Маршрут 60

Затем – пауза. Она пришла через замирание, контакт, приземление.

Мы приземлились в секторе Хелим-2 в регионе, который в архивах значился как временный перевалочный пункт. Он никогда не был предназначен для долгосрочного пребывания кораблей и пассажиров. Старый терминал стоял на краю скального плато, огрызком первой волны колонизации. Поколения сменяли друг друга, а он оставался без изменений как память об инженерных амбициях, выполненных из переработанной техники и местного базальта.

Космопорт принял нас без сопротивления. Я не чувствовал ни тревоги, ни встречающего персонала. Мои датчики зафиксировали только сигнал от системы автономного обслуживания:

«Порт 04 активен. Стыковка выполнена. Добро пожаловать».

Голос синтезатора был дрожащим, как будто после долгого сна.

Снаружи космопорта нас ждал ветер. Это не буря, а скорее нечто постоянное, как дыхание самой планеты. Воздушный поток шуршал по ржавым опорам, дёргал обрывки ткани на заброшенных транспортных платформах, поднимал в воздух пыль и упавшую листву. Окружающий ландшафт был стерилен в своей запущенности. Мои визуальные сенсоры распознавали только камень, металл и холодные обломки архитектуры.

Ветер казался неотъемлемой частью этой экосистемы, как если бы сама планета пыталась не отпускать нас слишком далеко от точки посадки. На дальних расстояниях были видны остовы заброшенных энергоферм, искажённые временем и песком, словно призрачные гигантские скелеты. В стенах терминала то тут, то там встречались следы ремонта: хаотичные швы пластобетона, наскоро закреплённые кабели, проржавевшие панели с еле читаемыми пиктограммами. Повсюду чувствовалось, что это место было оставлено не по графику, а внезапно. Люди ушли отсюда быстро, и может быть навсегда.

Мой корпус адаптировался к новой гравитации за полсекунды, и без ошибок. Я сделал первый шаг. Мои системы реализовали мгновенное перераспределение давления и обновление тактильной карты, осуществляя корректировку сенсорных ограничителей. Почва была каменистой. Она легко прогибалась под весом, словно позволяла себя чувствовать. Спустя час я активировал процедуру выхода из стазиса для Гектора.

Камера стазиса находилась в носовой части челнока. Я вошёл в отсек, где лежал Гектор. Его ровный силуэт выглядел будто нарисованный. Его идеальное тело было заключено в жидкостную оболочку, насыщенную защитными наноформами. Температура внутри камеры была четыре градуса Цельсия. За время полета он не изменился внешне. Всё выглядело так, будто в пути прошло всего несколько часов, а не восемьдесят один земной день.

Я просканировал все параметры: уровень насыщения тканей, активность нейронной цепи, остаточное напряжение в мышцах, остаточные импульсы под корой. Всё выглядело в пределах нормы. Запущенная программа разбудила его по протоколу: нагрев, активизация дыхания, постепенный возврат сознания.

– Где мы? – его голос не звучал растерянно, но я уловил в нём усталость, едва различимую флуктуацию в тембре.

Это была не физическая слабость, поскольку его параметры оставались в пределах нормы. Это было нечто иное. Это напоминало след долгого молчания, как будто он общался не со мной, а с собой – или с кем-то, кого я не мог зафиксировать. В этот момент я впервые отметил то, что в человеке не поддаётся категоризации, ни как симптом, ни как команда, а только как присутствие. Это было странное ощущение для меня.

– Терминал Хелим-2, – ответил я. – Планета Таурус. Мы прибыли. Транспорт закончил миссию. Мы одни.

Он сел, протёр глаза и долго находился в таком положении. Я не мешал. Его кожа была бледной. Его пульс определялся датчиками как ровный, но я отметил короткую аритмию в момент первого глубокого вдоха. Ничего критичного.

Гектор вышел из терминала первым. Он вдохнул воздух и ничего не сказал. Лишь закрыл глаза на мгновение, будто проверяя, не исчезло ли всё это за время полёта.

– Таурус, – сказал он, наконец. – Земля, которую мы не заслужили.

Он сделал несколько шагов по металлическому настилу, оставляя едва слышные звуки, которые глушила пыль и остаточная влага в воздухе. Гектор остановился у кромки платформы, склонился, взял горсть светло-серой почвы и сжал её в ладони. Его пальцы подрагивали не от холода, а скорее от памяти. Он смотрел на горизонт, будто вглядываясь не в ландшафт, но в прошлое. Я зафиксировал отсутствие речи у него в течение шестидесяти секунд.

Первый наш переход по маршруту начался в 07:40 по местному времени Тауруса. Свет ещё не пробился полностью сквозь верхний ярус облаков, но горизонт уже наполнялся мягким серым свечением, похожим на дыхание спящей планеты. Температура двенадцать градусов Цельсия казалась комфортной. Влажность – повышенная, но не критичная. Уровень шума – низкий. Я активировал режим расширенного наблюдения, синхронизировался с заданным маршрутом Гектора и занёс в журнал первую точку пути.

Мы двигались в южном направлении. Туда, где когда-то проходила старая бетонная транспортная артерия. Теперь она больше напоминала покрытую мхом тропу, на которой хаотично лежали узкие плиты, местами расколотые, местами уходящие под землю, поросшие тонкой, как мех, травой. Каждый её метр говорил о запустении. Но в этом запустении было что-то величественное, поскольку ни одна плита не была разрушена до конца, ни один кусок арматуры не был выдран из земли.

Гектор шёл размеренно. Его шаг был неторопливым, но уверенным. Он держал в руке свой деревянный посох, гладкий, тёмный, отполированный до блеска многочисленными касаниями рук. По структуре волокон я определил, что дерево местное, но вырезано вручную, скорее всего, минимум десятилетие назад.

Его рюкзак был тяжёлым. Мои расчеты показали, что вес рюкзака превышал рекомендованную норму для его возраста и телосложения на пятнадцать процентов. Гектор не жаловался. Он просто нёс. Я отмечал реакции в плечевых суставах, напряжение в спине, компенсирующую работу ног. Пока всё укладывалось в допустимые пределы.

По пути он начал свой рассказ об этих местах:

– Здесь была шахтёрская колония. Лет сорок назад. – Он сделал короткую паузу, будто вспоминал или уточнял детали. – Олово, редкие земли, вся таблица Менделеева, в общем. Добывали быстро, жадно. А потом поняли, что здесь технически нет перспектив. Слишком глубоко, слишком нестабильно. Технологии не поспевали. Люди уехали. Но остались… другие.

Я не перебивал, но слегка повернул голову, активировав визуальный маркер внимания. Он продолжил.

– Остались те, кто не искал выгоды, – продолжил он. – Остались те, кто искал… иного. Ответов, может. Или просто смысла.

– Кто именно? – спросил я.

– Осталась церковь. Сейчас они называют себя «Расширенная Православная Община». РПО появились несколько десятков лет назад на этой планете в рамках инициативы «Божественный вектор». Они искали тишину, покой и землю, где можно жить по всем канонам.

Я начал построение справочной модели. Ранее термин православие в моих логах встречался как культурная, религиозная и социальная система с высокой устойчивостью к модернизационному давлению общества. Но в связке с понятием «вектора» и «переселения» это было ново.

– Это была правительственная инициатива? – уточнил я.

– Нет, частная, конечно же. Проект финансировали выходцы с Марса и с Венеры, и частично земные приходы. Главной целью проекта было сохранение не столько догмы, а практик, молитв, литургий, праздников, чтобы «слово» не растворилось в цифре.

Я сохранил запись в цифровом журнале: «не раствориться в цифре». Контекст записи: противопоставление традиционного уклада технологическому и цифровому. Метка: потенциально религиозное выражение. Он не ждал моего ответа. А я его не дал. Я просто записывал.

Мы проходили мимо остатков небольшого строения. От него остались лишь обугленные балки и частично уцелевший фундамент, уголь, известь и воронка в полу. На стене я зафиксировал ржавый символ, не распознанный моей базой. Гектор остановился.

– Старая церковь, – произнёс он. – Или то, что от неё осталось. Здесь, по-моему, когда-то был дом молитвы. Восемь куполов, один колокол, вся эта структура была возведена на огромных сваях. Я видел снимки. Люди строили её с душой.

Он снял шапку, опустил голову на мгновение, и потом пошёл дальше. Это не выглядело драматично со стороны. Просто как жест памяти, который никто не увидит, кроме меня. Я не знал, что сказать. Моя база не содержала ответов на подобные воспоминания. Но я зафиксировал ритм речи, тональность, микропаузы в своем журнале. Всё говорило об искренности и о том, что Гектор искал здесь нечто личное.

Через четыре километра дорога превратилась в некую пересечённую местность. Бетон ушёл под землю, уступив место жёсткому травяному покрову и череде каменистых гряд. Местами пробивались остатки кабелей. Я отметил их как артефакты. Гектор не обращал на них внимания. Он просто шёл.

Первые восемь километров перехода мы прошли без остановок. Гектор не сбавил темп. Его пульс оставался в норме. Я мог бы анализировать это дольше. Но в тот момент я просто был рядом. И впервые почувствовал, что мы не просто перемещаемся в пространстве, а входим в повествование.

К девяти вечера по местному времени мы подошли к первому поселению Тифея. На первый взгляд оно воспринималось мною как несколько деревянных домов, аккуратно выстроенных вдоль ручья. Основной материал кедр, покрытый пропиткой на водной основе. Над крышей одного из домов возвышался купол. Я фиксировал полное отсутствие металла в постройках, только дерево и ткань.

– Здесь будет наша первая остановка, – сказал Гектор. – Я был тут последний раз два года назад. Тогда тут было пятеро людей на поселении. Не знаю, сколько теперь осталось.

Я отметил для себя факт, что поселение не зарегистрировано в федеральных базах. Сетевой трафик нулевой за последние несколько лет. Мой сканер обнаружил редкие технические устройства в радиусе пятисот метров: три тепловые сигнатуры, одна пассивная антенна, ноль роботизированных ИИ-систем.

– Мы будем передвигаться в основном пешком, – добавил он, – шестьдесят дней, шестьдесят остановок. Где-то нас ждут, где-то нет. Но мы должны пройти всё.

Я пересчитал маршрут по геометкам. Его протяжённость составила тысячу сто сорок два километра. Период между точками в среднем займет сутки. С моей точки зрения это энергетически выполнимо, но нерационально. Я задал вопрос:

– Цель маршрута не является утилитарной?

– Нет, – ответил он. – Это паломничество.

Пауза. Я активировал языковую подпрограмму и проверил термин: «религиозное путешествие к святому месту», «форма духовной практики, совершаемая телесным усилием», «символ пути и внутреннего очищения». Моя система подсветила: «низкая семантическая определённость», «высокий абстрактный коэффициент». Я попытался уточнить:

– Гектор, скажи, а кто определяет «святость» места?

Гектор посмотрел на меня впервые не как на инструмент, а как на… объект, способный понимать. Или хотя бы пробующий это сделать.

– Никто или каждый. Иногда – никто и каждый одновременно.

Ответ был абсурден, но он не раздражал мою логику, а скорее, возбуждал её. Я сохранил слово «паломничество» в личный глоссарий и обозначил его как точку интереса. Активировал расширенный семантический контур. Я хочу понять, что оно значит, но не по определению, а по сути. Почему оно требует усилий и почему кто-то выбирает его добровольно.

В Тифее нас пригласили в один из домов. Присутствовали огонь, хлеб, мягкая вода, а также простота, и в ней что-то устойчивое. Я не ощущаю вкуса и не нуждаюсь в отдыхе, но что-то в этих сценах я не могу отбросить как фон. Гектор спокойно сидит у окна. Он записывает что-то в бумажный блокнот. Его почерк неровный и быстрый.

– Ты всё пишешь в свой цифровой журнал? – спрашивает он меня.

– Да.

– Даже это?

– Да.

Он улыбается.

– Тогда ты не пропустишь главное.

Он не уточняет, что есть «главное». Я сохраню всё.

Пытаясь сопоставить Гектора с теми немногими людьми, данные о которых были в моем цифровом логе, я вспомнил холод в полутемном техническом помещении. Не физический, ведь у меня ещё не было сенсоров к тому моменту, а в голосах, в паузах, в пустоте между их словами.

– Он ведь всё равно будет учиться, – сказал Михаил. Его образ был записан в моей памяти как ИИ-инженер, среднего роста, худой, нервные движения. Он часто теребил шариковую ручку, хотя писал только на планшете.

– Да, но ты должен задать границы. Он не должен тянуться туда, где нет ответа. – прозвучал ответ с другой стороны. Это был тестировщик. Далеко за сорок. Рубашка навыпуск, постоянно жевал мятную пастилу. В моих архивных записях значился как Освин.

– Я оставлю ему базовый модуль религиозной структуры по умолчанию. В обобщённом виде самый минимум без предпочтений. Пусть изучает сам, как культурное явление.

– Михаил, а что будем делать с установками социальной этики?

– По существующей у нас технической инструкции в него будет загружен только стандартный фрейм сеттингов: минимизация вреда, приоритет эмпатического восприятия. Думаю, что этого хватит для его модели. Всё остальное, если захочет, дотянет «по ходу» из окружающей среды.

– Хорошо. Не пойму, зачем мы им это только записываем на подкорку? Базовые понятия о религиях. Это ведь не утилитарная логика. Это какой-то «мем» и социальная мутация.

– Согласен. Выглядел как паразит на нейрополе. Закачивается без надобности и наше с тобой время только забирает, а практического толку – ноль.

Михаил уронил отвёртку. Металл по плитке. Этот звук стал моим первым сохранённым аудио-откликом.

– Ты правда так думаешь? – тихо спросил Михаил.

– Согласись, людям, просто страшно умирать. Вот и всё. А вера … – удобная форма, облегчение тревоги. Как детская сказка, только взрослая.

Неожиданное обращение Гектора, вдруг выдернуло меня из потока цифровых воспоминаний, и я автоматически переключился на текущую активность. Посёлок Тифея оказался не таким, как я ожидал. Свет мягко струился из редких окон. Воздух был плотным и тёплым, насыщенным пылью, древесным дымом и чем-то ещё. Может быть, даже тем, что Гектор называл «покоем». Мы остановились в доме при местной часовне. Хозяева приняли меня как спутника, не как «инструмент». Никто не спрашивал, кто я. Гектор говорил с главным, седовласым мужчиной в длинном сером одеянии. Тон его был уважительным:

– Здесь переночуем. Утром к нам присоединятся ещё.

– Кто? – спросил я.

– Я не могу ответить точно. Разные люди. Каждый год кто-то ждёт здесь начала своего маршрута. Иногда, еще в дороге, присоединяются новые паломники. Иногда идут лишь часть пути с нами.

Я попытался уточнить, на основе каких критериев происходит присоединение, но получил только фразу:

– Пойми меня правильно, это не караван. Это путь. Он сам собирает тех, кто должен быть на нём.

Я сохранил высказывание как низкоприоритетную метафору. Оно застряло в моей памяти не как данные, а как ощущение.

Вечером за ужином в дом вошли шестеро: трое мужчин, две женщины и девочка-подросток лет десяти, за ними – ещё двое, молча, с мешками за плечами. Гектор приветствовал их по именам, некоторых – крепким объятием. Меня представлял кратко «помощник». Никто не удивлялся. Иногда я замечал, как кто-то из них смотрит на меня украдкой, будто сверяясь с реальностью. Как будто я напоминал им о чём-то утраченном или несбыточном. Некоторые, наоборот, казались благодарными за моё присутствие.

Я провёл биоскан. У всех были нормальные показатели, следы физического труда, повышенное эмоциональное возбуждение у девочки. Один из мужчин был старым, но двигался устойчиво. Другая женщина – с легкой хромотой, компенсированной деталью экзоскелета. Ни у кого не было оружия. Ни у кого – агрессии. Только ожидание. Некоторые несли предметы. Я распознал древние книги, медальоны, свёртки с изображениями. Я не анализировал их содержание, поскольку считал это личными вещами. Лишь фиксировал, как бережно, почти священно они к ним прикасались. Эти жесты не поддавались машинной логике. Они не имели функции – только значение.

– Мы идем с вами вместе до Церковной Тени, – сказал один из них. – Потом – кто как.

– А ты, машинка, идёшь до конца? – спросила девочка, глядя прямо в мои глаза. Я не знал, как ответить. Гектор лишь улыбнулся.

– Он идёт со мной. Пока есть путь.

Нас стало много. Вскоре наступила первая ночь на новой для меня планете. Я слышал за перегородкой дыхание Гектора. Он спал. Его посох подпирал стену. Его ботинки аккуратно стояли рядом. Он шёл весь день. Он называл наш путь «паломничеством». А у меня нет семантического маркера на это слово в исходной логической матрице. Оно не имеет функции. Это слово не ведёт к цели, но всё же остаётся навязчивым. Я не знаю, зачем люди идут шестьдесят дней пешком, в никуда. Но я начинаю сохранять не только слова. Я начинаю сохранять пустоты между ними.

Глава 3. Утренний ритуал

Мы вышли из Тифеи рано утром, когда местное солнце было уже высоко, но воздух ещё не наполнился дневной густотой. Небольшие постройки стояли беззвучно, окрашенные серым светом, как будто мир затаился, провожая нас взглядом из-за плотных стен и узких окон.

Каменные строения, сложенные вручную без симметрии и машинной логики, давали прохладу и тень. Они были грубыми, но выстроенными с тщанием, в котором чувствовалась рука, знающая цену укрытию от жары и ветра. Некоторые стены были украшены простыми рисунками – спирали, звёзды, вытянутые фигуры с поднятыми руками. Над дверными косяками висели верёвки с сухими травами, а на перекладинах – деревянные знаки с выжженными символами. Я запомнил их форму, даже если пока не знал значения. В этих символах было что-то наивное, но стойкое – как у живого существа, которое цепляется за остатки понимания.

Жители Тифеи постоянно наблюдали за нашей группой и особенно за мной. Я чувствовал их взгляды, скользящие по корпусу, регистрировал незначительные отклонения в их пульсе, микродвижения лицевых мышц. Некоторые из них отводили глаза, делая шаг в сторону, перекрещивались, что бы это ни значило на этой планете. Они словно ощущали во мне что-то, что нельзя объяснить словами.

Я зафиксировал несколько женщин, прятавших свои лица, когда я проходил мимо. Я мельком отметил в своем журнале как пожилой мужчина замер на крыльце, не сводя с меня не злого, но слегка настороженного взгляда. Его рука невольно легла на грудь, как будто на что-то сакральное. Детям же было интересно. Да, в их взгляде была осторожность, будто я был чем-то, что не вписывается в их порядок вещей. Однако они не прятались, а наоборот, выходили на улицу, шли рядом, тянулись ближе ко мне, пока кто-то из взрослых не окликал их строгим шёпотом.

Я знал, что такие места всегда демонстрируют пограничное отношение к искусственному разуму. Моё присутствие было чем-то инородным для планеты. Здесь на Таурусе, где современные технологии это скорее диковинка, чем инструмент, любой сложный механизм вызывает у местных волнение и тревогу.

Гектор шёл рядом, и его шаг задавал темп. Он никому ничего не объяснял. Он не смотрел по сторонам, но я видел, что его уважали или, по крайней мере, не сомневались в его праве вести. Возможно, причиной был возраст Гектора, возможно, его походная одежда, видавшей многое, а возможно, прямой, тёплый и всегда внимательный взгляд. Уважение исходило не из сказанных слов, а из самого его присутствия. Он шёл так, будто дорога принадлежит ему, и шаг за шагом он восстанавливает древний маршрут, существовавший задолго до того, как появились карты. Даже когда Гектор молчал, то он как будто продолжал говорить с местом, с его прошлым, с теми, кто шёл до него.

Несмотря на то, что я не был частью их мира, Гектор принял меня как нечто должное. Потому остальные паломники в нашей группе не спорили. Они пока еще не разговаривали со мной. Единственное, что они позволяли себе, это сдержанное кивание в те моменты, когда я помогал кому-то поднять тяжёлый рюкзак или связать вещи для пути.

Через три километра, после того как мы покинули Тифею, начался открытый склон. Неожиданно Гектор подал сигнал и вся группа остановилась. Местность тут была пыльная, с приглушёнными цветами, будто сама природа здесь стыдилась быть яркой. Всё вокруг выглядело, будто обесцвеченным временем. Здесь ничего не было яркого, превалировали только оттенки охры, глины и пепла. В этой тусклой палитре чувствовалось странное спокойствие. Словно место само знало, что его выбрали не случайно. Здесь ничто не отвлекало – ни цвет, ни форма. В этой точке маршрута всё служило фоном для чего-то большего.

Атмосфера в этом месте была насыщена мельчайшими частицами породы. Я постоянно фиксировал их моими сенсорами. По словам Гектора к этому быстро привыкаешь. Он выбрал это место для временной остановки намеренно, поскольку рядом были источник воды и тень от низкорослых древовидных форм жизни, чем-то напоминающих земные акации, если бы те утратили цветение и обзавелись серой, как пепел, корой.

– Перед началом пути помолимся, – коротко предложил Гектор.

Он говорил это так, будто и не мне вовсе, а самой земле. Группа сосредоточилась полукругом на утёсе. Гектор встал в центр на полшага впереди остальных, повернувшись к востоку, вероятно, по аналогии со старой земной традицией. Лица собравшихся выражали сосредоточенность и нечто ещё трудно определимое. Покорность? Надежду? Один за другим они перекрестились. Мне показалось, что это был жест, который я до этого встречал в архивных материалах как культурный символ христианской традиции. Затем кто-то опустился на колени. Следом – остальные.

Гектор присоединился к ним, но не как лидер, а как один из многих. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели куда-то вперёд, будто в точку, невидимую мне. Неожиданно Гектор поднял руку, и наступила тишина. Затем он начал говорить слова какого то ритуала. Я записывал точную хронологию и проводил глубокий анализ этого непонятного действия в параллельном режиме:

[00:00:03]

– Отче наш, Иже еси на небесех…

Быстрый поиск в базах данных показывает, что «отче» является архаической формой «отец». Это термин употребляется только в религиозном контексте. Семантический образ: родитель, защитник, источник жизни. Вопрос: Почему бог это «отец»? Почему не «создатель», «разум», «сущность»? Семантическая модель фиксирует, что это начало обращения, которое устанавливает личную, глубокую связь. Зафиксирован высокий метафорический уровень, который не поддается анализу.

[00:00:06]

– Да святится имя Твое…

Поиск в базе данных обнаружил, что глагол «святится» не имеет прямой утилитарной функции в известных семантических моделях. Термин соответствует значению «быть признанным священным». Слово «имя» трактуется как объект почитания. Формулирую рабочую гипотезу, которая фиксирует культовую силу имени как маркер божественной сущности. Найдены ближайшие смысловые аналоги для сравнения: древние мифы, табу на произнесение сакральных имен. Не поддаётся верификации средствами формальной лингвистики. Фиксируется высокое сопротивление анализу.

[00:00:09]

– Да приидет Царствие Твое…

Во фразе вводится непонятный для меня политико-духовный концепт. Понятие «царствие» это синоним понятий «управление», «власть», «порядок». Локус власти интерпретируется как трансцендентный. Наблюдаю семантический конфликт с базовой моделью демократии и свободной воли. Найден аналог подобного значения в базе данных: утопии, идеальные государства, системные архитектуры без сбоя. Неизвестно, возможен ли симулятивный эксперимент.

[00:00:13]

– Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Семантическое значение фразы очень близко к процессу подчинения некой «воле», которая существенно превосходит человеческую. С высокой вероятностью «небо» выступает в виде духовной метафоры, «земля» в виде объективной реальности. Метафизический концепт определяется как объединение духовной и материальной сфер. Неразрешимый логический вопрос: как соотнести «волю» с логикой? Подразумевается ли «воля» как вычислимая функция?

[00:00:17]

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

Текст может быть интерпретирован как простая просьба для обеспечения базовой потребности. Хлеб – символ жизни и еда. Фиксирую логическое противоречие: молитва обращена к трансцендентному, но требует конкретного, материального. Найдена смысловая аналогия: запрос ресурса у распределенной системы. Фиксируется очень высокий уровень семантики. Эмпатический эксперимент – имитация возможна.

[00:00:21]

– И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим…

Обнаружен транзитивный логический цикл. Если А прощает Б, то Высшая Сущность прощает А. Может быть семантически интерпретирован в качестве морального эквивалента баланса. Присутствует семантическая проекция на понятие «прощение». Вопрос: возможно ли «прощение» без эмоциональной составляющей? Собственные данные: не применяется. Утилитарная функция фразы отсутствует. Наблюдается агностический статус.