Немой свидетель

Корнев, предъявив удостоверение, получил доступ к подшивкам местных газет за последние тридцать лет. Он искал пожар. В районе, где, согласно базе, жила семья Решетовых до переезда. Он не знал точного года. Он листал огромные, тяжелые тома, шуршащие страницы, пахнущие типографской краской, выцветшей до коричневого, и кисловатым запахом времени. Глаза слезились от пыли. Пальцы становились серыми.

Час. Два. Михеев давно сдался, ушел «проверять другие версии», что на его языке означало «пить кофе и жаловаться на жизнь». Корнев листал. Перед ним мелькали отчеты о партсобраниях, сводки урожая, стихи ко Дню Победы, реклама первых кооперативов. Мир, который уже не существовал.

И затем он нашел.

Небольшая заметка на третьей полосе «Городской правды» за 1994 год. Заголовок: «Пожар на улице Куйбышева унес два дома». Скупые строчки: в результате короткого замыкания в ветхой электропроводке загорелся деревянный двухэтажный дом. Огонь перекинулся на соседний. Жертв, к счастью, нет. Семьи расселены по родственникам. Среди фамилий пострадавших: Решетовы.

Корнев перечитал заметку трижды. Затем нашел в базе старый, еще паспортный адрес Ольги. Улица Куйбышева, дом 24. Тот самый.

Он откинулся на спинку деревянного стула, который жалобно скрипнул. В ушах снова зазвенела тишина, но теперь она была иной – наполненной гулом собственных мыслей, несущихся с бешеной скоростью.

Пожар. Потеря дома. Расселение. «Жили у тетки». А если тетка жила как раз в одном из этих старых купеческих особняков в центре? В доме с каменным, сырым подвалом? Год. Целый год детства, пропитанного запахом плесени, страхом, неустроенностью. Травма, вшитая в подкорку. Скрытая. О которой не говорят.

И убийца знал. Он не просто убил Ольгу Решетову. Он отправил ее в последний путь с куклой, которая несла на себе отпечаток того самого, давнего ада. Он сделал куклу свидетелем того, о чем жертва молчала всю жизнь. Он не наказывал. Он выставлял напоказ. Он говорил: «Я вижу твою самую глубокую рану. Я помню. И я помещаю ее здесь, в твои мертвые руки, как единственного истинного спутника твоего ухода».

Это было чудовищно. Это было гениально. Это было безумием такой тонкой, такой страшной выделки, что от одной его мысли по спине Корнева пробежали ледяные мурашки.

Он собрал бумаги, встал. Ноги были ватными. Он вышел из читального зала, прошел по коридору, где портреты бывших архивариусов смотрели на него с молчаливым укором из прошлого. Он вышел на улицу. День клонился к вечеру, небо снова затянуло сизой, тяжелой тканью. Воздух был влажным, предгрозовым.

Стоя на ступенях архива, глядя на серые стены домов, которые хранили в своих кирпичных животах тысячи таких же маленьких, забытых трагедий, Корнев понял одну простую и ужасающую вещь.

Диалог начался. И он, следователь Давид Корнев, только что получил и прочел первое, отвратительно ясное послание. Теперь ему предстояло ответить. Но на каком языке? И не станет ли его ответ – следующим ходом в игре, правила которой писал не он?

Второй солдат

Две недели тишины были хуже любого шума. Они были подобны тому моменту в кабинете врача, когда уже сделан укол и все замерли в ожидании – пройдет ли боль, или начнется анафилактический шок. Город жил в этом напряженном ожидании, и сам воздух, казалось, сгущался от непроизнесенных вопросов. В редакциях газет копились неопубликованные статьи, в участках – нераспечатанные папки с оперативной информацией, в кафе и на лавочках шепотом передавалась одна и та же фраза: «А что с той… с куклой?». Давид Корнев за эти четырнадцать дней превратился в призрака, скитающегося по коридорам управления. Он просил возобновить поиски по антикварным куклам, наталкивался на каменную стену непонимания Михеева («Да брось ты, Давид, мужик-то тот, бывший, уже во всех ракурсах светится») и ледяное раздражение Семакина. Начальник вызывал его к себе, и эти встречи всегда были одинаковыми: душный кабинет, запах лакированного дерева и дешевого табака, тягучий, как патока, голос Семакина, твердящий об отчетности, о доверии мэрии, о необходимости закрыть дело, пока «город не взбесился». Кукла, по его мнению, была причудой сумасшедшего, не более. А причуды – не улики. Корнев молча слушал, глядя в точку на стене за спиной начальника, где висела пожелтевшая карта города, и чувствовал, как внутри него зреет холодное, упрямое знание. Он не спорил. Он ждал.

И дождался.

Звонок разорвал предрассветную тишину его квартиры, резкий, пронзительный, как сигнал тревоги на подводной лодке. Он лежал, не спав уже несколько часов, и наблюдал, как на потолке медленно тает бледный квадрат света от уличного фонаря. Телефон вибрировал на тумбочке, заставляя дребезжать стекло. Корнев взял трубку, не глядя.

– Да.

– Корнев, выезжай. Центр. Антикварная лавка «Лира» на Петровском переулке. Хозяин. Тот же почерк.

Голос дежурного был ровным, но в последних словах прозвучала едва уловимая трещина. Корнев не ответил. Просто положил трубку. Он поднялся с кровати, его тело отзывалось тупой болью в каждом суставе – следствие двух недель неподвижного сидения за столом и бессонных ночей, проведенных в разглядывании потолка. Он оделся в темное, автоматически проверил, на месте ли перчатки в кармане плаща, и вышел.

Рассвет только-только начинал бороться с ночью, окрашивая небо на востоке в грязно-сизый, болезненный цвет. Воздух был холодным и острым, пахнущим дымом из печных труб частного сектора и ледяной речной водой. Петровский переулок был узкой щелью между двумя рядами купеческих домов, мощеной той самой брусчаткой, которая теперь проступала буграми и провалами под растрескавшимся асфальтом. Здесь еще сохранились старые фонари с коваными кронштейнами, но горели они тускло, создавая вокруг себя не свет, а желтоватые островки тумана.

Лавочка «Лира» занимала первый этаж одного из таких домов. Витрина была небольшой, заставленной потемневшим серебром, фарфоровыми статуэтками, старыми книгами в кожаных переплетах. Сейчас она была освещена изнутри резким светом фотовспышек, которые выхватывали из полумрака причудливые тени. Дверь, украшенная колокольчиком, была распахнута. Возле нее толпились оперативники, их лица в свете фар машин были бледными и сосредоточенными.

Корнев прошел внутрь, и мир снова сузился до размеров комнаты, запахов и одной, центральной картины.

Запах здесь был другим, нежели в котельной. Это был густой, сложный букет: пыль веков, воск для полировки дерева, сладковатый запах старой бумаги, тонкая нота нафталина и, конечно, та же базальная, неизменная нота смерти. Но здесь она была приглушенной, словно смешанной с ароматом дорогих, старых вещей.

Лавочка была крошечной. Стеллажи до потолка, забитые фарфором, бронзой, иконами в окладах, стопками книг. За прилавком из темного дуба, заваленным безделушками и весами с латунными чашами, сидел хозяин. Пожилой мужчина, лет семидесяти, с тонким, аристократичным лицом, теперь обезображенным тем же выражением безмолвного удивления, что было и у Ольги Решетовой. Он был одет в темный, слегка потертый на локтях кардиган, очки сползли на кончик носа. Его руки лежали на прилавке ладонями вниз, как будто он замер, рассматривая какую-то особенно интересную монету.

А перед ним, прямо на полированной столешнице, стояла кукла.

Солдат. Фарфоровый гусар в синем с золотом мундире позапрошлого века, с ментиком, переброшенным через плечо, в сапогах со шпорами. Лицо у куклы было суровым, с нарисованными черными усами и бакенбардами, глаза из темного стекла смотрели прямо на мертвого хозяина лавки. В одной руке солдатик сжимал крошечную саблю, другая была прижата к груди. Он стоял по стойке «смирно», безупречный, парадный, немой часовой при последнем параде своего владельца.

Корнев обвел взглядом комнату. Ничего не перевернуто, не разбросано. Драгоценности лежали на своих местах. Стекло витрины не разбито. Убийство было тихим, быстрым, и снова – ритуальным. Холодная волна признания прокатилась по его спине. Это был он. Тот же. Он говорил. Он продолжил.

– Корнев!

Он обернулся. В дверном проеме, залитый мертвенным светом с улицы, стоял Семакин. Его лицо было багровым, жилы на шее набухли. Он шагнул внутрь, не глядя на тело, и остановился в сантиметре от Корнева.

– Ну? – прошипел он так, чтобы слышали только они двое. – Где твой бывший муж? Где твоя версия, гений? Здесь ограбление? Смотри! – он дико махнул рукой вокруг. – Ничего не тронуто! Ни черта! Опять его кукольный цирк! В городе уже шепчутся! Через два часа мэр будет орать у меня в телефоне! Что ты мне скажешь?

Корнев медленно перевел взгляд с разъяренного лица начальника на куклу-солдата. Его собственное лицо оставалось каменной маской.

– Он не грабил, – тихо сказал Корнев. – Он пришел поговорить.

– Кто? С кем говорить? С покойником?

– С его прошлым, – Корнев указал подбородком на куклу. – Это послание. Как и в первый раз.

Семакин задохнулся от ярости. Он схватил Корнева за лацкан плаща, с силой притянул к себе. От него пахло потом и перегаром.

– Я приказываю тебе прорабатывать версию ограбления! Случайного свидетеля! Что угодно! Но не эту… эту психологическую хрень! Ты меня понял? Или я отстраняю тебя от дела и отдаю его тому, у кого голова на плечах, а не в облаках!

Корнев не сопротивлялся. Он просто смотрел в запавшие, кровshotные глаза начальника.

– Вы отстраните меня, Сергей Петрович. А через неделю, может, две, появится третья кукла. И тогда у мэра будут вопросы не ко мне, а к вам. К тому, кто проигнорировал серийный характер.

Семакин отшатнулся, будто обжегшись. Его рука разжалась. Он тяжело дышал, его взгляд метался по комнате, избегая и тела, и куклы.

– Ты кончишь, Корнев, – хрипло выдохнул он. – Кончишь раньше, чем этот ублюдок. Я тебе это обещаю.

Он развернулся и, сбивая с ног зазевавшегося оперативника, вывалился на улицу.

Корнев выпрямил плащ. Его руки не дрожали. Внутри была только ледяная пустота и сосредоточенность. Он подошел к прилавку, но не к телу, а к кукле. Рассмотрел ее вблизи. Качество росписи, тончайшие детали мундира. Это была не массовая игрушка. Редкость. Опять антиквариат. Опять символ.

– Фотофиксацию закончили? – спросил он у криминалиста.

– Да, Давид Ильич.

– Тогда изымайте. Осторожно. И вызывайте Соболеву. Скажите, мне нужен не только анализ тела. Мне нужен химический состав всего, что на этой кукле. Каждой пылинки.

***

Кабинет Соболевой на этот раз показался Корневу убежищем. Здесь царил тот же строгий, безэмоциональный порядок, что и в его квартире, но порядок иной – направленный не на подавление хаоса, а на его изучение. Она ждала его, положив на стол два отчета: один тонкий (тело), другой – с несколькими вкладками (кукла).

– Сергей Лопатин, 71 год, – начала она без преамбулы. – Причина смерти – та же. Механическая асфиксия, удушение сзади. Следы чуть более выражены, возможно, оказывал минимальное сопротивление. Смерть наступила между 23:00 и 01:00 ночи. На теле, под ногтями – ничего значимого. Очевидно, нападавший был в перчатках.

Она перевела взгляд на Корнева. В ее глазах не было ни страха, ни сенсационности. Только глубокая, сосредоточенная работа мысли.

– А теперь интересное, – она открыла второй отчет. – Кукла. Солдатик, вероятно, французской работы, конец XIX века, так называемая «фарфоровая голова» на композитном теле. Коллекционная ценность высока. На поверхности, помимо пыли лавки, мы нашли несколько групп микрочастиц.

Она вынула из папки лист с микрофотографиями, похожими на абстрактные картины.

– Первое: волокна шерсти, окрашенной анилиновым красителем, который перестали использовать в середине XX века. Возможно, от старого форменного мундира или ковра. Второе: микроскопические осколки слюды. И третье, самое важное.

Она положила перед ним спектрограмму, график с пиками и провалами.

– Частицы краски. Свинцовые белила, смешанные с конкретными пигментами – охрой, ультрамарином, киноварью. Такая рецептура и, главное, такое высокое содержание свинца были характерны для красок, которые использовались на нашей городской фабрике игрушек «Заря» с 1950-х по 1988 год. Потом производство перешло на безопасные материалы, а в 91-м фабрика вообще закрылась. Эти частицы – не с поверхности. Они въелись в микротрещины фарфора на спине и тыльной стороне ног. Кукла либо долго хранилась в цеху окраски, либо где-то в непосредственной близости от того места, где эти краски активно использовались и сохли.

Корнев слушал, и в его сознании, как шестерни сложного механизма, начали сцепляться факты. Фабрика игрушек. Солдат. Лопатин. Что связывало коллекционера-антиквара с фабрикой игрушек? Прямой связи в биографии он не видел.

– Это все? – спросил он.

– Пока да, – Соболева закрыла папку. – Но это уже целая история. Эта кукла не просто стояла на полке. Она жила в определенном месте. Дышала определенным воздухом. И убийца снова выбрал ее не случайно. Он знал, откуда она. Или… он сам оттуда.

Корнев кивнул. Он встал. Благодарить было не нужно. Они общались на одном языке – языке вещей, фактов, молекул. Он вышел из морга, и холодный воздух снова ударил ему в лицо. Теперь у него было два вектора: личная неудача жертвы (как с пожаром у Решетовой) и происхождение куклы (фабрика «Заря»). Нужно было найти точку их пересечения.

В управлении его ждал новый разнос от Семакина, переданный через секретаршу: «Корневу – в 48 часов представить внятную версию по Лопатину, отличную от его бредней». Он проигнорировал. Вместо этого он отправился в архив военкомата. Лопатин был старше, его следы в документах могли быть глубже.

Архив военкомата пах пылью, машинным маслом от печатных машинок и казенной тоской. Пожилая женщина-архивариус, с лицом, как у высохшей груши, нехотя, после предъявления удостоверения и настойчивых просьб, принесла несколько потрепанных дел. Корнев листал пожелтевшие листки, заполненные синими чернилами и машинописным текстом. Призывные карточки, медицинские заключения, характеристики.

И нашел.

Сергей Лопатин, 1949 года рождения. Призван в армию в 1967 году. Направлен в учебную часть. А затем – медицинское заключение: «Годен к нестроевой службе. Вследствие обнаруженного порока сердца (диагноз: пролапс митрального клапана) комиссован. Снять с воинского учета».

Всего несколько строчек. Сухая констатация краха. Молодой человек, возможно, мечтавший о службе, о карьере, получивший «белый билет». Не солдат. Никогда им не станет.

Корнев откинулся на спинку стула. В голове все сложилось с пугающей ясностью. Символ. Язык. Ольга Решетова – пожар, подвал, плесень. Кукла из сырого подвала. Сергей Лопатин – несостоявшаяся военная карьера, комиссование. Кукла-солдат, возможно, с фабрики, где создавали мечты для детей, солдатиков для игр. Маньяк не просто убивал. Он выставлял напоказ самое больное, самое постыдное, самое глубоко запрятанное фиаско своих жертв. Он делал их тайные комплексы – публичным памятником. Он не мстил. Он обличал. С помощью безмолвных фарфоровых судей.