Цыганская верность

Она приняла.

Через две недели он привез пряников и красивую шерстяную юбку. И снова убедил взять все это от чистого сердца.

И так все чаще он стал приезжать, и каждый раз первым делом заходил к учительнице.

Соседи понимали его намерения и шушукались. Устинья тоже намеками показывала Елене, что это все не просто так.

Учительница отнекивалась, но внутри соглашалась. И от этого внимания ей становилось тепло на душе.

Наступила весна. И Николай пропал.

Сначала две недели его не было, потом месяц.

Сердце сжималось от тоски по нему.

– Растопил мою душу и исчез, – утирала тайком слезу, но на людях виду не подавала.

Потом решила, что игра кончилась и все подарки только и были знаком благодарности за спасение. На том и успокоилась.

А однажды утром проснулась от коровьего рева под окнами.

– Что это? – открыла глаза и подскочила к окну.

Устинья тоже только проснулась и протирала глаза:

– Не знаю что и сказать. Вроде у Сорочинских другая корова. А это тогда чья к нам пришла?

Обе быстро накинули плащи и вышли в огород. Пестрая корова стояла привязанная к крыльцу и просила поесть.

– Хм, кто тебя сюда привязал? – подошла к животному Елена и погладила по широкой морде.

– У вас молока и масла не было, а я люблю пшенную кашу с молоком, – раздался за спиной знакомый голос.

Николай сидел на заваленке у забора и ждал когда женщины выйдут и увидят его сюрприз.

В груди учительницы защебетали ласточки: он не бросил, он вернулся.

Она оглянулась и в глазах ее он прочел: люблю!

Встал, подошел к ней и нагнулся шепнуть ей на ухо:

– Я скучал по тебе.

Она смутилась и опустила голову, но на ее лице он прочел довольную улыбку.

Устинья кинулась подыскивать место для Буренки, а Елена отвела гостя в дом и напоила чаем.

– Я думала вы больше сюда не вернетесь, – осмелилась намекнуть на ее переживания.

– Было много дел. И еще я искал вам подходящий подарок, но не нашел ничего лучше коровы.

– И это очень кстати. Теперь вы всегда можете есть вашу любимую кашу с маслом и молоком.

Николай взял ее руку и прижал к груди:

– А еще я хотел спросить: выйдешь ли ты за меня?

Она заглянула в его горящие глаза и не нашла в них насмешки.

– Ты серьезно?

– Настолько, насколько это возможно. Ты будешь моей женой?

Она согласилась.

На следующий месяц они обвенчались и на празднике, который устроили в честь свадьбы, Николай пригласил Елену на вальс. Она приняла его приглашение.

После танцев к жениху подошел Алексей и подмигнул:

– Теперь тулупчик за мной. Ты выиграл.

Цыганская верность

1

– Федор Сергеевич, вам письмо от племянника, – передал посыльный слегка испачканный конверт, на котором стояла московская марка и адрес, выведенный небрежно рукой племянника.

– Спасибо, почтенный, – мужчина взял письмо и поднес к носу: пахло табаком. – Хм, Арсений так и не бросил курить.

Отпустил посыльного и, опираясь на трость, сильно прихрамывая, пошел на веранду. Опустился в гамак, заваленный подушками, и приказал горничной Лизе подать ему чая с брусничным листом.

Июнь только начался и военные учения должны были быть в самом разгаре, но почему-то племянник прислал письмо – крайне редкое явление.

Ещё долго старый помещик не осмеливался распечатать конверт, чувствовал, что новости его не порадуют.

Наконец Лиза опустила на деревянный круглый стол фарфоровый чайник с двумя чашками, потому что знала: Федор Сергеевич всегда просил составить ему компанию.

Ещё пару лет назад он был более общительным и к нему заезжали нередко друзья-соседи поболтать, выкурить отменных сигар, привезенных аж из Северной столицы. А как только подагра прихватила, сразу вытолкала друзей на дальние рубежи. И остался граф Бороздин куковать один на один с болезнью. Только Лиза его и утешала. Говаривали, что они даже были любовниками, но доказательств не находили, а сама горничная не отрицала, но и не признавала.

Так и жили втроём в большом доме: граф, служанка и его подагра. Остальные слуги лишь приходили по делам, а жили каждый в своих избах.

Имение Берестенево не было слишком огромным, но и маленьким его сложно было назвать. Граф давно перепись не проводил, но подразумевал вместе с детьми и стариками душ 400-500. По своей немощности вел хозяйство небрежно, больше полагаясь на управляющего Петра, сына районного купца, что завозил сигареты и разные безделушки в подарок Лизе от лица графа. Горничная смущалась, но охотно принимала всякие шали, бусы, сарафаны. Детей у Бороздина не было. Жениться тоже не сложилось. А когда неожиданно младшая сестра с мужем, путешествуя по Волге, затонули на пароме, взялся воспитывать племянника. Так и повелось, что либо барышни велели сослать мальчонку в закрытую кадетскую школу, либо сама барышня не очень-то и нравилась Федору – так и остался бобылем.

Но мысль о военном воспитании Бороздину приглянулась и мальчик отправился в Москву. А годами позже появилась в услужении и Лиза. С ее приходом последняя мысль о женитьбе улетучилась и не будь она крепостной, наверняка бы он и узаконил с ней свои отношения.

Проходили годы. Арсений рос, но вместе с ним росли и его претензии к муштре и системе беспрекословного повиновения. Он с детства был упрямым и задумчивым. Задавал не по годам какие-то умные, философские вопросы, на которые родители не находили ответа и бранили его, угрожая наказать в иной раз, если это повторится. Донимал он и дядю Федора, но тот лишь лаконично мотал головой, делая вид, что размышляет, а потом засыпал. И мальчик оставался без ответов. Обратился как-то с непотребным вопросом к дьякону:

– А правда, что Христос был обычным человеком? Тогда почему мы все должны ему кланяться? Он чужеземец и имя у него не русское. Он, небось, даже говорить по-русски не мог. Как же он тогда наши просьбы и молитвы услышать может и понять?

На что дьякон озлобился и пожаловался батюшке, а тот родителям пацана. Отец похлопал сына по плечам и показал кулак перед носом: вот что бывает с теми, кто говорит несуразицу.

Маленький Арсений обиделся, но понял, что окружение его все равно не поймет, и замкнулся. А когда родителей не стало и его позвали в церковь на панихиду, наотрез отказался:

– Какой смысл теперь просить Иисуса, когда он меня не услышал и не понял тогда, когда я просил, чтобы мои родители побыстрее вернулись целыми и здоровыми. А теперь их и вовсе нет, и никогда они не вернутся. А молиться никому я больше не буду.

Поп обещал его проклясть и никогда больше не допускать до церкви, но сочувствующие тётушки помещицы пожалели сироту и убедили рассерженного батюшку простить неразумного отрока.

На том и порешили. Но с тех пор Арсений в храмы не ходил, крестов нательных не носил и когда надо было давать присягу, отказался целовать огромный крест метрополита:

– Я готов отстаивать честь мундира, нашего государя и народа, но этой бесчувственной железяке я ничего обещать не собираюсь.

И мог бы снова разразиться скандал, но питающий к парню симпатию генерал, потерявший от кори собственного сына, сжалился и утихомир пожар. Метрополит получил щедрый подарок – на том и успокоился.

Арсению нравилась большая физическая нагрузка, многомилевые пробежки, строгий мундир в обтяжку, который ещё больше придавал гордости и уверенности его и без того статному телу. Но вот подчиняться он как не терпел, так и не пересилил себя.

И в самый разгар военных учений, когда самым отличившимся начисляли повышение, он умудрился огрызнуться на поручика и тот ударил парня по щеке. Арсений ответил тем же. После чего их разняли и дело дошло до вызова на дуэль, но поручика перевели в Ярославль, а Арсений загремел в карцер на 15 дней, откуда и написал письмо дяде, что военная карьера закончена и он не намерен больше терпеть унижений.

К брусничному чаю Лиза принесла и пирог с полевыми опятами. Села напротив, предварительно поправив подушки за спиной помещика.

– Душенька, – обратился он к ней. – Будь любезна, прочитай что там написано. Сам я не решаюсь. Душа изныла по этому неблагодарному. И чего ему нормально, как всем, не живётся? – и при этих словах издал долговатый стон, откинулся назад, закрыв глаза.

Лиза кивнула и распечатала конверт. Федор Сергеевич когда-то научил ее читать и писать, а потом диктовал ей письма и указания. Так она вдвойне стала ему незаменимой опорой.

"Дорогой дядюшка, – начиналось письмо. – Шлю тебе мое почтение. Спешу обрадовать, что вскоре я не просто тебя навещу, но и насовсем перееду в Берестенево. Служба моя мне наскучила. Себя в ней я не нашел. Кроме казарм и муштры не вижу смысла и далее бездумно присмыкаться. Пользы от этого ни себе, ни государству я не вижу. И потому подал прошение отчислить меня и лишить звания унтер-офицера. Признаюсь, ссору с неким поручиком устроил не я, но вынужден отсидеть две недели в карцере. После чего предстану перед комиссией, где с меня сдерут погоны. Но ничего позорного сам я в этом не вижу. Важнее в собственных глазах оставаться человеком и служить не чинам, а обществу.

На том раскланиваюсь и крепко целую тебя в твою седую макушку. Любящий тебя Арсений."

Лиза прекратила чтение и всхлипнула. Граф раздул ноздри и нервно хлопнул себя по бедру:

– Вот ведь непутёвый. И свою жизнь сломал, и мою репутацию попортил. С каким трудом я его устроил в кадетское училище, а он… Неблагодарный! А ты чего хнычешь? Ты его видела лишь пару раз в его отпускные.

Лиза промямлила:

– Да я так, Федор Сергеевич, за вас переживаю.

– Ай, дурья твоя башка, – опёрся на палку, пытаясь подняться. Лиза подоспела помочь. – Допивай чай и иди готовь комнату этому бездарю.

Горевал ли граф о том, что не вышло из племянника героя их времени или главного генерала, но уже через час он снова на веранде с горничной допивал брусничный чай, расхваливая ее грибной пирог.

2

Август подходил к концу и только тогда Арсений показался на пороге родного дома. Дядя как всегда распивал чай с горничной, нахваливал ее пирог с капустой и давал распоряжение бородатому дядьке в лаптях затарить все бочки солёными грибами.

– Да где ж мы вам столько груздей наберём, батюшка наш Федор Сергеевич, – покрякивал от стона бородатый. – Неурожай в этом году. Может в сентябре будут. Если нет, так опят насолим и насушим. Вон сколько гнилья по лесу навалено.

– А ещё зеленушки в октябре из-под снега можно нагребсти, – засмеялся Арсений и кинулся к дяде обниматься.

Лиза радостно всплеснула руками и слезы засветились у переносицы:

– Господи Святы, дождались!

После расцеловываний и тесных объятий помещик не выдержал и, держа племянника за плечи, исподлобья спросил:

– А почему так долго? Мы тебя в конце июня ждали.

Арсений сморщился, не желая распространяться, что после выхода из-под кнута военной муштры, не мог с собой совладать и пошел накопленные деньги сорить по кабакам и притонам. Даже почти влюбился в белокурую Нинель, да она сбежала с неким поручиком. Так что, нагулявшись по ромам и юбкам, понял, что пора уже и к дяде, помочь по хозяйству и остепениться.

– Останься ещё, – ласковые голоса раздавались то в левое, то в правое ухо, оставляя следы помады на его крахмальных сорочках.

– Да чего тебе в глуши делать? – уверяли новые приятели. – Молодость в лесах да полях проводить. Дядя ж есть, он за имением и присмотрит.

Но Лиза давно уже тайно известила Арсения о плохом здоровье графа. И парень осознавал, что ему вскоре самому предстоит управлять имением, а начинать придется с полного нуля. И только дядя может ввести его в курс дела и дать ценные наставления. Потому и кутежа хватило лишь на пару месяцев.

Распрощавшись с Москвой и ее вертепами, он накупил домой подарков и двинулся в путь, не представляя что ждёт его дома. А вдруг и правда наскучит деревенская жизнь?!

Поняв, что молодость есть молодость и ее тянет на всякого рода причуды, Бороздин не стал допрашивать племянника и проводил его в комнату.

– Надеюсь, ты ещё не все стены родного дома позабыл.

Парень остановился перед портретом родителей и вздохнул:

– А их я совсем не помню. Мне тогда 8 было, а лица стёрлись. Только силуэты неопределенные. Как жаль, что жизнь и память так недолговечны.

Дядя тоже вздохнул, но не ответил.

После обеда Федор Сергеевич приказал запряч повозку и поехал показывать Арсению окрестности.

И впервые за долгие годы парень почувствовал настоящее раздолье и перестал переживать, что будет скучать по Москве.

– Наконец-то я дома, – привстал он и расправил руки. – Здравствуй, родина!

Граф прослезился. Проживая тут большую часть жизни, он сам впервые осознал каким чудом владел.

– Да, сынок, это наше богатство и мы за него в ответе.

Вернувшись домой, Арсений кинулся к бюро и накидал несколько заметок с планами преобразования родной деревни.

На следующий день, едва занялся рассвет, молодой барин вскочил, накинул на рубашку жилет, приказал оседлать коня и поехал по окрестностям.

На холме высилась посеревшая от времени церковь. Купола облезли и казались красными от ржавчины.

– Ну и пусть себе сгниет, – сплюнул в сердцах, даже не понимая за что злится.

Поехал дальше. Объехав все окрестные дома и амбары, с удивлением обнаружил, что там нет ни одной аптеки и ни одной школьной вывески.

– Как же так? – удивился он. – Я-то надеялся, что дух просвещения и сюда шагнул. А тут полный мрак. Что ж, пора поменять здешние устои. Я всё исправлю. Не зря же я вернулся.

И с этими мыслями он отправился домой переговорить с дядей о новых замыслах.

Граф, выслушав племянника, лишь махнул рукой: делай как знаешь.

И первым делом Арсений приказал освободить от лишнего хлама один из амбаров, поставить туда столы с лавками и табуретами, и повесить доску.

Крестьяне шушукались, но указ исполняли.

На третий день молодой помещик сам красивыми яркими буквами вывел "Школа Берестенево". Наказал приказчику обойти все дома и созвать всех желающих любого возраста учиться грамоте.

В субботу Арсений приказал напечь пирожков для учеников в честь открытия школы.

Толпа медленно, но с любопытством собиралась. Те, кто постарше, подталкивали вперёд младших. Младшие стеснительно хихикали и щипались.

Наконец приказчик скомандовал занять места и указал на барина.

– Арсений Петрович теперь будет каждую субботу обучать вас читать и писать. Вы сможете заказывать себе газеты и на рынке вас перестанут обманывать.

Пришедшие довольно загигикали и закивали.

Барин оглядел всех присутствующих и раздал перья, чернила и бумагу.

Кто-то из детей умудрился вымазать соседу щеки этими чернилами.

И Арсений начал выводить на доске буквы. Озвучивал их и просил вторить за ним.

Но уже через четверть часа заметил, что не привыкшие к обучению, люди теряли фокус внимания. И он приказал раздать им пирожки. Особенно обрадовалась детвора.

Внимание снова вернулось, но на час все равно не хватило. Учитель поблагодарил всех и задал задание выучить все 10 букв и научиться их узнавать по памяти к следующей субботе.

Начали шумно расходится. На последнем ряду сидела смешная курносая девушка с ярко-голубыми глазами. Казалось, она и не собирается уходить.

– А ты почему ещё тут? – обратился к ней Арсений.

Она засмущалась и покраснела:

– Ну я это… учиться хочу.

– Хм, – улыбнулся довольно помещик. – Тогда обязательно приходи в следующий раз.

– А сегодня ещё нельзя никак? – в голосе девушки сквозили нотки нетерпения.

И это победило.

– Ладно. Садись ближе, чтобы я тебе не кричал.

Крестьянка не заставила себя долго ждать.

– Как тебя зовут?

– Акулина.

– Красивое имя. А фамилия?

– Праскурина, – глаза девушки прямо засветились от радости, что барин столько внимания уделил ей одной. – А папа мой Афанасий Праскурин, лапотник.

– Хм, лапотник? – удивился Арсений. – Разве до сих пор тут лапти носят?

– Конечно, летом удобно очень и не жарко в них, – и выставила вперёд тонкую ножку, обутую в уже потемневший, но ещё новый башмачок из бересты. – Вот, смотрите.

Арсений с удивлением поглядел на это творение и продолжил:

– Ну что ж, это замечательно. Скажи ему, пусть для меня тоже сделает парочку дома носить.

– Конечно, барин, обязательно! – почти подпрыгнула на лавке.

И они продолжили изучать алфавит, а потом учитель научил ее писать имя Акулина.

На следующий раз девушка снова осталась после всех и показала как кривыми буквами, но без ошибок написала Арсений Петрович. Это ему польстило и он угостил Акулину леденцом, которые любил и постоянно носил несколько в карманах сюртука.

Афанасий Праскурин по просьбе дочери смастерил барину лапти и ещё украсил их кожаным ремешком. Глядя на племянника, и дядя попросил похожие, но большего размера, чтобы шерстяные носки влезали.

Акулина скакала радостная домой с леденцом во рту и перед глазами стоял образ доброго и умного барина, да ещё такого красивого и заботливого. Со стороны, заметившие ее, начали догадываться, что девушка влюбилась. Так оно и случилось. Но могла ли она рассчитывать на взаимные чувства такого человека? Вряд ли эти тревожные мысли посещали юную голову, мало знающую о жизни.

3

Прошел месяц. Народ стал редеть. Не помогали ни пирожки, ни увещевания, что их никто уже не обманет. Народ ленился, мужики предпочитали бражничать, бабы хлопотали по хозяйству. А дети – дети больше баловались, не особо видя в правописании развлечение.

Арсению начинало это наскучивать. Дело словно не продвигалось. И лишь Акулина старалась изо всех сил. Только она его и радовала. Отдельно с ней начал он не только письменность, но и арифметику. В благодарность за это она приносила ему домой корзинами отборные яблоки и боровики.

Как-то дядя Федор не выдержал и прямо сказал племяннику:

– Да, сынок, девушка души в тебе не чаит. Глаза так и светятся при виде тебя.

– Она просто любит учиться.

– Или любит учителя, – хихикнула Лиза.

Арсений насупился, но задумался. Вскоре и сам это понял и поэтому стал держаться с ней суховато, чтобы не разжигать и далее в ней надежд.

– Жалко девушку… – думал он, но ему нравилась ее напористость в учебе. – Ей бы и дальше продолжить учиться, но она ведь крепостная…

И, уже зная примерно время ее прихода с корзинами, стал избегать встречи.

Однажды, следуя за гончей задами, Арсений по петляющим тропинкам вышел к развилке дорог, где размещался большой базар неподалеку от городка Калынь. Народ гудел, привезя со всей округи все, что только можно было продать.

Трое мальчишек пронеслись мимо, толкнув парня, с криками:

– Цыгане приехали! Бежим смотреть на медведя!

– Медведя, – вторил Арсений и последовал за детворой.

Цыгане разбили лагерь позади рынка. Женщины постарше развешивали сушить белье. Парни с пышными шевелюрами точили ножи и чистили дула пистолетов. Толпа уже сбивалась посмотреть на меткую стрельбу вслепую и метание ножей.

Арсений видел подобное давно в детстве, когда гулял с нянькой. И его это сильно впечатлило, а потом все отрочество и юность прошли в закрытых казармах. И парень содрогнулся от ощущения настоящей свободы. Свободы ходить куда и когда хочешь.

Солнце клонилось к закату, окрашивая выжженную от засухи поляну багровым светом, как пышный бархат цыганской шали. Над кручами за городом, где полынь пахла горечью и свобода витала в сухом воздухе, распластался шумный, пёстрый табор. Казалось, сама Русь в лице этих странников взглянула на обывательский городок с дерзкой ухмылкой, с песней, с искрами костров и громким смехом вольных душ.

У самой опушки раскинулись шатры, кибитки, крытые пёстрыми коврами, а рядом распряженные кони ржали и били копытом, раздувая ноздри. А у костра посередине, в пятнистом отблеске огня, в развороченной толпе – зрелище. Высокий, с проседью в чёрных вихрастых волосах, метатель ножей с холодным блеском в глазах бросал лезвия одно за другим в круглую деревянную мишень, на которой, не дрогнув, стояла тоненькая девушка с чёрными, как ночь, глазами. Металл свистел, шептал о смерти, но впивался в дерево, не задевая и край её расписной кофты.

Чуть в стороне медведь на цепи, с бубном на шее, поднимался на задние лапы, и косматый хозяин бил в свой бубен, крича сиплым голосом:

– Гляди, барин! Миша пляшет лучше всех ваших балетных!

Но главным волшебством был не танец зверя и не игра стали – нет, в самой сердцевине табора сидела старая цыганка, с лицом, покрытым морщинами, как карта судьбы, с потускневшими, но всё ещё пронзительными глазами. Она держала ладонь молодой крестьянки и шептала:

– Долгая дорога ждёт тебя… Встанешь на распутье, и оба пути – плач. Но за слезами, девонька, свет есть…

Рядом, на расстеленной на столике белой скатерти, молодая гадалка – гибкая, как ива, яркая, как васильки в поле – раскладывала карты. К ней тянулись и купцы, и солдаты, и бабы с базара. Она не говорила – словно распевала, и каждое слово её, будто чарка вина, дурманило, затягивало в сказку.

И стоял над этим всем гул табора, запах дыма, смех, цыганская песня, резкая и вольная, как ветер в просторах.

Всё жило, кипело, пылало, как сердце, жаждущее любви, боли и свободы.

У самого входа в табор, где в траве блестели случайные монеты и горлышки битых бутылок, раскинул свой ковер старый Сандро – продавец амулетов, талисманов и цыганского волшебства. Он сидел, подогнув под себя ноги, с лицом, загорелым до медного блеска, и пальцами, унизанными кольцами, будто медная яшма ожила и шевелилась сама.

На скатерти перед ним был разложен целый мир мелких чудес: крохотные подковки, скрученные из старых гвоздей и покрытые черной смолой; узелки с травами, от сглаза и ревности; лоскутки с зашитыми в них куриными косточками; кулоны из стекла, что при свете солнца светились будто волшебные камни. Каждый предмет – с историей. И Сандро рассказывал их с ленцой, с прищуром, будто не просто продавал, а выбирал, достоин ли покупатель услышать судьбу, вшитую в кусочек железа или медной проволоки.

– Вот это, гляди, баба, подкова счастливая. Нашли её на перекрёстке ночью, где дорогу ведьма перешла. С той поры ни у кого, кто носил её в узелке, ни скота не пало, ни детей не болело.

А вот этот глаз – от лихого взгляда. Цыганский мальчонка родился с таким родимым пятном, помер младенцем, но глаз его застекленел и силу свою оставил. Теперь носи – ни зависти, ни клеветы не пристанет.

Купцы, добродушно посмеиваясь, всё равно кивали, отдавая мелочь – да и не мелочь, кто знал, где правда, где вымысел.

Бабы из деревни, крестясь украдкой, брали амулеты «на ребёнка», «на мужика, чтоб домой шёл», «от тоски». Даже городской чиновник, при погонах, брови сдвинул, но всё-таки сунул в карман «камешек на удачу».

– А это что? – спрашивал молодой парнишка, тыча пальцем в обугленную кость на шёлковой нитке.

– Это – от смерти. Спасёт раз. Второй не обещаю, – отвечал Сандро и загадочно усмехался, показывая белые зубы.

Всё здесь было сказкой, и всё могло быть правдой. В таборе ценилась не вещь – слово, что шло с ней, и взгляд, которым цыган продавал не амулет, а мечту.

Купчиха Марфа Семёновна появилась на площади, как буря: тяжёлая, надушенная, с румяными щеками и грозным прищуром. В руке – замотанное в кружево серебряное кольцо в виде змеи с двумя алыми камушками-глазами. Подошла к ковру Сандро, да не поздоровалась, а швырнула кольцо прямо ему под ноги:

– Вот! Слово твоё было – «никогда, купчиха, не пойдёт твой Кузьма налево». А я вчера, сволочь, застала с кухаркой, да ещё и в моём новом чепце! Так что ты мне скажешь теперь – оно что, не сработало? Или ты дуришь нас тут всех?

Сандро не шелохнулся. Только провёл рукой по усищам, поднял кольцо, покрутил его в пальцах, как живую, затаившуюся змею. Вокруг уже собрались зрители – мужички, девки, дети, даже местный жандарм притормозил, чтобы послушать.

– Ой, Марфа Семёновна… – сказал он, будто сочувствующе. – А ведь я тебе не лгал. Кольцо – сильное. Только ты его не носила, верно? А прятала в ларец с бантами?

– Да-а, в ларце и держала! На шее такую змею таскать – чего доброго, начнут шептаться! – буркнула купчиха, уже сбитая с толку.

– Вот и дыра вышла. Кольцо силу даёт, но ты ж змее доверие не отдала, как же она должна была тебя защитить? Ты ее – в темноту, а она тебе – что могла. И всё ж, заметь, застала ты Кузьму сама, вовремя. Не с молодкой, а с кухаркой, которая от страха сбежала! Разве не знак? Разве не милость?

Марфа Семёновна притихла. Змейку он уже вложил ей обратно в руку, глядя ласково:

– Теперь носи. Пусть змея рядом будет, чтоб муж знал – рядом яд. И тогда не осмелится больше.