Кинжал для поэта-декадента

– Аркадий, – Воронов опустился на венский стул напротив, не снимая пальто и не спрашивая разрешения.

Звонский поперхнулся, закашлялся, но, увидев сыщика, мгновенно расплылся в широкой, приторной улыбке.

– Родион Ильич! Какая встреча! Глазам не верю! – он вытер жирные губы салфеткой. – Неужто сама судьба привела вас к моему скромному столу? Город гудит, Родион Ильич! Говорят, вы были в «Собаке» сегодня ночью? Видели всё своими глазами? Это же бомба! Убийство премьера декаданса! Если дадите мне эксклюзив – клянусь, завтра ваш портрет будет на первой полосе!

– Эксклюзива не будет, – холодно отрезал Воронов, жестом подзывая полового. – Кофе. Черный. И воды.

Он повернулся к журналисту, который сразу сник, поняв, что бесплатной сенсации не обломится.

– Зато у меня есть загадка, Аркадий. И я плачу за отгадку звонкой монетой.

Глаза репортера алчно блеснули. Деньги он любил почти так же сильно, как чужие беды.

– Я весь внимание, – он отодвинул тарелку. – Загадки – мой профиль. Особенно если они касаются покойного Рыльского. Царствие ему небесное, конечно, но, между нами говоря, сволочь он был порядочная. Высокомерная сволочь.

Воронов достал блокнот, куда по памяти, еще утром, записал роковые строки.

– Рыльский прочел это за минуту до смерти. Это было его прощание. Мне нужно знать, о ком это. Не в общем философском смысле, Аркадий, а конкретно. Имена, явки, грязное белье. Я знаю, что ты ведешь досье на всю эту богемную тусовку.

Звонский взял блокнот. Его бегающий взгляд заскользил по строчкам. Сначала он хмыкнул. Потом удивленно поднял брови. А в конце – тихо, гадко присвистнул.

– Ого! – протянул он. – Да Кеша решил перед смертью не исповедоваться, а нагадить всем в душу напоследок. Это же не стихи, Родион Ильич. Это фельетон. Пасквиль в рифму. Он же их всех раздел догола!

– Поясни, – потребовал Воронов.

– Смотрите, – журналист ткнул пальцем с обгрызенным ногтем в первую строфу. – «Любовь – гниет в дешевой раме». Это он про Лили Соколову, к гадалке не ходи. Но дело не только в том, что он её бросил и растоптал. Тут намёк потоньше и погрязнее.

Звонский понизил голос и наклонился через стол, обдавая Воронова запахом лука и табака.

– Вся богема знает, но молчит: до встречи с Рыльским, лет пять назад, юная Лили позировала для открыток… скажем так, фривольного содержания. «Ню». В пеньюарах, с веерами, на шкурах. Эти карточки продавались в дешевых лавках на Садовой. В дешевых рамах. Рыльский вытащил её из этой грязи, отмыл, сделал актрисой, музой… А этими строками он публично напомнил ей и всем вокруг, кем она была. Он сказал: «Ты не актриса, ты – девка с открытки». Это удар ниже пояса. За такое женщины не просто плачут. За такое они готовы убить, чтобы сохранить лицо.

Воронов медленно кивнул. Это объясняло многое. Истерика Соколовой была вызвана не просто ревностью. Это был страх позора. Страх снова оказаться в той грязи, из которой она с таким трудом выбралась.

– Дальше, – коротко бросил он.

– «Дружба – верный пес, повешенный друзьями», – прочитал Звонский и снова хихикнул. – Ну, это камень в огород нашего высоколобого Льва Гурского. Тут история еще смешнее. Гурский ведь строит из себя мэтра, эстета, хранителя традиций Пушкина. Нос дерет так, что люстру задевает. А лет семь назад, когда он был нищ как церковная крыса и голодал, он написал… как бы это деликатнее… серию бульварных романов.

– Романов? – удивился Воронов.

– Ну да! Дешевое чтиво в мягких обложках. «Похождения сыщика-любовника», «Кровавая графиня»… Чушь несусветная, для кухарок и извозчиков. Писал под псевдонимом, разумеется. Стыдился страшно. Рыльский, видимо, раскопал доказательства. Может, черновик нашел или письмо издателя. Представьте: серьезный критик «Аполлона» – автор бульварщины! Это конец репутации. Его засмеют. Его выгонят из всех салонов. Рыльский держал его на крючке.

Воронов нахмурился. Шантаж. Рыльский наслаждался властью над другом-врагом. Рукопись, которую искал убийца, могла содержать не просто стихи, а то самое доказательство авторства.

– А что насчет «сорванной вуали»? – спросил сыщик. – «Я с мясом рву вуаль!».

– О, это самое интересное! – Звонский аж заерзал на стуле от удовольствия. – Княгиня Трубецкая. Наша «черная вдова». Она же помешана на спиритизме, на общении с духами. Рыльский был её главным медиумом. Но ходят упорные слухи, Родион Ильич, что там дело не только в столоверчении.

– В чем же?

– В молодости. Княгиня панически боится стареть. Говорят, она готова отдать половину состояния за чудо. И Рыльский, кажется, пообещал ей это чудо. Какой-то «Великий Эксперимент», алхимия, эликсир Клеопатры… черт их разберет. Суммы там крутятся – нам с вами и не снилось.

Журналист сделал многозначительную паузу.

– Если он собирался «сорвать вуаль» – значит, хотел объявить во всеуслышание, что всё это было аферой. Что он просто водил её за нос. Представьте положение княгини! Старая, глупая женщина, которую обобрал молодой жиголо, прикрываясь магией. Родственники тут же упекли бы её в сумасшедший дом и наложили опеку на имущество. Для неё это не просто позор. Это конец жизни.

Звонский откинулся на спинку стула, довольный произведенным эффектом.

– В общем, покойничек ваш был тем еще фруктом. Он собрал вокруг себя людей, у каждого из которых в шкафу по скелету, и в ту ночь решил открыть все двери разом. Зачем? Не знаю. Может, с ума сошел от абсента. А может, просто ему стало скучно быть богом, и он решил стать дьяволом.

– Спасибо, Аркадий, – Воронов положил на стол серебряный рубль. Монета звякнула о блюдце. – Ты, как всегда, знаешь больше, чем вся полиция вместе взятая.

– Работа такая – в чужом белье копаться, – философски заметил Звонский, накрывая монету ладонью. – Кстати… есть еще одна деталь. Не про стихи, а про дела. Бесплатно, по старой дружбе.

– Ну?

– Рыльского в последнее время видели в странной компании. Был такой художник, Семен Грачёв. Личность мутная. То ли гений, то ли сумасшедший. Живет как бирюк, рисует каких-то демонов, но главное не это. Говорят, он помешан на оккультизме и химии. Варит какие-то зелья, ищет философский камень.

– И что их связывало?

– Деньги княгини, я полагаю, – подмигнул Звонский. – Рыльский был лицом «проекта», а Грачёв – его руками. Эстет во фраке и безумный алхимик в грязной блузе. Странная парочка. Но если Рыльский решил кинуть всех, то Грачёв мог пострадать первым. Фанатики не прощают, когда предают их веру.

Воронов встал. Грачёв. Это имя он слышал от Пронина, но в суматохе ночи не придал ему значения. Теперь пазл начал обретать форму.

Рыльский шантажировал любовницу прошлым, друга – постыдным заработком, покровительницу – аферой с вечной молодостью. А параллельно использовал безумного художника для создания иллюзии чуда.

Он не просто искал смерти. Он старательно, с упорством маньяка, рассылал приглашения на собственные похороны всем, кого знал.

– Еще раз спасибо, – бросил сыщик и направился к выходу.

Шум кафе «Доминик» остался позади. Воронов вышел на Невский проспект. Холодный ветер ударил в лицо, но этот холод был чище, чем та грязь, которую только что вывалил на него журналист.

Теперь он понимал природу исчезнувшей рукописи. Это были не просто стихи. Это был список грехов. Компромат, облеченный в рифму. И кто-то в том подвале решился на убийство не из-за «высокой трагедии», о которой говорил Гурский, и не из-за «разбитого сердца», как плакала Лили. А из-за банального, животного страха быть разоблаченным и уничтоженным.

Список подозреваемых обрел плоть и кровь. И теперь в нем появилось новое, загадочное имя – Грачёв. Художник-мистик, чья роль в этой драме была пока скрыта в тумане химических испарений.

Воронов поднял воротник. Ему предстояло спуститься с небес поэзии в подполье оккультизма. И он подозревал, что там будет пахнуть не ладаном, а серой.

Глава 7. Черная метка

Сведения, полученные от пронырливого журналиста Звонского, жгли карман, требуя немедленной проверки. Ниточка вела в мир, где торговали не новостями, а прошлым – в Апраксин переулок, в лавку старого антиквара Исаака Берга. Именно там, по слухам, Рыльский и его загадочный друг-художник закупали реквизит для своих мистических сеансов.

Воронов поймал извозчика на Невском, но, повинуясь внезапному, тревожному чувству, велел остановиться за квартал до нужного места. Интуиция, выработанная годами службы в сыске и на войне, шептала: «Не подъезжай к парадному входу».

Он расплатился и двинулся пешком. Вечер опустился на Петербург тяжелым, мокрым одеялом. Фонари в этом районе горели через один, и тени от домов казались длинными, хищными щупальцами. Воронов свернул в узкий проходной двор, который выводил прямо к черному ходу антикварной лавки.

Здесь было тихо. Слишком тихо для центра города. Снег под ногами не хрустел, а чавкал, превращаясь в грязную кашу. Воронов сделал несколько шагов и остановился.