Ледяная Вира

Alex Coder

Ледяная Вира

Глава 1: Грязь Ладоги

Ладога не встречала гостей хлебом-солью. Она встречала их запахом тухлой рыбы, сосновой смолы и старого, прокисшего моча. Город, словно жаба, раздулся на берегу Волхова, вбирая в себя все соки торговых путей – золото, меха, рабов и грязь. Много грязи.

Свенельд сидел на краю причала, свесив ноги над свинцовой водой. Сапоги, сшитые из хорошей бычьей кожи, были облеплены черной жижей по самые голенища. Он ковырял носком сапога подгнившее бревно, наблюдая, как щепки падают в воду и исчезают в мутной пене.

Рядом, привалившись спиной к стопке бревен, сидел Хельги. Сын местного посадника, одетый в дорогой кафтан с серебряными застежками, выглядел здесь как павлин в свинарнике. Он смачно грыз яблоко, сплевывая кожуру прямо себе под ноги.

– …И я ей говорю: «Дура, это не олово, это чистое серебро!» – вещал Хельги с набитым ртом. – А она мне: «Серебром ты будешь за лошадь платить, а мне за работу мехом плати». Представляешь? Шлюха портовая, а гонору, как у княжны Киевской.

– И что ты сделал? – без интереса спросил Свенельд, не отрывая взгляда от реки.

– Что сделал? Дал ей в глаз, конечно. Легонько так, чтоб товарный вид не портить. Потом, правда, всё равно мех отдал. Лисий воротник. Батя, если узнает, яйца мне оторвет.

Хельги хохотнул, но смех вышел жидким. Он вытер липкие от яблока пальцы о бархат кафтана.

– Скука, Свен. Смертная скука. Вчера в «Хромом Медведе» опять варяги дрались. Одному ухо откусили. Я даже досмотреть не успел, стража всех разогнала.

Свенельд поднял камень и с силой швырнул его в воду. «Бултых» получился глухим и тяжелым.

– Мне не до ушей, Хельги. Мне восемнадцать весен, а я все еще пахну воском и бобровой струей. Вчера в порт «морской конь» зашел, видел? Драккар из Швеции. Борта в щитах, морда драконья резная, шрамы на дереве от стрел… Вот это жизнь.

Хельги фыркнул, выбрасывая огрызок.

– Жизнь? Это смерть, дурак. Холод, вши, соленая вода в сапогах и стрела в заднице. Тебе оно надо? У твоего отца амбары ломятся. Сиди, пей мед, щипай девок за задницы. Что еще мужику надо?

– Славы надо, – тихо сказал Свенельд. Он повернулся к другу, и в его глазах блеснуло что-то злое. – Чтоб не просто «сыном Ратибора» звали. Чтобы когда я шел по улице, люди не кланялись кошельку, а дорогу уступали от страха.

– От страха они и перед пьяным медведем расступаются. Толку-то? Медведя потом на рогатину, а шкуру на стену.

– Ты не понимаешь, – Свенельд сплюнул в воду. – Я не хочу гнить тут среди бочек с селедкой. Я хочу в хирд. К Бьорну или хотя бы в дружину наместника. Меч хочу нормальный, не ту железку, что у меня под кроватью пылится.

Он замолчал, увидев, как по мосткам, тяжело ступая, идет крупная фигура.

Ратибор Купец шел широко, по-хозяйски. Его борода с проседью была аккуратно расчесана, но глаза смотрели колюче. За ним семенил приказчик Прохор с охапкой свитков бересты.

– Я так и знал, – прогремел голос Ратибора, от которого чайки взлетели с насиженных мест. – Два бездельника. Один ворон считает, другой сопли жует.

Свенельд и Хельги поспешно встали. Хельги поклонился, натянув глуповатую улыбку.

– Здравия желаю, дядька Ратибор.

– И тебе не хворать, сын посадника. Кафтан-то весь в пятнах. Опять по девкам шастал или в свинарнике валялся?

Хельги покраснел, прикрывая пятна рукавом.

– А ты, – Ратибор перевел взгляд на сына, и тон его стал тяжелее жерновов, – чего тут расселся? Третья ладья разгружается. Воск принимать кто будет? Святой Дух? Или Прохор, у которого грыжа и мозгов как у курицы?

– Я думал, ты сам… – начал Свенельд.

– Думал он. Индюк тоже думал, да в суп попал. У тебя немецкие купцы через три дня прибудут. Товар не разобран. Сорт не помечен. Если хоть одну меру гнилья пропустим – позору не оберешься.

Свенельд сжал кулаки. Грязь под ногами хлюпнула.

– Отец, я не хочу воском торговать. Я в дружину пойду. Хвит, начальник стражи, сказал, что у меня хватка хорошая. Купи мне кольчугу. И меч добрый. Я деньги верну… с добычи.

Ратибор замер. Прохор за его спиной втянул голову в плечи, ожидая бури. Но купец не заорал. Он подошел к сыну вплотную. От него пахло дорогим сукном и холодным расчетом.

– С добычи, говоришь? – тихо переспросил Ратибор.

– С добычи. Война кормит мужчину.

– Война, сынок, кормит только червей и ворон. А мужчину кормит ремесло.

Ратибор схватил Свенельда за плечо своей широкой, мозолистой ладонью и развернул его лицом к порту. Там, среди шума и гама, грузчики таскали тюки. Потный мужик торговался с бабой за корзину яиц. Какой-то варяг блевал за углом склада.

– Смотри туда. Видишь того вояку? Вон того, без зубов и с хромой ногой? Это слава, Свен. А видишь того, жирного, что на крыльце сидит и деньги считает? Это власть.

– Я хочу быть воином, отец, а не торгашом. Железо сейчас дороже золота.

Ратибор хмыкнул, отпуская плечо сына. Он поправил на себе пояс, на котором висел не меч, а тяжелый кошель и нож для резки бумаги.

– Дурак ты еще. Зеленый совсем. Запомни, Свен, и запомни крепко. Твой меч сейчас, сын – это весы. Пока не научишься ими махать так, чтобы ни одна монета мимо не проскочила, настоящего железа ты не получишь.

– Но отец…

– Цыц! – Ратибор ткнул пальцем в сторону складов. – Марш в амбар. Пересчитать шкуры соболя. Каждую лично проверить на моль. Если найду хоть одну плешивую в тюке первого сорта – будешь ими сортир в гарнизоне чистить до зимы. Понял?

Свенельд скрипнул зубами. Хельги за спиной отца сочувственно развел руками, мол, "попал ты, брат".

– Понял, – выдавил Свенельд.

– И чтоб к ужину закончил. Вечером Милава пирог с рыбой печет. Опоздаешь – собакам отдам.

Ратибор развернулся и пошел прочь, печатая шаги. Прохор побежал следом, на ходу что-то записывая.

Свенельд остался стоять в грязи. Злость кипела в нем, горячая и бесполезная.

– Мда, – протянул Хельги. – Жесткий он у тебя. Мой батя просто орет, а твой… давит.

– Пошел он, – буркнул Свенельд. – «Весы», «шкуры»… К черту. Я докажу ему. Я всем им докажу.

– Ага, – кивнул Хельги. – Только сначала соболей пересчитай. А то и правда сортир чистить заставят. Пошли, я помогу. Заодно расскажешь, как ту варяжскую дочку вчера клеил, врешь поди, что она тебе улыбнулась.

Свенельд еще раз посмотрел на реку. Туман начал сгущаться, скрывая другой берег. Где-то там, вдали, была жизнь, полная лязга стали и вкуса крови. А здесь была только грязь.

– Идем, – сплюнул он. – Считать дохлых зверей.

Они побрели к чернеющим пастям амбаров, не зная, что очень скоро "дохлых зверей" им придется считать не в тюках, а на полях сражений, и молить богов, чтобы этот счет закончился.

Глава 2: Хлеб и симпатия

В горнице пахло опарой, сушеным зверобоем и, совсем немного, скисшим молоком. Тяжелый, сытный дух дома, в котором всегда есть еда, но никогда нет лишнего богатства.

Милава с силой выжала мокрую тряпку в глиняную миску. Вода окрасилась в розовый цвет.

– Ай! – дёрнулся Свенельд, когда она приложила ткань к его скуле.

– Не дергайся, герой, – беззлобно, но твердо осадила его девушка. – Когда кулаки об чужие шлемы чесал, больно не было? А теперь, гляди-ка, нежный какой стал.

Свенельд сидел на лавке, обнаженный по пояс. Его грудь тяжело вздымалась, ребра уже начали расцветать фиолетовыми и желтыми пятнами. Но больше всего досталось лицу: левый глаз заплыл так, что едва открывался, а губа была разбита в мясо.

– Это был не шлем, – пробурчал он, сплевывая в сторону (Милава только закатила глаза, подставляя под плевок ведро с помоями). – Это Хвит. У него перчатки с клепками.

– Хвит? Начальник стражи? – Милава покачала головой, снова смачивая тряпку в отваре ромашки и коры дуба. – Свен, ты совсем дурной? Он же быка кулаком глушит. Зачем ты к нему полез?

– Он сказал, что у меня меч только для того, чтобы в зубах ковыряться.

– И ты решил доказать обратное, подставив ему челюсть? – она надавила на синяк, проверяя, цела ли кость.

– С-с-сука… больно же!

– Терпи. Кость цела. Но красавцем тебе неделю не быть. Как теперь торговать пойдешь? Немцы приедут, подумают, у нас тут чума или война.

Свенельд откинул голову назад, упираясь затылком в бревенчатую стену. Он прикрыл здоровый глаз.

– Плевать на немцев. Я ему все-таки врезал. В корпус. Он аж крякнул.

Милава смотрела на него сверху вниз. Смотрела на широкие плечи, на золотистый пушок на груди, на капельки пота, стекающие по шее. Пальцы у нее задрожали. Ей хотелось не вытирать кровь, а провести ладонью по этим мышцам, прижаться щекой к горячей, побитой груди.

Она знала каждую родинку на его спине. Знала, как он пахнет – снегом и железом, даже если мылся давно. Знала, что он дурак. Но это был её дурак. Любимый дурак.

– Крякнул он, – вздохнула она, отгоняя наваждение и возвращаясь к работе лекаря. – От смеха он крякнул, Свен.

– Ты ничего не понимаешь, – буркнул он, но сопротивляться перестал.

Милава взяла с полки горшочек с гусиным жиром, смешанным с живицей. Зачерпнула пальцами мазь.

– Конечно, куда уж мне. Я только булки печь умею да идиотам кровь останавливать.

Она начала втирать мазь в его ребра. Движения были сильными, уверенными. Свенельд зашипел сквозь зубы, но под её руками расслабился.

– Мягко, – вдруг сказал он. – Руки у тебя… горячие.

У Милавы перехватило дыхание. Он смотрел на нее своим единственным здоровым глазом.

– Правда? – тихо спросила она, замедляя движение руки, которая теперь почти гладила его бок.

– Ага. Тебе бы массаж делать лошадям после скачек, цены бы не было.

Она резко надавила на больное место.

– Ау! За что?!

– За сравнение, остолоп.

Милава вытерла руки о передник и отошла к печи. Ей нужно было отвернуться, чтобы он не увидел её покрасневшее лицо. Сравнил с конюхом. Снова.

Она открыла заслонку, и комнату наполнил жар. Достала деревянной лопатой горячий, румяный пирог с капустой и рыбой. Разломила его руками – пар ударил в потолок.

– На вот, поешь. Матери скажешь, что упал с лестницы в амбаре. Она не поверит, но хоть вид сделает.

Свенельд схватил кусок, перекидывая его из руки в руку.

– Угу. Горячо. Спасибо, Мил. Ты лучшая. Если б ты была парнем, я б тебя с собой в дружину взял.

Он жадно вгрызся в тесто. Жир потек по подбородку, смешиваясь с сукровицей на губе. Он ел так, будто не видел еды три дня. Грубо, жадно, по-мужски.

– Если б я была парнем, – пробормотала Милава себе под нос, наливая ему молока, – я б тебе морду набила раньше Хвита. Чтоб дома сидел.

В дверь стукнули, и она отворилась, впуская холодный воздух и крупную женщину в платке. Ждана, мать Милавы, вошла, неся корзину с бельем. Она окинула взглядом сцену: полуголый, побитый купеческий сынок жует пирог, а её дочь смотрит на него, как собака на мясную лавку.

– Здрасте, теть Ждана! – прошамкал Свенельд с набитым ртом.

– И тебе не сдохнуть, Свенельд, – сухо ответила женщина, ставя корзину на лавку. – Опять нашу мазь переводишь? Отец знает, что ты тут околачиваешься?

– Не. Он занят.

– Вот и ты бы занялся делом. Штаны надень. Срам-то какой. Девка в доме незамужняя, а он телесами светит.

Свенельд поспешно натянул рубаху. Поморщился от боли, когда ткань коснулась ссадин.

– Спасибо за пирог. Я пойду. Завтра на охоту, надо выспаться.

Он встал, хлопнул Милаву по плечу (как по-свойски, как брата!):

– Бывай. Еще раз спасибо, что залатала.

Дверь хлопнула. Шаги Свенельда затихли во дворе.

Милава стояла, глядя на пустую миску с крошками и грязную воду в тазу. Плечи её опустились.

Ждана подошла к столу, взяла тряпку и с остервенением начала вытирать и без того чистую столешницу.

– Ты ему еще ноги помой, – сказала мать, не глядя на дочь. – И воду эту выпей.

– Мама…

– Что "мама"? – Ждана швырнула тряпку. Она повернулась к дочери, и лицо её было злым, но глаза – грустными. – Я слепая, что ли? Думаешь, я не вижу, как ты течешь, стоит ему на порог ступить?

– Ничего я не теку! Мы друзья. С детства.

– Друзья, – передразнила Ждана. – Он купеческий сын, Милава! У его отца сундуки железом окованы, чтоб золото не выперло. А у нас? Мука да травы. Ты ему кто? Удобная девка. Портки зашить, рану обмыть, пузо набить.

– Он хороший! Он просто… еще не видит.

– Да все он видит! – рявкнула мать. – Мужики, они как коты. Если миска полная стоит и никто не гонит – они жрут и мурлычут. Но спать они идут туда, где перина мягче.

Ждана подошла к дочери и взяла её за подбородок, заглядывая в глаза.

– Слушай меня, дура. Он ястреб. Он в небо смотрит. А ты синица. Ты тут, на земле. Он полетает-полетает, крылья обломает или себе шею свернет. А если вернется с золотом – женится на такой же купеческой дочке, в шелках и жемчугах. А тебя в любовницы позовет. Постель греть, пока жена рожает. Ты этого хочешь? Быть подстилкой для "друга"?

Милава вырвалась из хватки матери. Глаза наполнились слезами.

– Он не такой! Он о подвигах мечтает!

– О подвигах… – Ждана устало села на лавку. – Все они о подвигах мечтают, пока стрела в кишках не провернется. Ты лучше о себе подумай. Кузнец Ерофей на тебя заглядывается. Дом свой, руки золотые.

– Он старый! Ему тридцать! И от него потом воняет! – крикнула Милава.

– Зато своим потом воняет, трудовым. И тебя он за королеву держать будет. А этот… – Ждана кивнула на дверь. – Этот тебя сожрет и косточки выплюнет. Не смотри на него. Не наливай ему молока. Пусть идет своей дорогой.

Милава не ответила. Она схватила ведро с грязной кровавой водой и выбежала на улицу.

На заднем дворе она выплеснула воду в лопухи. Холодный ветер ударил в лицо.

– Не отдам, – прошептала она в темноту. – Пусть ястреб. Я научусь летать. Или крылья ему подрежу, чтоб не улетел. Но он мой.

Она коснулась своего плеча там, где минуту назад лежала его рука. Тепло все еще было там. И это тепло было для неё дороже всего золота в амбарах его отца.

Глава 3: Тень Ингвара

Остров Готланд не знал королей в том смысле, как их понимали франки или ромеи. Здесь не было тронов из бархата. Здесь королем был тот, у кого было больше кораблей, серебра и, самое главное, кто умел заставить других слушать себя без топора у горла.

Длинный дом Ингвара Справедливого, конунга Севера острова, был не просто жилищем, а складом трофеев со всего известного мира. На стенах висели саксонские щиты, пол был устлан медвежьими шкурами из Биармии, а в кубках плескалось вино, привезенное с Рейна.

Ингвар сидел в своем кресле, вытянув больную ногу. Старый шрам, полученный еще в молодости, ныл на погоду. Ветер с Балтики гнал шторм.

– В этом году эль кислый, – проворчал Торстейн, старый хускарл и советник конунга, сидя у очага и ковыряя в зубах ножом. – Хмель, говорят, подмок. Или пивовары руки не помыли после того, как свиней чесали.

Ингвар поморщился, растирая колено.

– Тебе бы всё ворчать, старик. Нормальный эль. Это у тебя во рту горько, потому что печень скоро вывалится.

– Печень у меня как камень, – обиделся Торстейн. – А вот у Хьялмара, кузнеца, жена третьего дня родила. Двойню. Орут так, что на кузне молота не слышно. Хьялмар говорит, будет просить прибавки, а то ртов много стало.

– Двойню? – Ингвар задумался. – Это хорошо. Значит, через пятнадцать лет у меня будет два новых копейщика. Дай Хьялмару мешок зерна и отрез шерсти. Пусть баба пошьет детям рубахи.

– Разбалуешь ты их, конунг. Рабы должны работать за еду, а свободные за славу.

– Слава на хлеб не мажется, Торстейн. Люди верны, пока их дети сыты. Хальфдан этого не понимает. Он думает, что страх заменяет ужин. Глупец.

Снаружи раздался шум, лай собак и грубая ругань. Двери распахнулись, впуская сырой воздух и троих мужчин.

Впереди шел Сварт. Мелкий ярл с каменистого побережья, владевший тремя хуторами и двумя дюжинами головорезов. Сварт был молод, глуп и горяч. Он вошел в зал в полном вооружении, не сняв даже шлем, что было вызовом. Его плащ был грязным, а рука лежала на рукояти меча.

– Я пришел за правдой, Ингвар! – гаркнул он с порога.

Ингвар даже не шелохнулся. Он сделал глоток вина, посмотрел на пламя очага, потом медленно перевел взгляд на гостя.

– Правды у меня нет, Сварт. У меня есть жареная свинина и вино. Если хочешь – садись. Если хочешь орать – иди в хлев, там коровы оценят.

– Не заговаривай мне зубы! – Сварт ударил кулаком по дубовому столбу. – Твои люди пасут овец на пустоши у Кривого Камня. Это моя земля. Мой дед там волков гонял!

– Твой дед там волков кормил, когда пьяный в сугроб падал, – спокойно заметил Торстейн, не вставая с лавки.

– Заткнись, старая собака! – Сварт выхватил топор.

Хускарлы Ингвара, сидевшие в тени вдоль стен, зашевелились. Лязгнули ножны. В воздухе запахло резней.

– Тихо, – Ингвар поднял руку. Легкое, ленивое движение, но оно остановило всех. – Сварт, сядь. Ты натоптал мне на чистых шкурах.

– Я заберу эту землю, Ингвар. Или мы будем биться. Мои люди злы. У нас топоры острые.

– Знаю, – кивнул конунг. – Я видел твоих людей. Девятнадцать человек, если считать одноглазого Бьёрна. Щиты рассохлись, у половины кольчуги ржавые. Ты хочешь войны, Сварт? Хорошо. Давай посчитаем.

Ингвар поставил кубок и начал загибать пальцы, глядя на молодого ярла, как учитель на нерадивого ученика.

– Если мы начнем драку прямо сейчас, ты умрешь. Мои люди перережут тебя и твоих парней во дворе. Это раз. В драке ты, скорее всего, заберешь с собой двоих-троих моих хороших воинов. Похороны, вира их вдовам, обучение новичков… это примерно полфунта серебра убытка. Это два.

Сварт растерянно моргал. Он ожидал угроз, ярости, вызова на хольмганг. Но бухгалтерии он не ждал.

– Потом я пошлю отряд сжечь твои три хутора, – продолжал Ингвар скучным голосом. – Мы сожжем дома, угоним скот. Твою жену и дочерей мои парни, скорее всего, пустят по кругу, а потом продадут в рабство данам. Я этого не одобряю, но кровь горячит голову. Это значит, что я потеряю трех налогоплательщиков. Твои крестьяне приносили мне… скажем, десять шкурок и бочку меда в год. Потеря прибыли.

Ингвар тяжело вздохнул.

– Война с тобой, Сварт, стоит мне примерно фунт серебра и много шума. Ты стоишь фунт серебра?

Лицо Сварта пошло красными пятнами. Он сжимал рукоять топора так, что пальцы побелели.

– Ты смеешься надо мной? Я свободный ярл! Честь дороже серебра!

– Честь – это то, что пишут на могильных камнях. А тебе жить надо. Жрать надо. Зима близко. У тебя крыша на длинном доме течет, я слышал.

Ингвар пощелкал пальцами. Слуга вынес из-за ширмы небольшой ларец. Конунг открыл его. Блеск серебряных браслетов – витых, тяжелых – ударил Сварту в глаза.

– Здесь два фунта серебра, Сварт. Чистого, арабского.

Сварт сглотнул. Два фунта. На это можно починить дом, купить новых коров, хорошего железа, бочку вина и еще останется на подарок жене.

– Земля у Кривого Камня плохая, – сказал Ингвар вкрадчиво. – Там только вереск да камни. Овцы там ноги ломают. Отдай мне эту пустошь. Признай мою руку над собой. Плати налог – честный, десятую долю. И я дам тебе это серебро сейчас.

В зале повисла тишина. Только трещали дрова в очаге.

Сварт смотрел на серебро. Потом на своих парней, стоявших у дверей. У них были драные плащи и голодные глаза. Они не хотели умирать за камни. Они хотели мяса и пива.

– А… а что скажут люди? – хрипло спросил Сварт. – Что Ингвар купил меня, как шлюху?

Ингвар усмехнулся. В улыбке не было тепла, только холодный расчет хищника, который слишком сыт, чтобы гоняться за мышью.

– Люди скажут, что Ярл Сварт – мудрый человек, который заключил выгодный союз с Конунгом Севера. Мы выпьем вместе, Сварт. Я дам тебе почетное место у очага. И никто не посмеет назвать тебя трусом.

Ингвар вынул из ларца самый тяжелый браслет и бросил его через стол. Серебро со звоном упало к ногам Сварта, угодив в грязь с его сапог.

Сварт смотрел на блестящий металл. Секунду. Две.

Потом он медленно наклонился, поднял браслет. Вытер его о плащ. Надел на руку.

– Земля твоя, Ингвар, – сказал он, пряча глаза. – Но я оставляю за собой право охотиться на лис в том лесу.

– Конечно. Лисы твои.

– Садись, – кивнул Ингвар на лавку. – Эй, налейте нашему другу вина. И принесите свинину, ту, что пожирнее.

Спустя час, когда пьяный и довольный Сварт ушел, шатаясь под тяжестью "подарка", Торстейн сплюнул в очаг.

– Ты переплатил, конунг. Я бы его за так прирезал. Он слабый. У него рука дрожала, когда он топор держал.

– Мертвый Сварт – это мертвец. А живой Сварт с моим серебром – это еще десять мечей, которые встанут в мой строй, если придут даны.

Ингвар помассировал больное колено. Лицо его осунулось.

– К тому же, Торстейн… Иногда проще купить собаку и кормить её, чем убивать и потом самому лаять на дверь.

– А Хальфдан бы его сжег, – заметил старик.

– Вот поэтому половина острова ненавидит Хальфдана, а меня терпят. Власть – это не когда ты режешь глотки. Власть – это когда ты держишь всех за яйца так нежно, что они боятся пошевелиться, чтобы не потерять их совсем.

Он допил вино и поморщился.

– И всё-таки эль кислый. Скажи пивовару, чтоб добавил меда.

За окном шумел ветер, пригибая деревья Готланда, острова торговцев и убийц, где золото весило больше крови.

Глава 4: Золотая клетка

Лес дышал влагой и прелой листвой. Где-то высоко в кронах старых сосен перекрикивались сойки, но внизу, в густом подлеске, стояла напряженная, звенящая тишина.

Астрид замерла, слившись с корой замшелой ели. Её дыхание стало редким, поверхностным – маленькие облачка пара, вырывающиеся изо рта, растворялись раньше, чем могли бы выдать её присутствие. В руках она сжимала лук – не девичью игрушку из ивы, а настоящий, тугой, тисовый, с костяными накладками, который она тайком выменяла у заезжего финна два года назад.

Чуть левее, в кустах орешника, затаилась Хельга. Рыжая, мелкая, но злая как хорек, она уже нервно покусывала губу. Ей не хватало терпения.

Астрид скосила глаза. Хельга чуть сдвинула ногу, ветка предательски хруснула.

В двадцати шагах от них благородный олень, до этого мирно щипавший пожухлую траву, вскинул голову. Его уши, похожие на мохнатые локаторы, развернулись в сторону звука. Ноздри раздулись, втягивая воздух.

«Ну же, Хельга, не дыши», – мысленно прорычала Астрид.

Олень напряг мышцы, готовясь к прыжку. Это была доля секунды.

Астрид не думала. Тело всё сделало само. Пальцы разжались. Тетива пела коротко и сухо, как удар хлыста.

Тс-с-сок!

Стрела вошла точно под лопатку, пробив легкое и задев сердце. Олень дернулся, подпрыгнул, ударив копытами воздух, и рухнул, ломая кусты.

– Ха! – завопила Хельга, выскакивая из своего укрытия. – Готов! Я думала, он уйдет!

Из-за деревьев появились остальные «волчицы» из маленькой свиты княжны. Брана, высокая и широкая в кости дева, которая могла перепить иного хускарла, и Тора, более тихая, с мягкими чертами лица, которая всегда таскала с собой бинты и целебные мази.

Брана подошла к дергающемуся в агонии зверю.

– Чисто сработала, княжна, – присвистнула она, глядя на оперение стрелы, торчащее из бока. – Прямо в "мешок". Сердце насквозь. Печень не задела, желчь мясо не попортит. Будет славный ужин.

Астрид подошла последней. Она достала нож, чтобы перерезать животному горло и спустить кровь – последний акт милосердия и кулинарной необходимости.

– Ты ногой шаркнула, Хельга, – холодно бросила она, вытирая лезвие о шкуру зверя. – В настоящем бою ты бы уже ловила кишками собственный желудок.

– Да ладно тебе, Астрид, – отмахнулась Хельга, вытаскивая стрелу. – Ноги затекли. Мы час тут сидели! У меня уже задница мхом поросла. И вообще, я есть хочу. Брана, у нас вяленое мясо осталось?

– Ты сожрала всё еще на привале у ручья, прорва, – хохотнула Брана, взваливая ноги оленя себе на плечо, чтобы помочь подвесить тушу. – Куда в тебя лезет? Сама как жердь, а жрешь за троих.

– Это от нервов, – огрызнулась Хельга. – И от воздержания.

Девушки рассмеялись, грубовато, по-мужски. В лесу, вдали от крепостных стен и внимательных глаз служанок отца, они сбрасывали маски благородных девиц и приживалок.

– Какого воздержания? – Брана подмигнула. – Я видела, как ты вчера у конюшни с Иваром крутилась. С тем, у которого уши торчат.

– Ивар? – фыркнула Хельга. – Пф-ф. У него не только уши торчат, у него в голове сквозняк свистит. Полез ко мне целоваться, так от него луком несет так, что глаза режет. Я ему сказала: «Иди рот в реке прополощи, герой, потом приходи».