Милый танк

– Лёньчик, ну какой же ты искусник! Великолепное представление! Обряд танкопоклонников. Ванечка Ядринцев очень талантлив.

– Ну, положим, не очень. Даже совсем неталантлив, более того, бесталанен, – Ушац уклонялся от запаха духов, напоминавшего дезодорант.

– Правда, Лёньчик? Тогда зачем ты его пригласил?

– Пусть среди нас будет хоть один русский. Хоть и антисемит.

– Да, да, Лёньчик, я читала его стих. Там что-то про иудейского пророка и православного царя. Что-то черносотенное.

– Но это не мешало тебе на нём виснуть.

– Разве я похожа на ту, что виснет? – Илона Меркель шевельнулась, и студенистая сфера под розовым шёлком заволновалась и не сразу успокоилась.

– А какие настроения на телевидении? По возможности я смотрю твои программы. В них много шарма.

– Ах, Лёньчик, атмосфера ужасная. Почти все наши уехали. А я всё не решаюсь. Уеду, кому я там нужна?

– С твоим талантом ты везде нужна.

– Уж если уходить с телевидения, так хлопнув дверью. Какой-нибудь жест. Подскажи.

– Появись на экране в обнажённом виде и крикни: «Слава Украине!»

– Так и сделаю, Лёньчик, – Илона Меркель колыхнула студенистым шаром и отплыла от столика, как огромная розовая медуза.

До ночных увеселений оставалось время, и Ушац решил посетить Пилевского, совладельца химического холдинга.

Рем Аркадьевич Пилевский был из последователей реформаторов, царивших в России вместе с Гайдаром, Немцовым и Чубайсом, – «великий треножник», как называл их Ушац. Реформаторы царили, пока с ними жестоко не обошлась русская история, умело, во все века, расставлявшая для реформаторов плахи. Пилевский, испытав сладкий укус власти, отравленный ею, не мог примириться с историческим поражением, был «переписчик истории», мечтал о новой партии. Пригласил Ушаца создать привлекательный образ партии, увлечь в неё молодежь. Проект сулил деньги. Ушац мысленно запускал в небо красочные, как летающие лодки, парапланы, именуемые – «Парапланы Пилевского».

Штаб-квартира будущей партии помещалась на Новокузнецкой, в особняке, хранившем следы давних владельцев, – мраморные лестницы, лепнина на потолке, окружавшая розовых купидонов. Под этими розовыми, с воробьиными крылышками, купидонами восседал за старомодным столом Рем Аркадьевич. Перед ним, внимая и прилежно стуча в клавиши ноутбуков, поместилось четверо юношей. «Смертники Пилевского» – хохотнул про себя Ушац, когда секретарша ввела его в кабинет, а хозяин милостиво указал на кресло с резной готической спинкой.

– Мы как раз с молодыми соратниками обсуждаем основы будущей партии. Вам, Леонид Семёнович, будет интересно услышать голоса молодёжи. Она идёт на смену нам, старикам.

Пилевский печально улыбнулся, но его злые глаза скользнули по молодым собеседникам, убеждаясь, что те не поверили в его стариковскую жалобу. Он оставался деятелен, общался с теми, кого когда-то звали олигархами, был свой среди банкиров и промышленников.

– Итак, друзья, на чём я настаиваю. Осторожность, осмотрительность! – Пилевский цепко воспроизвел последнюю фразу прерванного разговора. – Осторожность и осмотрительность!

Он был одет в дорогой малиновый джемпер, из ворота белоснежной рубахи выглядывала смуглая шея. Длинное сухое лицо было в абрикосовом загаре, добытом на лыжном курорте. Волнистые, с синим отливом, волосы были тонко прошиты серебряной нитью. Большой коричневый нос шёл горбом от самой переносицы, едва не достигал длинных язвительных губ. На этом лице всё было крепко, основательно и надёжно, и, тем не менее, оно казалось кривым. Нос свёрнут в сторону, подбородок смещён, рот съехал. Два глаза, большой и маленький, смотрели в разные стороны. Собеседник не знал, в какой глаз смотреть, какой из двух смотрит на тебя. Терялся, сбивался с мысли, и в эту распавшуюся мысль впивалась отточенная мысль Пилевского, который обращал разговор в свою пользу.

– Мы станем строить партию, исходя из заветов Егора Тимуровича Гайдара, – Пилевский обернулся к стене, на которой висел писанный маслом портрет Гайдара.

Портретист Фавиан, знакомец Ушаца, был классической школы, чужд условностей. В портрете была пугающая подлинность, отталкивающая достоверность. Плешивый, с поросячьим жирком, крохотной присоской рта, лупоглазый, Гайдар намешал в себе столько кровей, родословных, фамильных хворей и тайных пороков, что облик его приближался к шару, утрачивал половые признаки, казался не человеком, а самкой неизвестной породы. Ушац однажды видел Гайдара на выставке скульптур Эрнста Неизвестного. Тот прошёл, рыхлый, потный, хлюпающий, как полная воды калоша. На чмокающих губках постоянно лопался пузырик. Он шаром прокатился мимо каменных и бронзовых уродцев, оставляя в воздухе сладкий запах тления. Ушац угадал в Гайдаре скрытого извращенца, чья садистская сущность проявилась в реформах.

– Гайдар был Джордж Вашингтон, отец-основатель Новой России, – Пилевский смотрел на портрет. Маленький и большой глаз менялись местами, кривое лицо благоговело. Казалось, он смотрит на икону. – Старая Россия лежала перед ним, как огромная оглушённая рыба. В ней ещё билось имперское сердце, она могла взыграть, очнуться от удара, который нанёс ей Ельцин. Могла вновь нырнуть в океан мировой истории. Гайдар взрезал ей брюхо, выдрал с корнем советское сердце, пузырь, кишки. Россия лежала с выдранным нутром, но всё ещё хлюпала жабрами, дрожала хвостом. В девяносто третьем Белый дом захватили красные путчисты. Они уже готовили верёвки для виселиц, рыли расстрельные рвы. Министры разбежались, Борис Николаевич пил стаканами, войска заперлись в казармах. Власть валялась на асфальте, как оброненный кошелёк. Во всей России один Гайдар обладал волей к власти. Посадил меня в машину, взял пистолет. Мы ночью помчались в Кантемировскую дивизию за танками. Мы не знали, как в дивизии встретят нашу машину, быть может, расстреляют из танка. Гайдар вызвал к проходной комдива и под жерлами танковых пушек произнёс свою «танковую речь», великий образец ораторского искусства. Комдив отдал приказ танкистам, танки колонной вслед за нашей машиной вошли в Москву и с моста расстреляли мятежников в Белом доме. Как сказал мне Егор Тимурович, его пистолет был не заряжен, – Пилевский поведал притчу молодым партийцам. Это был урок партийной учёбы.

– Но почему, Рем Аркадьевич, почему дело Егора Тимуровича погибло? Почему вы не удержали власть? Почему у рыбы вновь забилось имперское сердце, и она нырнула в Мировой океан, эта русская имперская акула? – вопрос исходил от юноши, переставшего стучать по клавишам портативного ноутбука. На нём был тёмный, застегнутый наглухо френч, какие носят северокорейские вожди. Шелковистые тёмные волосы спускались до плеч. На бескровном лице горели чёрные, без белков, глаза с фиолетовой поволокой, какая вдруг появляется на расплавленном металле. Пальцы тонкие, синеватые, как у измученной девушки. – Почему вы уступили власть имперским громилам?

– Коля Иноземский, – Пилевский представил юношу Ушацу. – Мы, Коля, были слишком наивны, упоены победой. Создавали банки, фонды, корпорации. Строили дворцы, меняли названия городов и улиц, ездили в Америку и Европу. И забыли о «глубинном народе», о «народе-подпольщике», который в своём подполье хранит имперское семя. Мы не погрузились в глубь русского народа и не отыскали заветное имперское зерно, – Пилевский говорил печально, покаянно, опустив веки, чтобы скрыть бегающие порознь глаза, и раскаяние казалось искренним, от сердца. – Увы, Коля, увы!

– А как найти это имперское зерно, чтобы оно никогда не проросло? – спросил рыжий юноша, похожий на цыплёнка. Нос клювиком, волосы хохолком, веснушки разом выступили на розовом от смущения лице. Есть такая песня: «Вот оно, вот оно, вот волшебное зерно». Юноша был в строгом пиджачке, белой рубашке и узком галстуке, – стиль прилежного выпускника средней школы.

– Алёша Рябцев, – Пилевский представил птенчика и усмехнулся, тронутый его наивной застенчивостью. – Мой друг, я же сказал, что мы виноваты. Мы открывали дискотеки и ночные клубы, а надо было открыть «Институт изучения „глубинного народа”». Знатоки фольклора, «волшебных сказок», «звериных орнаментов», солярных знаков. Псалмы старообрядцев, трактаты «космистов», декреты большевиков. Нужно было по-новому прочитать Толстова, Шолохова. Твардовского. Тогда бы мы нашли русское «заветное зерно», истолкли в муку, испекли пирожок и скормили собаке. Увы, теперь ваш удел танцевать на дискотеках и по приказу имперского людоеда идти воевать на Украину, – глаза Пилевского ненавидяще сверкнули, сначала большой, затем малый, в каждом поочерёдно случилось электрическое замыкание.

– Рем Аркадьевич, а правда, что в последний год жизни Егор Тимурович разводил белых мышей? – парень с выбритыми висками, тяжелым подбородком боксёра, расплющенным, с вывернутыми ноздрями, носом враждебно уставился на Пилевского. Ощутив враждебность, желая её смягчить, Пилевский заулыбался.

– А это наш Виктор Лодочников, мастер апперкота и нокаута, – Пилевский воздел плечо и двинул кулаком, изображая удар. – Действительно, Витя, у Егора Тимуровича появилась страсть, многим казавшаяся странной. Он покупал в зоомагазине белых мышей, кормил рисовыми, пшеничными, овсяными зёрнами и скармливал огромному коту по кличке Карл. Каждой мыши он давал имя русского полководца, расширявшего пространство империи. Князь Олег, Александр Невский, Дмитрий Донской, Суворов, Кутузов, Скобелев, Жуков, Рокоссовский, Конев. Кот Карл съедал мышь, а вместе с ней имперскую мощь России. Несколько раз я покупал мышей для Егора Тимуровича. Они выскакивали из ящика и разбегались по Белому дому. Потеха! Мы ловили их по всем кабинетам. Егор Тимурович давал мышам имена русских имперских повелителей – князя Святого Владимира, Ивана Грозного, Петра Первого, Иосифа Сталина. Скармливал их коту Карлу. Но случилось несчастье. Мышь, которой он дал имя нынешнего имперского выскочки, застряла в горле у кота Карла, кот бросился на Егора Тимуровича и оцарапал его. Через неделю Егора Тимуровича не стало. Три смерти случились почти одновременно, – белой мыши, кота Карла и Егора Тимуровича.

Ушац, до сей минуты молчавший, восхищённо воскликнул:

– Да это настоящий художественный проект! Предтеча «магического конструктивизма»!

– К сожалению, проект несчастный, – горько произнёс Пилевский.

– Не все художественные проекты заканчиваются счастливо! – наставительно заметил Ушац.

– Как же нам создавать партию, Рем Аркадьевич? – юноша, бритый наголо, «яйцеголовый», с блестящим черепом, взирал холодными голубыми глазами. Такой цвет бывает у мартовских сосулек, в которых трепещет ледяное солнце. – Все оппозиционные организации закрыты, оппозиционные движения разгромлены, лидеры – кто в тюрьме, кто в бегах. Как в этих условиях строить партию, Рем Аркадьевич?

– Осмотрительность, осторожность, Кирюша! – Пилевский приложил палец к губам, превратив рот в гриб сморчок. – Не произносим слово «партия»! Мы учреждаем «Институт традиционных ценностей», на деле же создаём «Институт „глубинного народа”». Лучшие лингвисты, историки, богословы, краеведы. Изучаем поговорки и прибаутки, исследуем русский мат, постигаем ремёсла пимокатов, шорников, бондарей, скорняков, исследуем народную кухню и народную медицину. И в какой-нибудь прибаутке: «Марток, надевай трое порток», или в старом лапте, или в рецепте щей из крапивы отыщется «заветное зерно», спрятанное туда разбойником Кудеяром или старцем святым Питиримом. Найдём зерно, перетрём в муку, испечём пирожок и скормим собаке! – Пилевский излагал соратникам план организации, которая замышлялась как тайный орден, как скрытый проект, способный жить среди слежек, доносов, подслушиваний, бесчинства спецслужб.

Ушац был свидетелем, как в старом особнячке, под плафоном с купидонами, рождается партия «нового типа». Юноша с огненными очами, рыжий птенец в веснушках, «яйцеголовый» с синим льдом в глазах, боец с изуродованным лицом были «отцами-основателями». Ушац искал себе место в этом увлекательном проекте, похожем на опасный фарс. Предчувствовал большие деньги. Купидоны на потолке и «Парапланы Пилевского» искали друг друга, обещая всплеск «магического конструктивизма».

– Этот подход мне кажется порочным! – Коля Иноземский полыхнул на Пилевского чёрными, без белков, глазами. Такие глаза с внезапным фиолетовым пламенем бывают у рассерженных лесных зверьков. – Пока мы будем исследовать гороховые супы и прибаутки: «Кто смел, тот и съел», Россия завоюет Украину, Казахстан и Прибалтику, ибо так имперский диктатор трактует «традиционные ценности»!

– Спокойней, Коля, спокойней, мой друг, – Пилевский говорил ласково, как говорят с нервным пациентом, боясь вызвать у него приступ. – Либо мы, Николай, найдём «заветное зерно» и уничтожим, либо преждевременные нетерпеливые выступления кончатся разгромом партии и арестами. Имперский диктатор раздаст своим ищейкам очередные ордена.

Юноша с глазами зверька молча проглотил упрёк, и только полыхнула бешеная фиолетовая поволока.

– Николай прав, Рем Аркадьевич! – рыжий цыплёнок с клювиком, Алёша Рябцев, одолевая робость и желая быть дерзким, нахохлился, так что на голове поднялся огненный хохолок. – Ваш «Институт „глубинного народа”» – ловушка, куда улавливают протестные молодые энергии. Там они затухают, сворачиваются, превращаются в мёртвые комочки. Может показаться, Рем Аркадьевич, что за вашим предложением стоит кремлёвский диктатор. Вспоминается притча о козле, который ведёт стадо в пропасть… – Алёша Рябцев, испугался собственной дерзости, стал пунцовым. Множество веснушек просыпалось на его круглое лицо.

– Извини, Алёша, мне послышалось, что ты сравнил меня с козлом? Хуже того, ты назвал меня провокатором, Азефом! С тем же успехом, я могу подозревать каждого, кто здесь сидит. Одного из вас уже внедрили в наше молодое сообщество, и какой-нибудь майор на Лубянке получит донесение о нашей сегодняшней встрече, – Пилевский зло дрожал разновеликими глазами, смотрел на дверь, желая указать на неё дерзкому юнцу. – Или мы доверяем друг другу и тогда идём к победе долгим тернистым путём, либо сейчас расходимся, и вы забываете, как выглядит этот кабинет.

Лицо Пилевского криво сдвинулось, он поднял глаза к потолку, предлагая юнцам навсегда забыть розовых купидонов.

– Алексей не хотел вас обидеть, Рем Аркадьевич. Вы много сделали для нас. Подарили дорогие айфоны и ноутбуки, купили оргтехнику, открыли финансирование. Без вас, без вашего опыта, ваших связей партия невозможна. Мы просто не хотим разделить участь наших травоядных предшественников, которых сожрали кремлёвские волки, – бритоголовый Кирюша, глядя чистыми ледяными глазами, успокаивал Пилевского. Ледяная синева остужала. В этой синеве, глядящей в будущее, читалось прошлое, от которого Пилевский стих. – Они разгромили общество «Мемориал» и тем самым, вторично репрессировали миллионы мучеников. Они закрыли «Сахаровский центр» и тем самым снова посадили Сахарова под арест. Они распустили «Фонд борьбы с коррупцией» и теперь безнаказанно воруют. Они распустят наш «Институт традиционных ценностей», и нашими ноутбуками завладеют секретарши Следственного комитета. Проповедь и увещевание себя исчерпали. Ваше слово, товарищ гранатомёт!

– Я не готов создавать боевую организацию, – замахал руками Пилевский, словно на него налетело полчище гадких летучих мышей. – В организацию тут же внедрят осведомителя, и мы все пойдём топтать Колымский тракт! Ищите «заветное зерно»! Варите гороховый суп и плетите лапти! Империю разрушает не гранатомёт. Империю разрушает идея. Найдите «русскую идею», уничтожьте её, и вы уничтожите империю!

Ушац не вступал в партийную дискуссию. Он несколько раз звонил Ирине, но та не отвечала. Он звонил Ядринцеву, но и тот не откликался. Ушац с раздражением воображал, как они стоят у храма Василия Блаженного, и Ядринцев очаровывает Ирину своей образной речью.

Он угадывал замысел «партии традиционных ценностей». Предвидел разрушение замысла и гибель участников, «смертников Пилевского». И тем ослепительней казался проект, сопровождающий строительство партии. Ещё одно воплощение «магического конструктивизма».

Пилевский проповедовал, чувствуя превосходство над незрелыми молодыми умами. Боялся, как боится одряхлевший вожак зубастых молодых зверьков. Нуждался в их молодости, злобе и ярости. Обманывал, устремляя к героической цели, не достигнув которой, они все погибнут. Вел их к пропасти, у края которой он отпрыгнет, наблюдая, как сыплются в неё кичливые недоумки.

– Мы должны верить друг другу. Мы не просто соратники, мы братья. Мы должны поклясться на крови. Кровь каждого на всех, и кровь всех на каждом! Это и есть «традиционная ценность»! – Боксёр с изуродованным носом по имени Виктор Лодочников извлёк маленькую финку, заголил руку с голубой веной. Был готов нанести порез. Остальные засучили рукава, выложив на стол голые по локоть руки. Пилевский мучительно улыбался, прятал руки под стол. Розовые купидоны реяли в лазури.

– Господа! – Ушац пришёл на помощь Пилевскому. – «Заветное зерно» русской империи следует искать не на земле, а на небе. Русская империя имеет небесную природу. «Заветное зерно» «глубинного народа» находится в раю. Храм Василия Блаженного – это образ Русского рая. «Заветное зерно» «глубинного народа» находится в храме Василия Блаженного. Разрушьте храм, и вы погубите зерно! – Ушац чувствовал, как рождался проект – из ничего, из пустоты, из молчавшего телефона, из раздражения, похожего на ревность, из голых рук, лежащих на столе, из туманного многоглавого чудища, всплывавшего в опьянённой памяти Ушаца. – Собор Василия Блаженного – образ русской империи. Множество народов в халатах, кафтанах, камзолах, звериных шкурах приведено на арканах и посажено бок о бок. Они пихают друг друга локтями, силятся разбежаться, но их не пускает «заветное зерно» «глубинного народа». Разрушьте храм, раздавите зерно, отпустите народы на свободу, и этим ваша партия будет прославлена в веках.

– Как же его разрушишь? Нужна атомная бомба! – У Коли Иноземского в глазах полыхнуло безумное фиолетовое пламя.

– Достаточно обычной взрывчатки. Возьмём в интернете рецепт, – Алёша Рябцев стал шелестеть клавишами ноутбука, шаря по сайтам.

– Да как ты к нему подойдёшь? Кругом камеры, агенты. Чуть что, подлетают машины, и полиция крутит, – боксёр Виктор Лодочников крутанул плечами, словно сбрасывал насевших полицейских.

– Не выйдет, храм не взорвать. Только себя подставим, – бритоголовый Кирюша не хотел убирать со стола голую руку. Сжимал и разжимал кулак, и вена его набухала.

– Леонид Семёнович Ушац – непревзойдённый эстет, – Пилевский извлёк из-под стола руки, выложил длиннопалые, с перстнем, ладони. – Это не более чем образ. Ни о каком взрыве не может быть и речи, – Пилевский возвёл глаза к потолку, где витали в лазури розовые купидоны. Он хотел унестись в благословенное время с обедами в ампирных московских усадьбах, с добродушными отцами семейств, дочками на выданье, играющими на клавесине милые ноктюрны, созвучные этой лазури и розовым купидонам.

«Купидоны Пилевского»! Они же «Парапланы Пилевского»! Они же «смертники Пилевского» – Ушац ухватил улетающего в лазурь Пилевского и вернул в кабинет, где сидели четыре революционера. Их появление было предсказано ходом русской истории. Их родила матка русской истории, плодоносящая революционерами. Они искали «заветное зерно» «глубинного народа», но они и были «глубинным народом», и в каждом было «заветное зерно» русских революций. Они искали в «глубинном народе» «заветное зерно», выносили зерно из глубин на поверхность, и там колосились русские революции и зрела русская жатва.

– Великий проект! Начало великой партии! – Ушац тыкал рукой в разные углы кабинета, – С четырёх сталинских высоток, с разных концов Москвы, взлетают парапланы с отважными пилотами. У каждого груз взрывчатки. Пролетают над площадями, проспектами. Пропеллеры за их спинами сверкают, шёлковые паруса наполняет ветер истории. Они долетают до Красной площади, сбрасывают бомбы на храм Василия Блаженного, видят с высоты клубы взрывов, падающие купола и шатры. Плавно разворачиваются и уходят за пределы Москвы, теряются в тумане подмосковных дубрав! – Ушац шагал по кабинету, воздевал руки, изображал полёт парапланов, падение глав и шатров. Воссоздавал великолепие зрелища, когда гибнет Русский рай, сгорает райский сад, испепеляются праведники в халатах, кафтанах, звериных шкурах, а вместе с ними Ядринцев и Ирина, и в разные стороны вселенной разлетаются перламутровые изразцы, белокаменные завитки, сусальные кресты, и мир живёт не по законам Ньютона и Архимеда, а по законам «магического конструктивизма», законам Ушаца.

– Но где мы достанем парапланы? Где раздобудем взрывчатку? Как проникнем на крышу высотных зданий? – допытывались революционеры, восхищённые зрелищем вселенского взрыва, и брали на себя бремя разрушения русского рая.

– Все сделает Рем Аркадьевич Пилевский. Егор Тимурович Гайдар благословляет вас на подвиг. Великой партии – великое начинание! – Ушац раскланялся, как раскланивается уходящий со сцены факир, и покинул кабинет, оставив в воздухе разноцветную пыль исчезнувшего русского рая.

Глава третья

Леонид Семёнович Ушац занял место в душистом салоне «Ауди» и велел ехать на Пресню, в ресторан «Ларио», где «рыбный король» Игорь Рауфович Костоньянц устраивал ночную вечеринку, которую должно было сопровождать действо, задуманное Ушацем, как художественный проект «магического конструктивизма». Его венцом был эротический танец Ирины Велиникиной. И её исчезновение злило Ушаца. Он ещё и ещё звонил ей, звонил Ядринцеву, но оба телефона молчали. В Ушаце зрела едкая мстительность.

Садовое кольцо в ночном сверканье, в слепящей метели, в пылающих рекламах казалось громадным циклотроном, в котором по кругу мчалось множество вспышек, светоносных частиц, лучистых потоков. Они обегали Москву, обретали скорость света и выстреливали в мирозданье, рассыпались по вселенной мерцающей драгоценной пыльцой.

Игорь Рауфович Костоньянц был бандит. Он родился в Еврейской автономной области, оправдывая название земли, давшей ему жизнь. Он был боксёр, входил в команду спортсменов, в лихие годы охранял владельца рыболовецких сейнеров. Спортсмены застрелили работодателя и завладели сейнерами. В перестрелке с другими бандами часть команды погибла, Костоньянц получил пулю, отсидел в тюрьме и стал заметен в рыбном бизнесе. Постепенно он обрёл респектабельность, побывал в депутатах, купил университетский диплом, был избран членом-корреспондентом Академии наук. Владея причалами, судами, холодильниками, заводами, поставлял в города все породы тихоокеанских, каспийских и черноморских рыб. Он был меценат, любил людей искусств, встречаясь с ними, отдыхал от изнурительного общения с банкирами, промышленниками, торговцами, прежними друзьями, в которых потускнели, но не исчезли черты былого зверства.

Игорь Рауфович Костоньянц поручил Ушацу привнести в вечеринку художественные затеи, главной из которых был эротический танец Ирины Велиникиной. Но она отсутствовала. Она танцевала эротический танец в другом месте, и это бесило Ушаца.

Ресторан «Ларио» располагался в закрытом квартале. Въезд преграждали шлагбаумы, стражи с автоматами. Под днища машин засовывали зеркала. Всё предупреждало взрыв и бесшумный выстрел, которые звучали в других заповедных местах, но не в этом.

Фойе ресторана было уставлено белыми античными статуями. Почти у каждой, будь то дискобол или Венера, стоял человек в чёрном, с витым проводком, погружённым в ухо. Перед Ушацем сквозь стеклянную карусель дверей прошли писатель Горошек и музыкант Ярошевич. Перед ними возник любезный служитель. На серебряном подносе лежали пухлые конверты. Гости сняли с подноса подарки и нервно сунули за борт пиджака. Ушац, получив конверт, помял его, на ощупь пересчитав подношение, сунул в карман, чувствуя приятную тяжесть гостинца.

В ресторанном зале были накрыты столы, но Костоньянц не появился, и гости стояли поодаль, держали узкие бокалы шампанского.

Великолепный белый рояль поднял сверкающее крыло. Звучал негромкий упоительный блюз. За роялем сидела молодая пианистка в аметистовом платье. Обнажённые руки взлетали и падали. Длинные пальцы тонули в чёрно-белых бурлящих клавишах. Чуткая нога давила медную педаль. Волосы проливались на лицо. Она зарывала глаза, будто играла во сне.

Все были знакомы Ушацу, участники премьер, презентаций, вернисажей. Художники, музыканты, писатели, критики, режиссёры. Избранная московская публика, напоминавшая пёстрых певчих птиц. Каждый жил отдельно, и вдруг слетались в стаю, когда одному из них грозила опасность, или успех одного делился поровну среди остальных. Ушац был одним из них, дружил, ссорился, завидовал, содействовал их успеху, использовал их успех себе на пользу. Он чувствовал каждого в отдельности и всю стаю. Не ведая, они участвовали в сегодняшнем проекте «магического конструктивизма».

– Они стая, а я весёлый птицелов! – усмехался Ушац, пожимая руки знакомцам.