Ледяная Вира

– Черт, где он… А, вот.

Он вытащил из-за пазухи небольшой сверток, замотанный в тряпицу. Развернул.

На широкой ладони лежал гребень. Не простой – резной, из моржовой кости. Тонкая работа: на спинке гребня переплетались две змеи. Вещь дорогая, явно не на ладожском торгу купленная.

– Это… тебе, – буркнул Ратибор, сунув гребень сыну. – Точнее, не тебе. Отдай Ждане.

Свенельд уставился на отца, потом на гребень.

– Матери Милавы? Тёте Ждане?

– Ну не конюху же Микуле! – огрызнулся Ратибор, отводя глаза. Он вдруг стал похож на нашкодившего мальчишку. – У неё… это… гребень сломался. В прошлом году еще. Жаловалась. А это… ну, кость добрая. Волос не дерет.

– Отец, – Свенельд едва сдержал улыбку. – Ты что, ухаживаешь за ней?

– Я тебе сейчас уши оборву, – беззлобно, но грозно рыкнул Ратибор. – Я вдовствующий мужчина в расцвете сил, а она вдова уважаемая. Мы просто… соседи добрые. Передай и скажи, мол, Ратибор нашел в старых запасах, без надобности валялось. Понял?

– Понял. "Валялось".

– И не лыбься.

Ратибор тяжело вздохнул. Шум порта вокруг них словно приглушился. Отец положил тяжелые руки на плечи сыну. Он сжал их крепко, почти до боли.

– Свен. Слушай меня. Ты остаешься за старшего. Это не игры. Дом, амбары, люди – всё на тебе. Прохор, конечно, хитрый жук, но он трус. За ним глаз да глаз. Если кто придет с долгами – посылай ко мне. Если придут варяги за "крышей" – плати, но не много. Торгуйся. Скажи, отец вернется – добавит. Не лезь на рожон.

– Я знаю, отец.

– Не знаешь ты ни хрена, – голос Ратибора дрогнул. – Ты горячий. Думаешь, жизнь – это сказка про драконов. А жизнь – это когда у тебя зубы выбиты, а тебе надо улыбаться, чтобы сделку не сорвать. Не дай себя убить, Свен. Ты – всё, что у меня есть. После смерти твоей матери…

Он не договорил. Резко притянул сына к себе, обнял медвежьей хваткой. Свенельд уткнулся лицом в жесткую, колючую шерсть плаща. Ему вдруг стало стыдно за свои мысли о свободе. Отец был скалой. Грубой, жесткой, иногда давящей, но скалой, которая закрывала его от ветра.

– Я справлюсь, отец, – глухо сказал Свенельд. – Я буду держать дом. Обещаю.

Ратибор отстранился. Глаза его подозрительно блестели, но он тут же нахмурился, возвращая привычную маску сурового хозяина.

– Гляди мне. Вернусь – проверю каждую монету. А если услышу, что ты опять в лесу с волхвом грибы жрал или с Хельги девок портил – выпорю. Вожжой.

– Отчаливаем! – заорали с ладьи. – Ветер, хозяин! Ветер добрый!

– Иду! – крикнул Ратибор.

Он хлопнул сына по щеке – не сильно, но увесисто.

– Бывай, сын. Береги себя.

Купец развернулся и быстро, не оглядываясь, пошел по шатким мосткам. Доски прогибались под его весом.

Свенельд стоял на берегу. Он сжимал в руке костяной гребень, чувствуя его гладкость.

– Отдать швартовы! – командный голос отца звучал уже с кормы.

Канаты полетели в воду. Парус, грязновато-белый с бурой полосой, хлопнул, ловя ветер, и надулся. «Счастливая Выдра» медленно, неохотно, словно тоже не желая уходить, двинулась от берега, рассекая серую воду.

К Свенельду подошел Прохор, который оставался на берегу (его замещал младший брат Ратибора в походе).

– Уехал, – шмыгнул носом приказчик. – Тишина-то какая теперь будет… А, Свенельд Ратиборович?

– Будет, – ответил Свенельд.

Он смотрел на удаляющуюся фигуру отца, которая становилась всё меньше. Ратибор стоял на корме, широко расставив ноги, и смотрел на город. В этот момент он казался не просто купцом, а настоящим ярлом своей маленькой торговой империи.

Внутри Свенельда что-то щелкнуло. Страх ушел. Осталась странная, звенящая пустота и… азарт.

«Ты уехал, отец. Ты вернешься богатым. Но я… я встречу тебя не тем мальчиком, которого ты оставил».

– Прохор, – сказал Свенельд, пряча гребень в карман.

– А?

– Ключи от оружейной комнаты. Где они?

– Т-так у батюшки… в смысле, он мне оставил, запасные. Но он велел…

– Мне плевать, что он велел. Он в Ладожском озере, а я здесь. Ключи. Живо.

Прохор побледнел, но увидев новый, холодный блеск в глазах молодого хозяина, суетливо полез за пазуху.

Ладья превратилась в точку на горизонте. Свенельд развернулся к городу. Начиналась его история. История, которая сотрет улыбку с лица Прохора и заставит забыть о гребнях и бочках с воском.

– И скажи Милаве, чтоб зашла вечером, – бросил он через плечо. – Мне надо… кое-что ей отдать.

Ветер сдул с головы Свенельда шапку, но он даже не наклонился. Он шел по грязи так, словно это был ковер в тронном зале.

Глава 8: Урок Дяди

Лес вокруг избушки волхва Яромира стоял густой, темный и неприветливый. Сюда не ходили по грибы. Местные бабы пугали этим местом детей, мол, зайдешь за Кривой ручей – тебя леший в мох закатает. Свенельд не боялся лешего, но запах, висевший вокруг жилья дяди, заставлял его каждый раз жалеть, что у него есть нос.

Изба стояла на вбитых в болотистую почву сваях, почерневших от влаги и времени. Под полом гнила прошлогодняя листва, и в этой куче копошилось что-то живое и многоногое.

Свенельд с размаху бросил мешок с мукой на крыльцо. Доски жалобно скрипнули.

– Эй! – крикнул он, колотя кулаком в дверь, оббитую шкурой кабана (шерсть на ней давно вылезла, осталась только жесткая щетина). – Дядя! Открывай! Я тебе еду принес, старый ты сыч!

За дверью послышалось шарканье, звон упавшей жестянки и отборная брань, от которой покраснели бы даже портовые грузчики.

Дверь приотворилась со скрипом, похожим на стон умирающего. В щель высунулась всклокоченная голова Яромира. Седая борода торчала клочьями, в ней застряли сухие веточки вереска. Один глаз у волхва был нормальным, серым и острым, а второй слегка косил, придавая ему вид безумный и опасный.

– Чего орешь? – прохрипел Яромир, щурясь от дневного света. – Весь лес перепугал. У меня от твоего крика отвар убежал.

– У тебя отвар убежал, потому что ты спишь у очага, дядя, – Свенельд пихнул дверь плечом, заходя внутрь. – На, держи. Отец муки прислал. Сказал, белая, пшеничная. Хлеба испечешь, если не забыл, как это делается.

– Не учи деда кашлять, – буркнул Яромир, затаскивая мешок внутрь. – И батю своего поблагодари. Хотя он, небось, это не от щедрости, а чтобы совесть очистить. Купеческая душа – она как дырявый карман: вроде и кладет что-то, а все мимо.

Внутри пахло так, будто здесь одновременно сушили аптеку и варили мертвеца. Пучки трав, свисающие с потолка, цепляли Свенельда за макушку. На полках стояли глиняные горшки, завязанные тряпицами, а в углу, на деревянном столе, лежала распятая на гвоздях тушка ласки, уже начавшая подсыхать.

– Гадость какая, – Свенельд сморщил нос, кивнув на ласку. – Зачем тебе эта падаль?

– Не падаль, а наука, – наставительно поднял палец Яромир. – Я сухожилия смотрю. Хочу понять, как они к кости крепятся. Тебе, дураку, полезно знать. Если врага резать будешь, надо знать, куда нож совать, чтобы рука отсохола, а не просто кровь пошла.

Яромир пнул ногой табурет.

– Садись. Отвар будешь? Из чаги и болотного мирта.

– Нет, спасибо. Я после твоего отвара в прошлый раз три дня дристал дальше, чем видел.

– Это потому что у тебя нутро гнилое было. Жрешь небось жирное, пьешь пиво дрянное. Вот организм и чистился. Чистка – это благо.

Волхв подошел к столу, смахнул кучу сухих жуков в миску и подвинул к Свенельду ступку с пестиком.

– Раз пришел, отрабатывай муку. Толки.

– Что это? – Свенельд заглянул в ступку. Там лежали сухие, скрюченные корни, похожие на пальцы мертвеца.

– Аконит. Борец-трава. Толки в пыль. Только не нюхай, а то сердце встанет, и буду я тебя тут закапывать, а Ратибор мне голову отрубит.

Свенельд вздохнул, взял тяжелый каменный пестик и начал работу. Тум. Тум. Тум. Монотонный звук успокаивал.

– Скучно тут у тебя, дядя, – сказал Свенельд спустя минуту. – В городе немцы приехали. Девки платья надели нарядные, ходят, хвостами крутят.

– Девки… – фыркнул Яромир, помешивая варево в котле над очагом. – Девка – она как этот вот корень. С виду красивая, цветочки синенькие. А копнешь поглубже – яд. Или дурман. Вчера лесник приходил, Вакула. Знаешь его?

– Это у которого ухо отморожено?

– Он. Притащился, воет, за член держится. Подцепил от какой-то вдовы французскую хворь, или нашу, болотную, кто их разберет. Все там распухло, красное, гноем течет. Тьфу.

Свенельд скривился.

– Ну и зачем ты мне это рассказываешь? Я ем, между прочим.

– Ты муху дохлую сглотнул, пока рот разевал, а не ешь. Я к тому, Свен, что жизнь – это грязь. Вы, молодые, всё о подвигах думаете. Мечом махать – это быстро. Вжух – и голова с плеч. Красиво. А вот когда ты этого лесника лечишь… когда берешь нож, вырезаешь гниль, прижигаешь каленым железом, а он орет и обсирается от боли – вот это жизнь. Настоящая.

Яромир подошел к столу, посмотрел, как Свенельд толчет корень.

– Мельче давай. Халтуришь.

– Да куда мельче-то? Это пыль уже! – вспылил Свенельд. – Я воин, дядя! Я хочу учиться драться, а не корешки тереть. На кой мне этот аконит сдался?

– На той, дубина, – Яромир неожиданно больно щелкнул племянника по лбу костяшкой пальца. – Что воин, который знает травы, живет дольше. Если стрелу из брюха вынешь и подорожник приложишь – сдохнешь от горячки через два дня. Кишки вздуются и лопнут. А если знаешь, какой мох кровь останавливает, а какой гниль вытягивает – выживешь. Твоя Милава, кстати, умнее тебя.

– При чем тут Милава?

– При том. Заходила на днях. Ромашку просила для тебя, синяки твои сводить. Смышленая девка. Руки у неё… видящие. Не то что у тебя, клешни крабовые.

Свенельд покраснел, с силой ударил пестиком в ступку.

– Не твое дело. Она просто… соседка.

– Ну да, ну да. Соседка. Смотри, прохлопаешь "соседку", она за кузнеца пойдет. Будет ему детей рожать, а ты будешь на старости лет свои шрамы кошке показывать.

Яромир отошел к двери, открыл ее нараспашку, впуская поток сырого воздуха. Он стоял на пороге, почесывая зад через грязные порты, и смотрел на лес.

Внезапно его поза изменилась. Расслабленная сутулость исчезла. Спина напряглась, голова чуть наклонилась вбок, словно он прислушивался к чему-то, чего не мог слышать Свенельд.

Свенельд перестал толочь корень. Тишина в избе стала давящей.

– Дядя? Ты чего?

Яромир не ответил. Он медленно поднял руку, призывая к молчанию.

Свенельд подошел к нему. Лес был прежним. Сосны, ели, бурелом. Серое небо.

– Что там? Медведь? – шепотом спросил Свенельд, рука потянулась к ножу на поясе.

– Хуже, – прокаркал волхв. – Слушай.

Свенельд прислушался. Ветер шумел в кронах. Где-то дятел стучал…

Стоп.

Дятел не стучал.

И ветер не шумел.

И птицы не пели. Даже вороны, вечные спутники дядиной свалки костей, заткнулись. Лес молчал. Это была не тишина покоя, а тишина, когда все живое затаило дыхание, чтобы не быть съеденным.

– Тихо, – прошептал Свенельд, и от звука собственного голоса у него побежали мурашки. – Почему так тихо?

Яромир втянул воздух ноздрями.

– Не пахнет, – сказал он. – Смолой пахнет. Тобой пахнет. Гнилью моей пахнет. А зверем – нет. Даже мыши под полом затихли.

– Это кикиморы? Леший балует?

Волхв медленно закрыл дверь и задвинул тяжелый дубовый засов. Он повернулся к племяннику, и Свенельд впервые увидел в глазах дяди не насмешку, а настоящий, холодный страх.

– Леший, Свен, – это хозяин. Он шумит, он ветки ломает, он пугает. А это… это пустота. Кто-то идет через лес. Кто-то, кто не принадлежит этому миру. Или кто-то, кто заставляет мир замолчать.

Яромир подошел к очагу и выплеснул в огонь остатки чая. Угли зашипели, поднялся клуб белого пара.

– Не ходи сегодня домой короткой дорогой, парень. Иди через тракт, где люди ездят.

– Но это крюк в пять верст! Я отцу обещал…

– Плевать, что ты обещал! – рявкнул Яромир, хватая со стола мешочек с солью. – Не ходи через Змеиную падь. Там сейчас… тень. Я чувствую. Оно голодное.

Он начал рассыпать соль у порога и окон, бормоча что-то на старом, гортанном языке, от которого у Свенельда заныли зубы.

– Собирайся. Вали в город. И если услышишь в лесу голос, который будет тебя звать – даже если это голос твоей матери или Милавы – не оборачивайся. Беги так, будто у тебя штаны горят.

Свенельд сглотнул. Шутки кончились. Скучные уроки травничества внезапно сменились уроком выживания.

– Дядя… а что это может быть? Разбойники?

– Разбойники грабят кошельки, Свен. А это, – Яромир кивнул на запертую дверь, за которой стояла неестественная тишина, – это грабит саму жизнь. Уходи.

Свенельд схватил свой плащ. Впервые за годы он чувствовал себя не бравым воином, а маленьким мальчиком, который очень хочет оказаться под одеялом. Он выскочил за дверь, в эту плотную, ватную тишину, и побежал к тракту, не оглядываясь, как велел старик.

За спиной, в избе, волхв достал свой старый нож, почерневший от крови жертвенных петухов, и сел лицом к двери, ожидая того, что заставило лес онеметь от ужаса.

Глава 9: Покупка Дьявола

Фактория данов, которую местные называли просто Колонией, стояла на высоком берегу реки, огороженная не гнилым частоколом, как местные поселения, а полноценным бревенчатым срубом с дозорными башнями. Над воротами лениво полоскался на ветру флаг с черным вороном Одина. Здесь пахло не лесом и хвоей, а деньгами, дегтем, соленой рыбой и имперской самоуверенностью.

Ярл Стурбьорн, наместник и смотритель торговых путей, сидел в своем кабинете. Перед ним стояла половина запеченного поросенка с яблоками, но ярл не ел. Он ковырял ножом хрустящую корочку, и лицо его выражало глубокую вселенскую скорбь.

– Пересушили, – сказал он с тяжелым вздохом, обращаясь к тощему писцу Олафу. – Опять пересушили. Кожа жесткая, как подметка сапога. Я кому велел поливать маслом каждые полчаса?

– Кухарке Хельге, господин, – Олаф не отрывался от свитков.

– Хельге… – Стурбьорн отрезал кусок, сунул в рот, прожевал с выражением мученика и запил вином. – Скажи Хельге, что если она еще раз испортит мне ужин, я продам её хазарам. Они любят толстых баб, будут использовать её вместо подушки.

– У Хельги трое детей, господин, – ровно заметил писец. – И муж в дружине. Неудобно получится.

– Неудобно – это когда у меня изжога. А это – саботаж. Ладно, что там с налогами от води? Прислали меха?

– Прислали. – Олаф почесал лысину кончиком пера. – Но мало. Говорят, зверь ушел. А еще говорят, что наши патрули забирают больше положенного, грабят хутора. Народ злится, уходит в леса.

– Пусть уходят, – фыркнул Стурбьорн, вытирая жирные пальцы о бороду. – Лес зимой холодный. Вернутся и приползут. Мы – цивилизация, Олаф. Без нас они дикари в шкурах.

В дверь гулко постучали. Вошел начальник караула, Торвальд.

– Ярл. Там пришли.

– Кто? Сборщики меда? Скажи, пусть сваливают к амбарам, я не буду лично пересчитывать каждый бочонок.

– Не сборщики. Какие-то оборванцы. Человек двадцать. Вонючие, как помойная яма. Главный у них кривой, без глаза. Говорят, у них к тебе дело. Дело на вес золота.

Стурбьорн отрыгнул и с интересом посмотрел на стражника.

– На вес золота? У этих вшей? Наверное, украли что-то. Повесить их?

– Я хотел, – кивнул Торвальд. – Но этот кривой показал мне вот это.

Он выложил на стол фибулу – застежку для плаща. Золотую, витую, с рубиновыми глазами змеи. Вещь явно не для смердов. Стурбьорн взял украшение, взвесил в руке. Тяжелое. Киевская работа, а может и византийская.

– Любопытно. Откуда у лесной крысы такие побрякушки? Зови.

Через минуту в кабинет ввалились двое. Первым шел Атаман – тот самый Кривой, про которого говорили. У него не хватало левого глаза, лицо пересекал уродливый шрам, а одежда представляла собой сборную солянку из краденого: штаны славянские, сапоги варяжские, а поверх драной кольчуги – женская шаль из дорогой шерсти, повязанная как кушак.

За ним семенил старик в балахоне, который когда-то был черным, а теперь стал серым от грязи и пепла. Старик горбился, бормотал что-то себе под нос и пах не просто потом, а сырой могильной землей.

Стурбьорн брезгливо прикрыл нос рукавом.

– Если вы пришли просить милостыню, то ошиблись дверью. Псарня во дворе, там остались кости.

– Мы не собаки, ярл, – голос Атамана был хриплым, прокуренным. Он улыбнулся, показав гнилые пеньки зубов. – Мы волки. Просто… пока голодные.

– Волки не носят бабские тряпки, – Стурбьорн кивнул на шаль. – Откуда золото, бродяга? Купца зарезали?

– Нашел, – ухмыльнулся Кривой. – Лес много чего теряет. А мы находим.

Он сделал шаг вперед, но стража у дверей положила руки на рукояти мечей. Атаман поднял ладони.

– Ярл, я слышал, у тебя проблемы. Местные не платят. Обозы пропадают. А мои люди… они знают лес. Знают тропы, по которым даже белка не пройдет. Мы можем стать твоими глазами. И твоими клыками.

– У меня есть солдаты.

– Твои солдаты топают как слоны. Их слышно за версту. А нас не видно. Мы можем забирать товар у тех, кто не хочет платить тебе налог. Мы можем… убирать тех, кто много болтает. И никто не подумает на благородных данов. Скажут – разбойники. Лихие люди.

Стурбьорн задумался. Предложение было заманчивым. Аутсорсинг грязи. Руки чистые, золото течет.

– Ты просишь еды и оружия? – спросил ярл.

– И защиты. Если твои патрули перестанут гонять нас, мы наполним твои склады так, что треснут балки.

– Это всё слова. Вы – сброд. При первой стычке с дружиной Новгорода вы разбежитесь. У вас нет силы.

Кривой хищно улыбнулся и отступил в сторону, указывая на сгорбленного старика.

– У нас есть сила, ярл. Старик. Покажи ему.

Стурбьорн расхохотался.

– Этот? Да он же сейчас сдохнет от старости! Эй, дед, ты хоть штаны сам подтянуть можешь?

Колдун поднял голову. Стурбьорн подавился смехом. Глаза старика были бельмами, но смотрели они не в пространство, а прямо в душу. В этих глазах было безумие такой глубины, что ярлу стало неуютно в собственном кресле.

– Дай мне… – прошамкал колдун. Голос звучал как трение двух камней друг о друга.

– Что дать? Хлеба? – спросил Стурбьорн, чувствуя, как по спине ползет холодок.

– Искру, – прошипел старик. – Дай мне то, что лежит у тебя в свинце. Оно зовет меня. Оно плачет…

Стурбьорн перестал жевать.

В углу кабинета, в железном сейфе, стоял небольшой ларец, обитый свинцовыми пластинами. Стурбьорн привез его из рейда на северных саамов два года назад. Шаман саамов кричал, умирая, что это «Сердце Спящего», и проклял всех, кто его коснется. Стурбьорн тогда убил шамана, забрал «камень», но открыть шкатулку так и не решился. От неё веяло такой стужей, что даже через свинец пробирало.

– Откуда ты знаешь? – тихо спросил ярл.

– Я слышу его голод, – слюна капала с подбородка колдуна. – Оно хочет хозяина.

Стурбьорн встал. Это было рискованно. Глупо. Но жадность – великий двигатель. Если у этого безумного бомжа есть сила управлять проклятыми вещами… это может стоить дорого.

Ярл подошел к сейфу. Достал тяжелый ключ, отпер замок. Достал ларец.

Холод мгновенно наполнил теплую комнату. Писец Олаф, сидевший у камина, вдруг затрясся и выронил перо. Свечи мигнули и стали гореть тусклым, синеватым пламенем.

Стурбьорн поставил ларец на стол перед колдуном и отступил на два шага.

– Открывай. Если сдохнешь – я тебя в реку выкину.

Дрожащими, грязными руками с черными ногтями колдун откинул крышку.

Внутри, на черном бархате, лежал неграненый кристалл. Он был черен, как беззвездное небо, но внутри него пульсировали синие вены света. От кристалла шел пар.

Атаман Кривой попятился. Торвальд у двери перекрестился (он был крещен в походе на франков, но это не мешало ему носить молот Тора).

Колдун застонал от вожделения. Он протянул обе руки и схватил камень.

Стурбьорн ожидал, что старик вспыхнет или умрет в корчах.

Но случилось другое.

Колдун выпрямился. Его спина хрустнула, расправляясь. Вены на руках вздулись и почернели, словно по ним пустили чернила. Стон превратился в рык.

Комната погрузилась в сумерки. Тени от мебели отделились от пола. Они выросли, обрели когти и зубы. Тень от поросенка на столе превратилась в оскаленного кабана, тень от Олафа – в повешенного с высунутым языком.

Звук исчез. Стурбьорн открыл рот, чтобы закричать «Прекрати!», но не услышал собственного голоса. Абсолютная, ватная тишина давила на барабанные перепонки. Стало не просто холодно – стало мертво.

Ярл почувствовал, как его сердце замедляется. Тук… – долгая пауза… – Тук…

Страх, животный, первобытный, сжал сфинктеры. Ему захотелось упасть на колени, закрыть голову руками и скулить. Это была не магия ярмарочных фокусников. Это было дыхание Бездны.

А колдун стоял в центре этого вихря, сжимая Черное Сердце у груди, и смеялся без звука. Его лицо разгладилось, налилось страшной, чуждой силой.

Вдруг все прекратилось. Щелк – и тени вернулись на места. Звук ворвался в уши гулом крови. Свечи вспыхнули нормально.

Стурбьорн рухнул в кресло, тяжело дыша. Его рубаха на спине была мокрой. Олаф под столом тихо всхлипывал.

Колдун, снова сгорбившись, спрятал камень под свои лохмотья. Но теперь в его глазах не было безумия дряхлого старика. Там светился холодный, расчетливый разум демона.

– Ну как? – спросил Атаман, тоже бледный, но довольный произведенным эффектом. – Стоит такой товар твоей дружбы, ярл?

Стурбьорн вытер пот со лба дрожащей рукой. Он должен был приказать убить их прямо сейчас. Срубить голову старику, выкинуть камень в море, сжечь это место.

Но его взгляд упал на золотую фибулу. А потом на карту, где были отмечены деревни, отказывающиеся платить дань.

Невидимые убийцы. Страх, который заставит эстов и славян самих нести золото, лишь бы их не трогали тени. Власть.

Стурбьорн налил себе полный кубок вина, расплескав половину, и выпил залпом.

– Мы договоримся, – прохрипел он. – Но держите этого упыря подальше от крепости. Я дам вам старый острог в лесу, на Змеиной Пади. Никто туда не ходит. Живите там. И приносите мне добычу.

Атаман поклонился.

– Мудрое решение, ярл. Очень мудрое.

Они ушли. Колдун на пороге обернулся и подмигнул Стурбьорну. Ярлу показалось, что под веками у старика не глазные яблоки, а куски того самого черного льда.

Когда дверь закрылась, Олаф вылез из-под стола.

– Господин… что мы наделали? – прошептал он.

Стурбьорн посмотрел на недоеденного поросенка. Аппетит пропал начисто.

– Мы не наделали, Олаф, – мрачно сказал ярл. – Мы инвестировали. А теперь позови Хельгу. Пусть уберет здесь всё и проветрит. Воняет… могилой. И пусть вина принесет. Бочонок. Нет, два. Сегодня я буду спать со светом.

Глава 10: Пропавшие

В приёмной зале наместника, которую местные звали «гридницей», стоял гул, похожий на жужжание мух над протухшим мясом. В отличие от торговой суеты порта, здесь воздух был спёртым, пропитанным запахом пота просителей, пролитого пива и мокрой псины, исходящим от двух волкодавов Ульва, грызущих кости прямо у ног господина.

Свенельд привалился плечом к закопчённому столбу в тени. Он пришёл сюда якобы по поручению Прохора – узнать о новых пошлинах на вывоз воска, но на самом деле просто сбежал от нудных столбцов цифр. Здесь, в центре власти, ему казалось, что жизнь течёт быстрее.

Рядом с ним на лавке резались в кости двое дружинников из гарнизона. Один – старый, беззубый, по имени Торг, другой – молодой варяг с татуировкой дракона на шее.

– …И я ей говорю: «Ты же обещала девственницу!» – жаловался варяг, встряхивая кожаный стаканчик с костями. – А она мне подсовывает эту… кобылу. У неё там ведро пролетит, не задев стенок.

– И что? – хмыкнул Торг. – Главное, чтоб грела. Зимой все кошки серы. Твоя очередь, бросай.

– Не, ну обидно, – варяг швырнул кубики. Выпали две тройки. – Тьфу, проклятье! Я ей дал полгривны серебром! За эти деньги можно было купить свинью, которая хотя бы визжать будет по-человечески. А эта лежала как бревно. Я ей: «Ну пошевелись, дура», а она лузгает семечки и спрашивает, скоро ли я закончу, а то у неё гуси не кормлены.

– Гуси – это важно, – философски заметил Торг, сгребая мелочь со стола. – Гусь птица серьёзная. Если не покормить, он худеет. А баба… баба она такая, перетерпит. Ты мне лучше скажи, Сигурд новый меч купил или украл? Вчера хвастался, мол, дамасская сталь.

– Украл, конечно. У заезжего купца в бане. Пока тот парился, Сигурд у него и меч, и пояс увёл. Говорит, купец толстый был, ему меч ни к чему, он им только колбасу резать мог.

Свенельд слушал этот пустой трёп, глядя в зал. Всё как обычно. Мелкие кражи, шлюхи, долги. Скука, о которой он спорил с Хельги. Но было в сегодняшнем дне что-то тяжёлое. Какое-то напряжение, витавшее под потолком вместе с дымом.