Комната 89

«Поклажу свою мог бы и на пол положить, а не на кровать», – подумал Восьмёркин. Вслух он ничего не высказал, но энтузиазма по поводу третьего жильца явно не испытывал.

От еды Рашид отказался, сказал, что уже ел, и стал медленно и старательно распаковывать вещи. В чемодане оказалось значительное количество книг, причем технических, они были свалены тут же на кровать, а вот носильные вещи аккуратно выложены на полки в шкафу.

Восьмёркин и Девяткин ещё не успели закончить трапезу, когда Рашид отложил в сторону вещи и пересел на другой конец кровати, что был ближе к столу.

– Меня зовут Рашид, – он стал запоздало представляться, при этом как-то тонко и многозначительно улыбаясь, что поначалу несколько озадачило Василия, а Дмитрий ничего такого не заметил, лишь потом выяснилось, что такова манера говорить у Рашида, – я из Алма-Аты, приехал поступать на факультет электрификации и автоматизации, вы тоже туда? Пока поселили к вам.

Ребята тоже представились, назвав себя и по именам, и по фамилиям, причем им самим ничто не показалось странным или удивительным или просто заслуживающим внимания, новый же жилец внутренне рассмеялся, но этого не было видно за его постоянной ухмылкой. Он хотел было сказать «Жаль, что я не Десяткин», пошутить, но не стал. Боялся обидеть пока ещё незнакомых людей. Чтобы как-то сменить тему, он решил поучаствовать в трапезе хотя бы и под конец.

– Пожалуй, отведаю вашего плова, он какой-то интересный у вас, смотрю, из свинины, ни разу такого не ел.

Василий поначалу дернулся было что-то сказать, переложить ответственность, а потом подумал, какого черта, «на халяву, как говорят, и уксус сладкий», и ничего говорить не стал, а только пошел в умывальник вымыть ложку, так как их было всего две, а он уже закончил трапезу.

Восьмёркин же не на шутку разъярился таким наглым поведением новичка, отличить на вид говядину от свинины он не мог, он и на вкус-то не сильно их различал. Жили они с матерью бедно и мясо ели не часто.

«Свинина ему не нравится, – негодовал про себя, – привык в своем ауле к баранине, небось. Черт знает что, узбеки, казахи… хоть четвертым поселят русского, наконец. А может, и никого уже не поселят, не бог весть что, подумаешь, Горный институт. Поди не так много абитуриентов-то. Хотя нет, времени до экзаменов ещё много, поселят, как пить дать, вот и кровать стоит».

В комнате не было ни одного узбека и ни одного казаха. Не подселили и русского.

Квицинский.

Марк Квицинский, Марик, как его все называли, приехал из Баку, раньше всех, уже с неделю назад, и с мамой. Однако в комнате 89 поселился последним на приставную, четвертую кровать. Итак, Марик. Нет, сначала его мама.

Цецилия Марковна Квицинская, 1934 года рождения попала в Баку ребенком во время войны. Поскольку ее отец был офицером Красной Армии и коммунистом, им нужно было бежать из занятого немцами Минска как можно дальше. Фронт двигался гораздо быстрее, чем их поезда, и вскоре оказалось, что они едут по оккупированным территориям. Маршрут лежал через Баку в Красноводск и дальше в Среднюю Азию, но так вышло, что в Баку они застряли. Паромы на ту сторону Каспия были перегружены, приходилось ждать очереди. Несколько суток ночевали прямо на Приморском бульваре, стоял июль, а в это время в Баку жарко даже ночью. Кто-то из сердобольных местных приютил мать с двумя детьми, так семья и осталась здесь.

Очаровательная и смышленая Циля выучилась на учительницу и педагог была от Бога. Вскоре вышла замуж, родила, а когда ребенку исполнилось пять, потеряла мужа из-за несчастного случая на производстве. Воспитывать Марика пришлось ей одной, немного помогал брат, но и только. Жили они вдвоём.

Марика определили в специальную школу с математическим уклоном. Школа хорошая, не в центре города, но очень уважаемая, большая, первых классов, куда набирали по 45 человек, было целых пять. Учился Марик очень хорошо, в аттестате у него была всего одна четверка по русскому языку, правда, ее натянули сочувствовавшие талантливому ученику преподаватели. Медаль, пусть и серебряная, за такие академические достижения полагалась, но Марику её не дали. Медали в Баку в то время давали только за определенную мзду. Но Циля и сам Марик полагали, что и без всякой медали выйдет сдать все четыре экзамена на высокий балл и поступить. Сразу было решено, что поедут в Москву, а уж в какой именно институт, не так важно.

Горный институт, кажется, просто первым попался на глаза. У мамы Марика в Москве жила подруга, у которой можно было остановиться. Предложение сына поселиться в общежитии Циля решительно отвергла, и зря. За день до начала экзаменов Марик, под предлогом посещения парка им. Горького сам получил в приемной комиссии направление в общежитие и поставил мать перед фактом: на время экзаменов он переезжает в общежитие, там ему будет сподручнее готовиться и заодно привыкать к студенческой жизни, хотя его самого больше волновал именно второй аспект.

По факту неслыханной самодеятельности сына назревал нешуточный скандал, Циля была категорически против. Ее доводом были не тяготы жизни в общежитии, а недостаток должного материнского контроля. Такая аргументация взбесила Марика, ведь именно от маминого неусыпного контроля он и съезжал в общежитие. Конфликт погасила мамина подруга, которая неожиданно встала на сторону сына, своих детей у нее не было. В качестве компромисса Марик вынужден был согласиться на мамино сопровождение в день заселения.

– Римма Дмитриевна у себя? – Цецилия Марковна обратилась к приличному на вид мужчине, что сидел на вахте. Дядя Женя, стараясь не делать лишних жестов руками, лаконично и молча махнул в сторону кабинета коменданта. Боялся, что голос выдаст его мутное состояние. А женщина не иначе как из ректората, ещё влетит. Марик посмотрел на окружающую его обстановку, на вахту, на дядю Женю, покосился на мать, недоумевая, откуда она знает эту Римму Дмитриевну и тоже решил молчать. Он уже не вполне радовался, что взял верх в борьбе за свободу и независимость.

Римма Дмитриевна, несмотря на субботу, была у себя в кабинете. Она очень обрадовалась посетителям, ей надоели юноши-абитуриенты, не с кем поговорить по душам, а тут дама-ровесница, явно достойный собеседник.

– Римма Дмитриевна, здравствуйте! – Мама Марика вошла в кабинет, не посмотрев даже, последует ли за ней сын, и протянула руку коменданту, – Цецилия Марковна Квицинская. Циля.

– Очень, очень приятно, – восторг Риммы Дмитриевны сделался несколько наигранным, ей стало ясно, что перед ней не начальство, не новая сотрудница, а “конвоир” очередного абитуриента, – В понедельник первый экзамен, общежитие заполнено, мы поселим вашего Марика в комнату восемь-девять, это рядом, на втором этаже. Я прослежу, чтобы у ребят все было. Не беспокойтесь, Сессия Марковна. Приезжайте после первого экзамена.

Непривычное имя Цецилия Римма Дмитриевна даже не потрудилась запомнить, а переделала в то, что ей было знакомо. Тетя Циля не обиделась, но про себя подумала, что и сама комендант тоже не Светлана или Ольга, так что могла бы быть повежливее.

Марик стеснялся того, что идет заселяться в компании мамы, ему казалось, что все последующие студенческие годы сокурсники будут вспоминать, как маменькин сынок пришёл в общагу. Но нет, ребята в комнате 89 обрадовались им, уступили оба имевшихся стула, сами пересев на свои кровати. Марику, конечно, досталась самая последняя, что стояла посередине, но тут уж ничего не попишешь.

С появлением в комнате Цецилии Марковны быт стал обрастать подробностями. К позаимствованным Восьмёркиным в «блевотной» столовой двум граненым стаканам добавилось ещё два тонкого стекла с блюдцами. У кастелянши, помимо полученного ранее чайника, оказалось в наличии много полезных вещей, например, кастрюля и сковорода. На шестом этаже у девушек тетя Циля под свою ответственность одолжила тарелки. В умывальнике оказалась стиральная машинка “Вятка”, которой все эти дни никто не пользовался, ибо “мужики” не знали, как ее включить. Теперь носильные вещи стирались в автоматическом режиме, нашёлся и утюг. Накануне первого экзамена быт налаживался.

Дворик перед институтом был небольшой и пустой. Циля Марковна со своей подругой, у которой случился в понедельник выходной, как раз обсуждали, почему так безлюдно. Сошлись на том, что Московский горный институт – это не ВГИК, не ГИТИС и не МГУ, студентов здесь мало, абитуриентов ещё меньше, экзамен в этот понедельник двенадцатого августа, скорее всего, сдают человек сто пятьдесят, не больше. Среди них много иногородних, чьи родители не могут приехать, да и родители москвичей вряд ли придут в понедельник.

Внимание подруг привлекла девушка, уже студентка, судя по уверенному виду. Девица, как назвали её между собой подруги, была в рискованно короткой юбке. Она сидела на скамейке со спинкой, причем сидела именно на спинке, ногами на сиденье. Так делали многие, боясь испачкаться, и ещё больше пачкали, и далее по замкнутому кругу. На удивление некрасиво вела себя молодая девушка. Но особенное внимание старшего поколения привлекало то, что она постоянно одергивала свою юбку, а одёрнуть-то было нечего.

Обсудив и это, подруги замолчали и стали ждать выхода Марика с экзамена. Устный экзамен по физике не предвещал неожиданностей, но волнения было не избежать. Марик появился из здания довольный, улыбающийся, ещё издалека он показал раскрытую пятерню, и все расслабились.

– Понимаешь, – начал рассказывать Марик, – я при решении задачи допустил глупую ошибку, даже не ошибку, а опечатку, что ли. Вместо того, чтобы складывать импульсы двух тел до столкновения и приравнивать их к сумме импульсов после столкновения, сделал все наоборот.

– И?! – Нетерпеливо вклинилась мать, опасаясь, как бы Марику на деле не поставили “четвёрку”.

– Да нет, мне все равно “пять” поставили, – успокоил ее Марик, – говорю же, это не ошибка, я сам исправился, уже сидя перед экзаменаторами. И потом, представляешь, преподаватель был по фамилии Алиев, я от неожиданности ему и сказал, что из Баку приехал. Ну и вот.

– Ну слава богу, идём в общежитие, – мать Марика приняла пятёрку как должное.

– Как в общежитие? А встретить ребят с экзамена? Что же, я их брошу?

– Подождем в общежитии, заодно обед приготовим. Уверяю тебя, ребята будут нам благодарны именно за обед, а не за то, что мы прохлаждаемся на улице.

Мать оказалась права. И Восьмёркин, и Давлетшин и даже Девяткин были очень рады незатейливой жареной картошке с тушенкой. Пришли они почти одновременно, все трое получили четвёрки и были очень рады, что физика осталась позади.

***

К последнему экзамену – сочинению – комната 89 подошла с такими результатами:

Восьмёркин – три четвёрки;

Девяткин – четвёрка по физике и две пятерки по математике;

Давлетшин – четвёрка по физике, а по математике пятёрка и четвёрка;

Квицинский – три пятёрки.

Команда показала чуть ли не все возможные расклады положительных результатов. Последнее испытание волновало больше всего, ходили слухи, что резать будут именно на сочинении. Сам по себе конкурс не велик, документов подано всего раза в полтора больше, чем мест на курсе. Но это касается москвичей, для остальных конкурс определялся ещё и местами в общежитии, которых всегда мало. По поводу полученных оценок рассуждали так: “тройки” не ставят, чтобы раньше времени не запутать ситуацию, а к сочинению все станет ясно, и тем, кто в любом случае не проходит по баллам, поставят “три”, а те, у кого хорошие оценки, но они лишние по конкурсу, получат “двойки”, чтобы подогнать под количество мест. Эту сложную теорию выдвинула и пустила в массы Циля Марковна, ребята только разводили руками и поражались прозорливости опытного педагога. Но опытный педагог получила свой опыт в Баку, что плохо подходило для Москвы, все оказалось с точностью до наоборот.

Сочинение писали в четверг, в субботу обещали вывесить результаты. И Девяткин, и Давлетшин пришли заранее и заняли место перед доской, куда прикрепят списки, чтобы увидеть итоги одними из первых. Марик пришёл конечно, с мамой. Восьмёркин не пришёл вовсе, по крайней мере пока его видно не было.

– Как странно, мама, нас четверо, и мы набрали двенадцать, тринадцать, четырнадцать и пятнадцать баллов, последовательный ряд результатов, – товарищей рядом не было, и приходилось разговаривать с матерью. Марик не мог долго молчать, он был очень общительный мальчик.

– Погоди ты баллы считать, пятнадцать плюс два не всегда будет семнадцать, сейчас вот получишь “два” за сочинение, и выйдет у тебя ноль баллов. А Вася твой без единой пятерки пройдет, – мама нервничала.

– У Васи две пятёрки и четырнадцать баллов, ему на “три” достаточно написать, и пройдет.

– Ах, да, не Вася, а Восьмёркин, перепутала, – Циля Марковна заулыбалась впервые за сегодня, – А как его зовут-то, Восьмёркина вашего?

– Дима.

– То, что у вас количество баллов такое интересное это ладно, а вот что фамилии у них Восьмёркин и Девяткин, другое дело. Уже весь этаж вашу комнату иначе как “восемь-девять” и не называет. Десяткина не хватает. Может, этот третий, Рашидка, и есть Десяткин, вдруг его фамилия по-татарски как раз “десять” означает. Надо узнать, – Циля пустилась в фантастические рассуждения, отгоняя страх. Что, если Марик действительно наделал ошибок и схватит “двойку” по сочинению?

– Ну и пусть, – Марику стало обидно, что в названии комнаты он никак не участвует.

Но вот из деканата вышла девица кинематографической внешности, что было странно для технического вуза, то ли студентка из приемной комиссии, то ли секретарша, но уж очень хороша. Она прикнопила к доске альбомный лист с отпечатанными на машинке фамилиями – список получивших неудовлетворительную оценку за сочинение. Таковых среди всех поступающих оказалось пятнадцать человек. И открывал список по алфавиту Восьмёркин Дмитрий. Марик хотел было броситься его искать, он ведь должен был быть где-то здесь, но опомнился. Новость не та, чтобы сообщившему её гонцу были рады. Вдобавок, его тут же охватили радость и облегчение: сам-то Марк Квицинский поступил, его фамилии в списке не было. Про Восьмёркина он тут же забыл.

Позже вывесили список с оценками, Вася получил “три”, а Рашид “четыре”. У них обоих стало по семнадцать баллов и, вероятно, они тоже прошли. Но Марик! Марик получил за сочинение “четверку”, чем удивил не только своих друзей и мать, но и самого себя. Итого девятнадцать баллов из двадцати, теперь надо было ждать, когда вывесят проходной балл, чтобы снять все сомнения Василия и Рашида, и можно гулять. Восьмёркина по-прежнему нигде не было.

***

Списки на зачисление вывесили довольно поздно, до начала занятий оставалась буквально неделя, о том, чтобы съездить домой до собрания студентов первого курса, назначенного на 31 августа, не могло быть и речи. Баку, Ташкент и Алма-Ата находятся слишком далеко от Москвы, а билеты на самолёт и стоят дорого, и достать их трудно. Поехать домой и вернуться к занятиям мог бы Восьмёркин, Тольятти в пределах досягаемости. Но Восьмёркин не поступил, более того, он пропал. Сказал, что поедет к тётке, у него в дальнем Подмосковье двоюродная тётка, он уехал, и вот уже два дня ни слуху, ни духу, только вещи лежат. Таким образом, провожали только Цилю Марковну.

Комната 89 готовилась к учебному году. Вася Девяткин взял на себя роль рачительного хозяина, не без помощи тети Цили он обустроил быт, посетил пункт проката, где разжился и посудой, и приборами, а на перспективу наметил холодильник «Морозко», от телевизора отказался. Приходил дядя Женя, с ещё каким-то дядей они забрали четвертую кровать. Согласно установленному порядку, не поступивший абитуриент должен освободить койко-место в общежитии. Рашид где-то пропадал целыми днями, говорил, что ездит в Сокольники, там в районе платформы Маленковская расположен Институт иностранных языков имени Мориса Тореза, будто бы туда поступила его двоюродная сестра, и он ездит помогать по хозяйству, когда нужны мужские руки. Так как взять кого-то с собой в помощь Рашид отказался наотрез, ему не поверили.

А Марик ликовал, чувствовал себя героем и с нетерпением ждал, когда улетит мать. Особенно ему было интересно, сколько она оставит денег. Без денег быть студентом в Москве неинтересно.

Ноябрь 1985 года.

К ноябрьским праздникам учебный график и быт немного устоялись. Ребят оставили жить в 213-й комнате, или комнате 89, как её продолжали называть и соседи, и комендант. Почти весь факультет жил в другом общежитии, более престижном, но тем, кто остался в «двойке», нравилось и тут. Большинство комнат на этаже занимали студенты других факультетов, и это было интересно, расширяло круг знакомств и как-то возвышало в глазах окружающих. «Да ты его не знаешь, он с другого факультета», и вроде как ты уже имеешь обширные связи, вхож в разные круги, водишь дружбу с ребятами, а главное, девчатами, иной раз и старше курсом. Хорошо жилось. Училось так себе.

Дмитрий Восьмёркин пропал окончательно. Его скарб в холщовой сумке был задвинут далеко под кровать, и Вася, который больше всех с ним общался, предпринял шаги по его поиску с целью вернуть вещи. Он написал Восьмёркину домой, в Тольятти, адресами они обменялись чуть не на второй день знакомства. Ответа не последовало.

Сам Василий Девяткин влился в учебный процесс, приноровился к большой нагрузке, домашним заданиям и прочим контрольным работам. Старался не запускать учебу и не отставать. Скучал с непривычки по дому, ждал зимних каникул с нетерпением. До каникул будет ещё сессия, что немного пугало, но, как уже знал Вася, «от сессии до сессии живут студенты весело». На ноябрьские праздники Рашид позвал Васю с собой на футбольный матч. Рядом с МГУ, где было много футбольных полей, собирались студенты, откуда-то знакомые Рашиду, и по традиции играли именно 7 ноября. Василий, как и все, гонял мяч в Ташкенте «в молодости», как он теперь говорил, играл неплохо и с удовольствием принял предложение.

Поехали с утра. На месте Вася увидел, что они не одни из Горного, были смутно знакомые по общаге лица. Разделились на команды и минут через десять стало понятно, что одна команда, это студенты Горного, причудливым образом собранные с разных курсов и даже факультетов. Вторая команда состояла вроде бы из студентов МГУ, но не только, были ещё люди из какого-то техникума или училища, Василий не разобрал. Здесь во время игры, которую они проиграли, Вася впервые услышал знаменитую кричалку: «Горняков е…ть – х… тупить!». Зимой он понял, что это было за училище, ему вновь довелось услышать и даже самому кричать этот сомнительный лозунг во славу Горного института. И в матче, проходящем ежегодно строго седьмого ноября, он участвовал даже когда уже не мог приехать Рашид, вплоть до 1989 года, «до падения берлинской стены», как он потом рассказывал. А этот самый первый матч он очень хорошо запомнил, и счет, с которым матч завершился, и вечер после тоже.

Рашид был рад, что поселился в общаге с семнадцатилетними студентами. Не то, чтобы они его как-то особо почитали, или он ими верховодил, но студентов «после армии» Рашид сторонился и жить с ними не хотел. Его намеревались перевести в другое общежитие как раз к «взрослым» студентам, он отказался. Учеба пошла более или менее спокойно, Рашид часто ездил к двоюродной сестре в общежитие института иностранных языков, помогал ей устроиться, хотел было приглядеться к ее подружкам, но они были слишком молоды для Рашида и слишком уж красивы. Поэтому Роза (сестру звали Роза, имя очень популярное и у татар, и у казахов; все сразу вспоминали Розу Рымбаеву4) с подругой были приглашены в гости в общежитие МГИ. Как писали в газетах, «приглашение было с благодарностью принято». И вот после злосчастного футбольного матча, в котором Рашид, во-первых, промок, во-вторых, испачкал кроссовки и в-третьих, получил такой удар по ноге, что ходил прихрамывая, надо было быстро приехать домой, переодеться, и бежать к метро встречать девушек.

Роза приехала со своей подругой и соседкой по общежитию Наташей. В общежитии института иностранных языков девушки жили по двое. Так и предполагалось, что Роза возьмет только одну подругу. Рашид должен был деликатно удалиться, и за праздничным столом в комнате 89 остались бы девушки и Василий с Марком. Все чинно, два на два. А Рашид бы нашёл, чем заняться, выпить можно и в другом месте, общежитие большое.

Но Марик испортил всю конструкцию, он решил, что до февраля не дотянет, и ему надо на праздники лететь в Баку. Уж очень хотелось покрасоваться перед друзьями и учителями. Отмечать праздник и пригласить гостей планировали задолго до того, как он решил съездить домой, но он был непреклонен, и под предлогом улаживания вопроса с выпиской-пропиской вытребовал с матери восемьдесят один рубль, деньги немалые, но как раз на билет в Баку и обратно. Подруга матери, та самая, у которой жил Марик до переселения в общежитие, помогала ему в сложных вопросах, как-то купить зимнюю обувь или билеты. Она говорила, что студентам в это время на перелёт дают скидку пятьдесят процентов, однако не имела знакомых студентов и отстала от жизни. Скидка действительно предоставлялась5, но с пятнадцатого ноября, а Марик летел второго. Словом он улетел, со скидкой или без, и заменить его теперь должен был Рашид. Хочешь не хочешь, не оставишь же товарища одного с двумя девушками, не по-дружески это.

Стол, накрытый к приходу гостей, выглядел отлично. Постелена новая клеенка, хозяйственный Василий очень сдружился с Риммой Дмитриевной, а через неё и с кастеляншей. Не гнушался помочь, когда приходила машина с постельным бельем, разгрузить-загрузить, сгонять туда-сюда по поручению коменданта. Хоть и первокурсник, но парень сообразительный и легкий на подъём, он пришёлся по душе руководству общежития. Благодаря Василию и его визитам в пункт проката в “комнате 89”, в отличие от других, была комплектная столовая посуда. В других комнатах было лишь то, кто что купил или привёз, у кого граненный стакан, у кого вообще кружка алюминиевая, у ребят же стаканы тонкого стекла с блюдцами! Девушки такое любят.

Стол у них также был разнообразный. Коньяк, всего три звездочки всего, но зато «Апшерон», с картой на этикетке, солидно, как в фильме «Закон есть закон»6. Это привет от Марика, точнее, от тети Цили. Брала с собой, мало ли, подарить нужно будет, но не пригодилось, не забирать же обратно. Вот и Марик не пожалел, отдал ребятам перед отъездом, загладил вину. Еще на столе была пара банок консервов, традиционные рижские шпроты, и банка экзотики – мясо криля7. Криль это что-то типа креветки, баночка маленькая, вкус специфический, но выглядит интересно и производит впечатление богатого стола. Далее салат оливье, он готовился к любому празднику, и коронное блюдо Василия – плов. Плов стоял на столе прямо в казане. В этот раз была найдена баранина, и Девяткин сильно переживал, что блюдо остынет, а есть холодную баранину совсем невкусно. Шампанского или какого-то ещё вина не было, предполагалось, что девушки будут пить коньяк, собственно, для парней была водка, но поставить бутылку на стол они так и не решились. Сочтут за выпивох ещё, и коньяк, и водка; вот закончится коньяк, и потихоньку достанем, так ребята рассуждали.

Роза очень понравилась Василию, было в ее образе что-то восточное, может, кудрявая головка, а может, легкий характерный акцент. У неё было круглое хорошенькое лицо, пухлые, аппетитные губы. Они были ровесниками, оба только-только закончили школу, оба оказались далеко от дома, один был из Ташкента, другая из Алма-Аты, что тоже их сближало. За столом они вдвоем и говорили, и ели, и пили. Подруга Наташа, очень скромная, на вид вообще пятнадцатилетняя девочка не пила, хотя и ела, Рашид смотрел на неё и грустно молчал. Он даже не задумывался о том, чтобы ухаживать за этим ребёнком. Казалось, что Рашиду-то ловить нечего, эта Наташа точно не для него, а вот у Василия хорошие перспективы.

Вечер шёл своим чередом, весь этаж сбегался посмотреть, что за девушки гостят, кто соль просил, кто тарелку взаймы, а кто и просто заходил без повода, стукнет в дверь для приличия и тут же заглядывает. До танцев, правда, дело не дошло, две пары слишком мало, и магнитофон надо бегать искать. Какая-то невысказанная, необъяснимая меланхолия будто сидела с ними за аккуратно сервированным столом, грустно светила на почти пустую бутылку коньяка лампа-прищепка. Печальные рижские шпроты в консервных банках прислушивались к дискуссии, хозяева и гости были красиво одеты, парни выбриты и причёсаны, девушки накрашены, но обстановка не клеилась. Молчаливая еда прерывалась монологами Василия. Он говорил о Жане-Поле Сартре, модном писателе. Рашид тоже его читал, но не перебивал и не сводил глаз с оратора. Ни Роза, ни Наташа не читали, им было интересно, они тоже смотрели на Василия. Сартр пишет сложно и грустно, говорили им. Видя такой интерес, Василий продолжал в том же духе и повёл речь о Кафке, его издают, но книги все равно трудно достать. А вот Василий где-то находит, читает, теперь делится впечатлениями со слушателями. Произведения Кафки тоже печальны. На некоторое время воцарилась тишина и слышен разговор в коридоре в курилке. Чтобы развеять эту странную, столь не подходящую молодым людям грусть, хорошо бы выйти в коридор развеяться, но никто из четверых не курит.