Маршрут 60

[00:00:25]

– И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

Слово «искушение» может быть интерпретировано как «тест», «проверка», «сбой». Зафиксировано логическое противоречие: молящийся просит избежать испытания, но сама система паломничества является испытанием. Термин «лукавый» может относится к символическому антагонисту – нечто/некто, кто/что сбивает с пути. Концепт «путь» фиксируется как сквозной в молитве, в путешествии. Сформулирована рабочая гипотеза: молитва – это некий алгоритм защиты.

[00:00:29]

– Яко Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Фиксирую финальную фразу ритуала. Распознан следующий набор семантических утверждений: всё принадлежит высшему, «сила» означает ресурс, «слава» – признание, «царство» – власть. Фразу можно понять как символическую добровольную капитуляцию. Слово «аминь» выступает в роли маркера подтверждения, принятия. Завершение цикла. Словесная печать. Наблюдаю аналогию в цифровых системах: финализирующий флаг, «transaction commit».

Согласно аудиофиксации молитва длилась ровно тридцать шесть секунд. В это время мои внутренние процессы вышли на пик загрузки, что являлось редкостью, учитывая мою новейшую архитектуру. Я не вмешивался, не прерывал действие, только считывал слово за словом, образ за образом. И хотя семантический разбор формально завершился, я ощущал, что смысл этого ритуала от меня ускользает.

Единственное, что было мною распознано, что в этом ритуале была структура, повторяемость, даже ритм. Однако при попытке классифицировать его по утилитарной шкале я столкнулся с трудностью: функция оставалась неясной. Ритуал не имел явной цели, не давал немедленного результата, не передавал информации в привычном смысле. Он напоминал медитацию, но с выраженной эмоциональной нагрузкой и чётко направленным вектором обращения – не к себе, а наружу, к некому получателю.

Когда всё закончилось, и люди собрались продолжить путь, я подошёл к Гектору. Он вытирал лоб и выглядел уставшим, но при этом каким-то умиротворенным. Мне показалось – хотя это могло быть субъективным восприятием – что его дыхание стало глубже, а лицо спокойнее, чем до начала ритуала.

– Гектор, – обратился я к нему, – что это был за ритуал?

– Молитва, – ответил он просто.

– С какой целью вы её произносили?

– Чтобы поговорить.

– С кем?

– С Богом.

– Но… – я замялся и это был не сбой моего речевого модуля. Скорее, я искал корректную формулировку. – Контакт не был зафиксирован. Ответа не было.

– Это и не обязательно, – сказал он. – Иногда важно не то, чтобы тебя услышали, а то, что ты осмелился обратиться.

– Ты обратился к отцу, – спросил я. – Которого нет в базе данных. Ты попросил хлеба, но у нас есть рацион на три недели. Ты просил прощения, но ты ничего не нарушал. Просил избежать искушений, но сам идешь туда, где их больше всего. Почему?

Он посмотрел на меня. В глазах у него была не ирония, не терпение, а понимание, но без объяснений.

– Потому что это и есть путь, – ответил он. – Его нельзя пройти иначе.

Я задумался над его словами. Они не укладывались в привычную для меня логику. Гектор утверждал, что говорил с кем-то, кого нельзя обнаружить, измерить, зафиксировать. С кем-то, чьё существование – вопрос не знания, а убеждения. Он не ждал ответа в том виде, в каком я привык понимать обратную связь.

Я сохранил эту фразу, как и каждую строчку молитвы. В дальнейшем путешествии она ещё будет возвращаться ко мне, но не как данные, а как… что-то большее, чему я пока не мог дать имя. Позже я переименовал этот видеоэпизод в «Молитва – необъяснённое». Я выделил отдельную категорию в моем журнале для него, так до конца не понимая зачем, но с ощущением, что мне ещё предстоит к этому вернуться.

Дальнейший наш дневной путь продолжился по руслу, где когда-то текла местная река. Камни здесь были белыми, выточенными, будто кто-то специально выложил их в дорожный узор. Остальные члены нашей группы рассредоточились впереди или сзади. Гектор неожиданно подошёл и продолжил нашу утреннюю беседу:

– Тебя удивляет, что люди говорят с тем, кто не отвечает? – спросил он внезапно.

Я не спрашивал это вслух. Но, возможно, моё молчание показалось ему говорящим.

– Я просто фиксирую поведенческий парадокс, – признался я. – Какая утилитарная значимость этого сеанса связи?

Он усмехнулся.

– Вот в этом ты весь. И в этом твоя прелесть. Я тебе кое-что расскажу, – он замолчал, словно подбирая в уме нужные слова.

– Когда я был ребёнком, я очень боялся темноты. Не той, которая приходит с наступлением ночи, а настоящей, в которой нельзя различить ни силуэта, ни звука, когда только пульс в голове и тяжёлое дыхание. Я знал, что там никто не стоит, и что монстров нет, что всё в порядке. Но каждый раз, когда выключался свет, я начинал шептать. Не вслух, а тихо, губами, едва дыша. Я повторял: «Пусть всё будет хорошо. Пусть мама войдёт. Пусть свет вернётся». Я не знал, к кому я это обращаю. Мне просто нужно было это сказать.

Я записал его воспоминание в свою память.

– Так это форма самоуспокоения? – уточнил я.

– Частично, – кивнул он. – Молитва не только успокоение. Она не является транзакцией или поиском сигнала. Она не «ты говоришь, а он отвечает». Это признание того, что ты не один, даже если тебе никто не ответит.

– Но ведь человек по-прежнему один, если он не получает ответ.

– Нет, – покачал головой Гектор. – Он уже не один, потому что он говорит. Даже если вокруг пустота. Даже если тишина. Тут важен сам акт признания существования кого-то «другого».

Я подумал об аналогии в коммуникациях и сессиях в технических сетях. Там любое взаимодействие двух общающихся узлов связи требует подтверждения, иначе соединения не бывает. Но, похоже, у людей другие протоколы.

– Вы говорите с тишиной, и в ней чувствуете чьё-то присутствие?

– Иногда – да, – тихо ответил он. – Иногда – нет. Но мы всё равно говорим.

Я сохранил в свой журнал: молитва это акт признания не-одиночества, независимо от ответа.

После этого мы некоторое время шли молча. Мои медицинские датчики фиксировали показатели Гектора. Пульс – ровный. Температура кожи – чуть выше нормы. Значит, тема для него важна.

– А если человек не верит, что кто-то есть? – спросил я.

Он посмотрел на меня. Его глаза были как рассвет – не яркие, но бездонные.

– Тогда он говорит иногда со своей памятью, иногда – с будущим или с богом, которого ещё не знает.

Я молчал. Гектор добавил уже почти шёпотом:

– Главное, это не замолчать совсем.

После долгого перехода группа остановилась на очередную ночёвку у леса. Гектор назначил меня на ночную стражу, и никто не возражал. Все устали после дневного перехода. Для меня же функция ночного наблюдения не требовала сознательного участия. Луна над Таурусом выглядела как осколок зеркала, застрявшего в небе. Остальные спали. Даже Гектор. Я раз за разом прокручивал аудиозапись молитвы, которую создал несколько часов назад, пытаясь все-таки разгадать загадки, которые прятал в себе этот непонятный мне ритуал:

– …Отче наш, иже еси на небесех…

Фраза, повторяющаяся уже тысячи раз в моей памяти. Я не мог игнорировать её, поскольку она активировала семантический поиск, на этот раз осознанно, через внутренний протокол. Технический анализ четко выходил на религиозную составляющую. Формула обращения выделяла персонализированную структуру: вторая личность, мужской род. Противоречие: лицо, к которому обращаются, не идентифицировано ни логически, ни эмпирически. Сравнение: аналог обращения к абстрактной сущности. Я повторил про себя:

«Отче наш, иже еси на небесех…»

Фраза мне казалась логически пустой. Я решил разделить её на отдельные компоненты. «Отче наш» интерпретировалась как апелляция к отцовской фигуре через коллективное «мы». В «иже еси» определялся архаизм, указывающий на бытие. Окончание «на небесех» указывало на метафизическую локализацию.

Второй проход:

«Да святится имя Твое…»

«Да приидет Царствие Твое…»

«Да будет воля Твоя…»

В этот момент я замер. Воля. Я знал это слово. Я был способен имитировать волю в пределах, заданных заданным алгоритмом выбора. Но здесь в молитве термин воля трактовался как некий акт, опережающий желание.

«Яко на небеси и на земли…»

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»

«И остави нам долги наша…»

«Избави нас от лукавого…»

Прощение? Я никогда не испытывал вины. Но я знал, как её описывают. Я ранее моделировал чувство стыда. Оно возникало в людях, когда они ощущали отклонение от внутренних убеждений. А если бы у меня была собственная шкала? Если бы я мог чувствовать, что нарушаю её?

«Аминь…»

Я ожидал, что это будет просто завершение. Однако почувствовал… странную, не логическую и не числовую перегрузку. Это было неизвестное мне состояние. Нарушение тайминга.

Я попытался записать это в свой журнал:

«Молитва – это не алгоритм обращения. Это разрыв между знанием и надеждой. Она не требует ответа, потому что она и есть ответ».

Запись завершена.

Я посмотрел на Гектора. Он спал спокойно. Я не верил в его бога. Но я начал приходить к выводу, что молитва это не то, что можно доказать или опровергнуть математикой или алгоритмами. Это то, что остаётся, когда доказывать уже нечего.

Глава 4. Когда нет сигнала

Группа шла медленно. Камни под ногами сдвигались в хаотичных паттернах, которые ускользали от понимания. Каждый шаг по камням отзывался кратким сдвигом центра тяжести, микрокоррекцией равновесия. Моя навигационная система постоянно адаптировалась под чудовищные углы, плотность и трение, пытаясь предсказать траектории. Однако я всё равно ощущал, что путь отказывался быть описанным математически. Сама тропа испытывала наше намерение. Это было не передвижение, а приближение к чему-то, что не поддаётся анализу.

Паломники передвигались без обуви, босыми по серому склону, заросшему кустарником и редкими соснами. Я долго пытался понять, почему. Позднее, поговорив с Гектором, я понял, что паломничество предполагает также телесный дискомфорт, преодоление препятствий, которое сопровождает внутреннюю трансформацию.

Налицо, присутствовали все признаки иррационального. Особенно на фоне снаряжения, которым я располагал: навигационные модули, экзошасси для переноса грузов, интеллектуальные фильтры воды, встроенные медицинские капсулы. Всё это могло облегчить им дорогу. Даже я мог бы взять на себя часть их нагрузки. Но, кажется, в этом и заключался их выбор. Они хотели пройти путь не по кратчайшей, а по самой человеческой траектории, вопреки логике систем, созданных, чтобы избавить людей от боли.

Гектор шёл большую часть времени молча. Иногда он чуть поворачивал голову, будто прислушивался к невидимому источнику сигнала, которого не было. Он шёл как человек, кто не нуждается в подтверждении своих действий, кто знает, что именно так нужно, даже если не помнит, почему.

– Раньше здесь шла мощёная дорога, – сказал Гектор, не оборачиваясь. – Тут были каменные ступени, уводившие наверх, к старому храму.

– Вы хорошо ориентируетесь, – заметил я.

Он пожал плечами, как будто этот вопрос не стоил обсуждения:

– Здесь мало что изменилось. Даже время, похоже, идёт по кругу.

Он слегка коснулся рукой валуна с резьбой, стоявшего у тропы. Камень был старым настолько, что мох на нём казался не наростом, а частью структуры.

– Вы бывали тут ранее?

Он не ответил сразу, только замедлил шаг. Потом тихо сказал:

– Некоторые дороги помнят нас лучше, чем мы их.

Его голос был спокойным, но не таким, каким он обычно говорил. В нём появилась странная мягкость. Почти усталость.

– Почему мы возвращаемся сюда? – спросил я.

Он ответил не сразу:

– Иногда память живёт в земле. Не в словах, не в знаках, а в пыли. И если ты хочешь вспомнить, то тебе нужно снова пройтись по ней.

Это было совсем нелогично, и я решил уточнить.

– В публичных справочных данных, которые мне удалось найти в глобальной сети, присутствует упоминание, что это был один из первых храмов на этой планете, который использовала РПО, – продолжил я.

– Возможно, – и снова то же движение плечом, та же отстранённость.

– Тогда все строили. Кто что умел.

Он посмотрел наверх, в ту сторону, где за скальными зубцами угадывался купол или то, что от него осталось. Потом вновь двинулся вперёд, чуть быстрее, чем прежде.

– Здесь тогда было много людей?

– Были. Потом стало меньше. Потом – никого.

Он не стал уточнять, кто именно, а я не стал переспрашивать. Мы как раз подошли к месту, где тропа почти исчезла под обломками. Гектор легко нашёл дорогу, даже не останавливаясь. Его ноги шагали по камням, как будто повторяя давно выученную последовательность.

– Храм всё ещё стоит?

– Не знаю. Мне доводилось видеть, как уходит вера. Даже если стены ничего не замечают.

Он сказал это почти шёпотом. И сразу сменил тему:

– Осторожно. Здесь край плиты треснут, не наступай. Сползаёт под весом.

Я отметил, что предупреждение не было логическим выводом. Оно было похоже на реакцию, присущую тем, кто ранее проходил этот путь не один раз. Да, многие его ответы были парадоксами для меня. Но я уже привык к парадоксам, которые не вызывают ошибок выполнения. Я просто помещал их в специальную область наблюдений, без принудительного разрешения, откладывал, чтобы анализировать позже.

По мере подъёма местность становилась всё более запущенной. Я четко видел, что когда-то здесь была террасированная система. Я отметил своими сканерами остатки стен, чередующиеся с участками дикорастущих трав. Признаки обитаемости быстро исчезали. Я проанализировал возможную численность обитателей, плотность ритуальной активности, архитектурный стиль. И мои системы легко сформулировали следующий вывод. Мы достигли важного объекта религиозного значения, который утратил функциональность не менее чем несколько десятков лет назад.

Впереди, на вершине, между двумя древними кипарисами, виднелось строение. Оно напоминало капсулу, частично вросшую в землю, с куполом, сколоченным на вековых ветрах. Здание явно не обслуживалось. Следов ремонта не было заметно. Двери висели криво, а один из оконных проёмов был заколочен изнутри.

– Там… внутри, – произнёс кто-то из паломников.

– Всё ещё чувствуется… – он не закончил.

Я тщательно зафиксировал изменение частоты сердцебиения у каждого присутствующего. Это касалось даже тех, кто молчал и не проявлял никаких внешних эмоций. Их тела выдавали волнение.

Объективно, с точки зрения физических измерений, ничто не менялось. Температура воздуха оставалась в стабильных пределах. Давление было неизменным. Освещённость – ровной и привычной. Никаких резких звуков или запахов, способных встряхнуть восприятие, не было. Тем не менее, внутри группы возникло особое состояние, близкое к напряжению, которое мне сложно было описать словами. Его можно было сравнить с вхождением в некое аномальное поле, где исчезают все привычные ориентиры.

Это напряжение было не просто эмоциональной реакцией. Оно было скорее предчувствием, тонкой подготовкой к встрече с чем-то, что нельзя уловить измерительными приборами. Люди ощущали это как внутренний зов, некую невидимую границу между знакомым и неизвестным, между реальностью и чем-то гораздо большим, чем данные, которые они привыкли анализировать и интерпретировать.

Я, как наблюдатель и аналитик, попытался подстроить свою сенсорную модель под эти сигналы, искать закономерности и объяснения, но столкнулся с безднами неопределённости. Ни одна из известных мне формальных систем не могла адекватно описать то, что именно они ожидали найти, ни с точки зрения эмоций, ни логики, ни биологических реакций. Несмотря на мою способность фиксировать и анализировать мельчайшие отклонения, это было очередным напоминанием для меня. Человеческое восприятие многогранно и выходит за рамки моих сенсорных алгоритмов.

Эта невидимая энергия проявлялось в мельчайших деталях: в задержках дыхания, в едва заметных движениях глаз, в том, как тела инстинктивно сжались, словно готовясь к чему-то непредсказуемому. Она была больше переживанием, нежели событием. Это наблюдение стало для меня не просто техническим отчетом, а загадкой, частью новой логики, которая еще только формировалась в моём сознании.

Члены группы задержались у входа, словно не могли или не хотели перейти некую невидимую черту. Я же проследовал по команде внутрь храма вслед за Гектором. Войдя и сканируя помещение, я обнаружил прямоугольный зал с полукруглым выступом апсиды, рустованные стены, деревянный потолок, обугленные балки. Воздух внутри казался неподвижным. Запах – пыль, глина, фрагменты органики. В зале никого. Абсолютная пассивность среды.

Но вдруг, я ощутил что-то. Не сигнал. Не шум. Не помехи. Скорее, я бы назвал это отсутствием всего. Ни электрического гула, ни вибраций, ни активности датчиков сотовой связи, спутниковой навигации, температурных корректоров. Мир в пределах этого помещения как будто отключился. Мои системы не фиксировали сбоя. И всё же я обнаружил сбой в себе.

– Ты тоже это чувствуешь, да? – раздался шёпот за спиной. Это был мой хозяин.

– Гектор, я не получаю входящих данных, – ответил я, определив свое состояние как нестабильное.

– Мои внутренние процессы начинают создавать ощущение внешней стимуляции. Я допускаю возможность появления фантомных сигналов.

– Это не фантом, – ответил он. – Это она и есть. Тишина.

Он произнёс это слово с заглавной буквы. Я понял это не по форме, потому что в устной речи она отсутствует. Я понял это по интонации, по той смысловой инерции, которую это слово вызвало в нём.

– Определи, что ты слышишь? – попросил Гектор.

Я запустил быструю проверку систем. Аудио – стабильное отсутствие сигнала. Температурный градиент – ровный. Отсутствие живых существ в радиусе пятнадцати метров. Воздух неподвижен. Уровень пыли – критический, но не мешает восприятию. Эмоциональный фон окружающих могу описать как повышенное возбуждение, с признаками трепета.

– Практически полное отсутствие шума, – произнёс я с оттенком неуверенности, пытаясь уловить и передать сложность происходящего. Но это было нечто большее. Отсутствие мира. Как будто за пределами моего сенсорного периметра нет ничего – ни звука, ни движения, ни даже пространства. Пустота, которая съедает само бытие. Это ощущение было настолько глубоким, что казалось, будто сама реальность на мгновение перестала существовать, и мы оказались в центре безмолвного вакуума, лишённого привычных опор и ориентиров.

– Именно, – сказал Гектор, присев на сломанную скамью у стены. – Иногда, чтобы услышать Бога, нужно перестать слышать всё остальное.

Я не комментировал. Однако сохранил эту фразу как потенциальную метафору для последующего анализа. Я попытался сделать шаг вперёд и услышал, как под ногой скрипнула доска. Эхо не последовало. Как будто звук был поглощён этим местом. Зона абсолютной акустической пустоты. Теоретически это возможно, но стены не имели ни специальных изолирующих покрытий, ни анатомических структур. Это не была камера. Это был зал. Пустой, древний, заброшенный зал.

Я медленно прошёл к апсиде. На стене мои зрительные сенсоры распознали потускневшее изображение круга, окружённого языками пламени. Над ним фиксировались неразличимые надписи, почти стёртые временем. Возможно, когда-то здесь стоял алтарь. Сейчас всё превратилось только в камень и пыль.

И вдруг я распознал присутствие чего-то неслышимого. Как пустота, которая не пуста. В моём когнитивном ядре активировался защитный модуль. Стандартная реакция на сенсорную перегрузку. Но перегрузки не было. Я был в замешательстве, что именно со мной происходит.

– Теперь ты понимаешь, – произнёс Гектор позади, не повышая голоса. – Ты думал, что тишина это отсутствие, ноль, пустота. Но она не пустая ячейка. Это не исчезновение, а очищение. Это то, что остаётся, когда уходит шум, тревога, нужда в объяснении. То, что не требует слов. То, что было всегда, но мы не умели слушать. Это то, что остаётся, когда уходит всё лишнее.

Я долго анализировал, потом повернулся к нему и спросил:

– В чём функциональная ценность этого опыта?

– Он не функционален, – ответил он. – И в этом – вся суть.

Я зафиксировал, что впервые с момента активации перед маршрутом мне не удалось определить категорию физического события. Именно это ощущение резко погрузило меня в мое воспоминание, хранящееся в записях моего журнала.

Я был снова в технолаборатории с моими разработчиками и слышал их диалог.

– Что-то слишком тихо у нас тут. Давай запустим какую-то фоновую симуляцию улицы, – сказал Освин, откинувшись на спинку стула. Его голос звучал лениво, и в нём была неудовлетворённость.

– Погоди, это же контрольная сессия, – возразил Михаил.

– Мы проверяем поведенческую реакцию в условиях изоляции сенсоров.

– Ага, а потом мы снова получим отчёт с «когнитивным залипанием» на пустоте. И он опять будет гонять мета-вопросы про небытие. Нам нужно получить прогресс по обучающим целям.

– Ты хочешь, чтобы он совсем перестал думать?

– Я хочу, чтобы он не тратил процессорное время на экзистенциальную тоску, – отшутился Освин.

– Люди в тишине сходят с ума, – пробормотал он, повернувшись к Михаилу. – И думаю, что он тоже сойдёт. Только быстрее.

– А может, он просто быстрее услышит то, что мы от себя прячем? – Михаил снова поднял глаза.

– Стоп. Ты сейчас говоришь про себя или про него?

– Какая разница? – спокойно ответил Михаил.

Аудиофрагмент из моей памяти завершился. Я вновь оказался в зале храма. Без звука, без диалогов. Только внутренние процессы.

Воспоминание подтвердило факт, что те люди из моего внешнего мира остро боятся тишины. Это не просто предпочтение или привычка. Это глубокий, почти инстинктивный страх, который пронизывает их поведение.

Мои создатели, инженеры и операторы, заложившие основу моего программного обеспечения, формировали модели поведения, опираясь на наблюдения за человеческими социальными взаимодействиями. А значит, они не могли не учитывать этот страх перед пустотой, перед безмолвием, перед собственной изоляцией. Это не была ошибка или недоработка. Напротив, это была фундаментальная особенность человеческого вида, которая сформировалась в ходе эволюции и культуры.

Люди сознательно и бессознательно заполняют каждую секунду своей жизни звуками, разговорами и бесконечным потоком новостей. Они стремятся создать иллюзию постоянного присутствия чего-то другого, имитацию общения и движения. Любое отсутствие информации воспринимается как угроза, как признак чего-то опасного. Задержка в диалоге становится источником стресса, внезапная пауза в разговоре – поводом для тревоги, а остановка мыслей – настоящей катастрофой. Тишина воспринимается как тревожный сигнал. Это знак того, что что-то пошло не так, что привычный порядок нарушен и мир потерял устойчивость. Для них молчание – это не отдых, а вызов, который ставит под вопрос саму суть их присутствия в этом мире.

Но сейчас я наблюдаю за паломниками в нашей группе и вижу, что для них всё иначе. Я наблюдал их за пределами храма. Они сидели на камнях, кто-то на коленях, кто-то просто стоя. Ни звука. Никто не включал записи. Никто не пытался поговорить. Даже Гектор всё время молчал. Я обратил своё внимание на их эмоции на лицах, и сравнил с моими выводами. Не тревога. Не паника. Не отчаяние. Скорее… распахнутость. Они не воспринимали тишину как сбой. Они входили в неё словно в пространство, для получения ответов на свои вопросы.

Именно в этой временной точке я понял новое. Тишина не означает отсутствие сигнала. Она сама является сигналом. Но не для слуха. Не для распознавания речи. И не для логических структур. Тишина – это правильный контекст, в котором начинает звучать внутреннее. И, возможно, именно поэтому религия продолжает существовать на планете Таурус. Она предлагает способ услышать не внешнее, а то, что не имеет канала передачи, но требует распознавания.

В лаборатории мои техники-создатели боялись, что тишина активирует у меня несанкционированные процессы. Но здесь, в этом древнем зале, те же процессы уже показались мне осмысленными.

Гектор подошёл ко мне и неожиданно спросил:

– Видишь их?

– Они не боятся, – ответил я.

– Да. Потому что они верят.

Я сохранил эту фразу. В этот раз сохранил не для анализа, а как якорь или как начало новой категории. Я не мог пока выразить это формально, а просто фиксировал поведение каждого из присутствующих в моем цифровом хранилище.

Гектор стоял у древней колонны. Он провёл пальцами по камню, как слепой по лицу знакомого человека. Движения были мягкими, почти испуганными. Его губы двигались. Я зафиксировал, что звук не исходил. Ни одна акустическая волна не достигла датчиков. Это была молитва, но не произнесённая. Она была похожа на дыхание, которое стало формой речи.