему вести с будущим профессором Блоком. Среди множества людей, посещавших дом Весселя, ни один не рассуждал о юриспруденции подобным образом.

Они оставили университет в один год. Врубель завершил обучение, Блок защитил магистерскую диссертацию. Чтобы дальше изучать выбранный предмет и преподавать его, Блоку пришлось уехать из Петербурга. Молодой ученый получил кафедру в Варшавском университете. В Варшаве Блок провел всю оставшуюся жизнь. До конца дней он трудился на выбранном поприще, с небывалой дисциплиной и полным самоотречением, и так же, до конца дней, не находил любви и понимания окружающих. Блок сполна оправдал прозвище, полученное им в молодые годы. Сильный, таинственный и бесконечно одинокий, как истинный демон, он всегда оставался привлекательным и страшным одновременно, особенно страшным для тех, кто знавал его ближе прочих.

Михаил Врубель и Александр Блок и встретились, и не встретились после окончания университета. Жизнь порой придумывает такие загадки, удивительнее которых только отгадки на них.

Вдохновение и усердие

Узнал ли Демон о том, какое дело вдохновило Врубеля во время учебы на юридическом факультете, никому не известно. Но, вероятно, он не удивился бы тому, что этим делом не стала юриспруденция – ни научная, ни практическая.

Как и прежде, Михаил увлекался историей и языками, особенно древними. Многим студентам и гимназистам прибавляли хлопот и негодования латынь и древнегреческий язык. Врубель же находил в них настоящее удовольствие. В звучании античных слов ему слышалась некая особенная музыка. Он увлеченно штудировал философию Канта, читая труды на языке оригинала, часто посещал столичные театры и Эрмитаж, снова занялся изобразительным искусством. Друзьями Михаила, как на подбор, становились студенты Академии художеств, товарищи по вечерним академическим курсам рисования.

– Талантливый человек талантлив во всем, – сказал как-то преподаватель государственного права, имея в виду Врубеля. – Однако человек с такими талантами – не юрист.

Врубель не отрицал. Он даже не огорчился – юридические науки не увлекали юношу, и с каждым годом обучения это становилось все заметнее. В конце концов на третьем курсе он провалился на экзаменах и вынужден был остаться на второй год. В письме отцу, который тогда служил в Вильно, Миша писал, что хочет лучше усвоить пройденный материал, упрочить знания.