Абсолютная высота

– Фрау Морель? – его голос в наушниках был чужим, сдавленным.

Аня закусила губу до крови. Боль, своя, реальная, помогла ей зацепиться за сознание. Она выровняла машину, включила автопилот на набор высоты и, наконец, позволила себе тяжело, судорожно дышать.

– Всё… в порядке, – выдавила она. – Мы на эшелоне.

За её спиной воцарилась тишина. Но это была не прежняя пустота. Это была пустота после катаклизма. Расколотый лёд. И сквозь трещины теперь сочилось что-то новое. Стыд. Унизительный, жгучий стыд от потери контроля. И под ним – дрожь истощения. Аня смотрела вперед, на безоблачное небо над Швейцарией. Альпы на горизонте сверкали белизной, холодные и безразличные. Она думала о деньгах, которые ей заплатят за этот рейс. Она думала о том, что следующий час будет одним из самых длинных в её жизни.

И она еще не знала, что этот леденящий ужас, эта расколотая пустота за её спиной – это только начало. Что их полет – метафора. Что они уже оторвались от твердой почвы привычной реальности и теперь летят навстречу не просто грозовому фронту над Церматтом, а к катастрофе, которая навсегда изменит траекторию их падения.

Глава 2

Тишина в кабине после взлета была невыносимой. Её заполнял не только гул турбин, но и густая, тягучая субстанция стыда, источаемая человеком в салоне. Аня чувствовала её на языке – горький, металлический привкус, как после приема сильнодействующего лекарства. Она сжала пальцы на штурвале, чувствуя, как искусственная кожа обтягивает стальные рукояти. Это была реальность. Твердая, неоспоримая. Она бросила быстрый взгляд в маленькое зеркальце, установленное под углом, чтобы видеть салон. Леон Брандт сидел неподвижно. Его поза по-прежнему была безупречно прямой, но теперь в ней читалась не надменность, а окаменелость. Его лицо, освещенное холодным светом из иллюминатора, было похоже на маску из фарфора. Только мускул на скуле ритмично подрагивал – микроскопический тик, который никто, кроме Ани, чувствовавшей этот спазм как собственное напряжение в челюсти, не заметил бы.

Автопилот вел машину ровно, стрелки приборов замерли в зеленых секторах. За бортом простиралась синева неба, а внизу, как гигантская рельефная карта, лежала Швейцария: аккуратные квадраты полей, точечные скопления домов, серебристые нити рек. Мир, который Аня могла наблюдать, но в котором не могла жить. Сейчас этот вид был её спасением. Дистанцией.

– Фрау Морель. – Его голос в наушниках прозвучал внезапно, заставив её вздрогнуть. В нём больше не было паники. Была ледяная, выверенная до миллиметра плоскость. Он восстановил контроль. Но для Ани это было хуже. Контролируемая пустота была острее, чем хаотичный страх. Она резала, как хирургический скальпель.

– Да, мистер Брандт?

– Вы пренебрегли процедурой предполетного брифинга. – Он говорил ровно, без упрека. Констатация факта. – Я не был проинформирован о продолжительности полета, маршруте, зонах возможной турбулентности и процедурах на случай чрезвычайной ситуации.

Аня почувствовала укол раздражения – своего собственного, живого, горячего. Оно было почти приятно на фоне его ледяного безразличия.

– Вы наняли опытного пилота, а не няньку, – отрезала она, следя за экраном радара. На краю отображалась небольшая зона возмущений. Ничего критичного. – Информация в бортовом журнале перед вашим креслом. Аварийные инструкции – на карточке в спинке сиденья. Кислородные маски сверху. Выходов два: основная дверь и аварийный люк. Удовлетворены?

В ответ – пауза. Она чувствовала, как его внимание, тяжелое и аналитическое, будто луч лазера, скользит по её затылку, плечам, рукам на штурвале.

– Вы не смотрите на меня, когда говорите, – заметил он. – Это признак неуважения или… дискомфорта?

Аня замерла. Он играл с ней. Как кот с мышью. Вынюхивал слабость.

– Мой долг – следить за приборами и воздушной обстановкой, мистер Брандт, – сказала она, намеренно медленно переводя взгляд с радара на искусственный горизонт. – Вы – часть груза. Очень ценный, но все же груз. Я смотрю на то, что обеспечивает его сохранность.

Её слова повисли в воздухе. И вдруг она почувствовала это. Слабый, но отчетливый импульс. Не эмоцию, а её тень. Что-то вроде… холодного любопытства, смешанного с едва уловимой искоркой раздражения. Он не привык быть «грузом». Это задело ту маленькую, тщательно скрытую часть его, которая все еще отождествляла себя с властью, с контролем.

– Прямолинейно, – произнес он. В его голосе снова появился тот едва уловимый оттенок, который она не могла идентифицировать. – В вашем резюме сказано, что вы были командиром спасательной группы. Лидером. А теперь вы водите одинокий самолет, избегая даже зрительного контакта с пассажиром. Деградация навыков или сознательный регресс?

Удар был точен и безжалостен. Он нашел самое больное место и ткнул в него пальцем, облаченным в перчатку из рациональности. Гнев вспыхнул в Ане жаркой волной. Она почувствовала, как краснеет её шея, как сжимаются кулаки. Но вместе с её гневом, парадоксальным образом, она ощутила и его реакцию. Не радость от удачной атаки, а нечто иное. Ожидание. Он хотел её гнева. Вызывал его нарочно. Как будто только сильная, негативная эмоция могла пробить броню его собственного безразличия, дать ему точку отсчета, подтверждение, что он еще может что-то вызывать в этом мире.

Аня сделала глубокий вдох. Она не даст ему этого. Она научилась гасить в себе эмоции, иначе давно бы сошла с ума.

– В горах я была частью системы, – сказала она, глядя в иллюминатор на приближающиеся белые шапки Альп. – Системы, где каждая ошибка стоила жизни. Здесь система – это я, самолет и законы физики. Люди… люди вносят хаос. Их эмоции – это помехи. Я устранила переменную. Это не регресс, мистер Брандт. Это оптимизация.

Молчание за её спиной стало густым, тягучим. Она чувствовала, как его аналитический луч сканирует её слова, ищет изъяны, ложь. Искал и не находил. Потому что это была правда. Горькая, уродливая, но правда.

– Вы называете человеческие эмоции помехами, – наконец произнес он. Его голос звучал ближе. Он, должно быть, наклонился вперед, к перегородке. – Интересно. А что вы тогда называете тем, что случилось со мной при взлете? Сверхпомехой?

Аня сглотнула. Призрак его страха снова прошелся холодными пальцами по её позвоночнику. Она видела на радаре, как зона турбулентности приближается. Через пару минут их ждала небольшая тряска. Идеальный момент.

– Я называю это иррациональным страхом, – сказала она. – Сильным биологическим импульсом, не имеющим под собой логического обоснования в данной ситуации. Самолет – самый безопасный вид транспорта. Вероятность катастрофы ничтожна. Ваш страх – атавизм. Как боязнь темноты. Он не полезен. Он лишь мешает.

– Мешает вам, – уточнил он. И в его голосе впервые прозвучала нечто, похожее на живой интерес. Не холодный, а острый, заинтригованный. – Потому что вы его… чувствуете. Не так ли?

Сердце Ани упало. Он догадался. Не обо всем, конечно. Но о главном – о её гиперчувствительности.

В тишине кабины, пока самолёт набирал высоту, Аня подумала о матери – той, чья боль первой проникла в неё, как вирус. После смерти отца мама заперлась в себе, её грусть была как свинец в Аниной груди, тянущий вниз. "Я чувствую тебя, мама," – шептала Аня ночами, прижимаясь к двери её комнаты, но ответом была только тишина, громче любого крика. Это научило её: чужие эмоции – цепи, но и якорь. Без них она была бы пустой, как небо без звёзд.

– Я хорошо читаю людей, – буркнула она, пытаясь отшутиться. – Это часть старой работы.

– Нет, – отрезал он. Его голос был теперь совсем близко. Он стоял в дверном проеме кабины, нарушая все правила безопасности. Его фигура заслонила свет из салона. – На взлете вы вскрикнули. В тот самый момент, когда страх достиг пика. Не от неожиданности. Вы… сжались. Как будто вам стало физически больно.

Аня не оборачивалась. Она смотрела вперед, на сгущающуюся перед ними пелену высококучевых облаков. Её ладони вспотели.

– Вернитесь на место и пристегнитесь, мистер Брандт, – сказала она, и её голос прозвучал жестко, по-командирски. – Мы входим в зону турбулентности.

Он не двинулся с места. Он изучал её профиль, сжатую челюсть, быстрые движения глаз по приборам.

– Вы боитесь не за мою безопасность, – тихо сказал он. – Вы боитесь меня. Или того, что я в вас вызываю. Что это, фрау Морель? Эмпатия в гипертрофированной форме? Неврологическое расстройство? Или…

Самолёт тряхнуло, как телегу на булыжной мостовой, и Леон, потеряв равновесие, схватился за косяк – его пальцы впились в пластик с хрустом, отдающимся в Аниных костях. Волна паники ударила в неё остро, как нож в живот: тошнота подкатила к горлу, холодный пот проступил на спине, стекая липкими ручьями, а колени ослабли, дрожа от чужого ужаса. Это был не её страх – он был его: животный, первобытный, пахнущий старым потом и окисленной медью, сжимающий лёгкие. Аня резко обернулась, её лицо исказилось гримасой: боль жгла в мышцах, как электрический разряд, а в ушах звенело эхо его прерывистого дыхания. "Пристегнуться! Сейчас же!" – прошипела она, и её глаза горели яростью, смешанной с агонией, – его страх впивался в неё, как когти, разрывая ткань души. Леон замер, глядя на неё расширенными глазами, и в этот миг Аня почувствовала узнавание: его боль отражалась в ней, как в зеркале, теплая и жгучая, проникающая в каждую клетку. Самолёт тряхнуло сильнее, и она отвернулась, хватаясь за штурвал, чувствуя, как его паника смешивается с её собственной – солёный привкус слёз на губах, дрожь в пальцах, как от лихорадки. Это была не война – это была синхронность, интимная и разрушительная, где их тела говорили на языке, который слова не могли передать.

Он видел не просто раздраженного пилота. Он видел человека в агонии. И в этот миг, сквозь привычную пустоту, в нем что-то дрогнуло. Не понимание, но инстинктивное узнавание. Он видел боль. Настоящую, физическую. И эта боль, казалось, была отражением его собственной, внутренней, которую он давно похоронил.

Самолет снова тряхнуло, сильнее. Леон, не говоря ни слова, отступил в салон и молча пристегнулся. Его лицо снова стало маской, но внутренний лед дал глубокую, звонкую трещину.

Аня, дрожа от адреналина и чужого, впившегося в неё страха, развернулась к штурвалу, отключила автопилот и взяла управление на себя. Её руки работали быстро и точно, выводя машину на более спокойный слой. Она чувствовала каждую болтанку всем телом, но теперь это была её боль. Реальная. От тряски. От напряжения мышц. Она цеплялась за эту реальность, как утопающий за соломинку.

Через десять минут они вышли из облаков. Самолет снова летел плавно. Солнце заливало кабину ярким светом.

В салоне царила тишина. Но это была уже другая тишина. Напряженная, насыщенная невысказанными вопросами и осознанием, что между ними существует некая невидимая, болезненная связь. Он – ходячая пустота, наполненная призраками страха. Она – ходячий сейсмограф, регистрирующий каждое его подземное толчок как собственное землетрясение.

Леон смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу заснеженные пики. Его мысли, обычно холодные и логичные, метались, пытаясь найти рациональное объяснение. И не находя его.

Аня смотрела вперед, на приближающийся Цюрих. Ей оставалось терпеть всего полчаса. Полчаса этой невыносимой близости. Но где-то в глубине души, в том месте, куда она боялась заглядывать, уже зародился леденящий ужас от понимания: этот полет – не случайность. Это начало. И конца этому не будет, пока один из них не разобьется вдребезги.

Глава 3

Солнечный свет, хлынувший в кабину после выхода из облаков, был обманчивым. Он освещал приборную панель, заливал теплом руки Ани на штурвале, но не мог прогнать ледяное эхо, оставшееся в её нервной системе. Каждый мускул был напряжен, будто готовился к новому удару. Она ощущала его присутствие за спиной с болезненной остротой, как будто у неё между лопаток находился незримый, но сверхчувствительный орган, настроенный исключительно на Леона Брандта.

Он не издавал ни звука. Но его тишина была теперь иной. Раньше это была тишина вакуума, космической пустоты. Теперь же она напоминала тишину лаборатории, где проводят деликатный и опасный эксперимент. Она чувствовала на себе вес его аналитического, беспощадного внимания. Он не просто сидел там. Он изучал её.

Аня сосредоточилась на приборах. Высота 8500 метров. Скорость 280 узлов. Запас топлива, давление в гидросистемах, температура масла – всё в зеленой зоне. Она мысленно проговорила каждое значение, как мантру, пытаясь отгородиться от салона стеной из цифр и фактов. Но её периферийное восприятие, та самая проклятая гиперчувствительность, фиксировало каждую микро-деталь, исходящую от него.

Она чувствовала едва уловимое движение его глаз, скользящих по интерьеру салона, по переплетению тросов за обшивкой, по её затылку. Это ощущалось как легкое, настойчивое давление в точках, куда падал его взгляд. Она чувствовала микронапряжение в его теле – не страх сейчас, а собранность, предельную концентрацию хищника, выслеживающего добычу. От этого исходил холодок, словно от приоткрытой дверцы морозильной камеры.

– Фрау Морель. – Его голос в наушниках был теперь тише, но от этого не менее пронзительным. Он звучал как ультразвуковой скальпель.

– Да, мистер Брандт? – её собственный голос прозвучал хрипло. Она откашлялась.

– Вы принимаете лекарства.

Это не был вопрос. Это был вердикт.

Аня почувствовала, как холодеет кожа на лице. Её взгляд машинально метнулся к боковому карману её летной куртки, где лежал плоский пластиковый контейнер с таблетками. Сильнодействующий миорелаксант и мягкий транквилизатор, которые прописал Хофман. «Для купирования психосоматических реакций при перегрузке», – говорил он. Она принимала одну перед особенно сложными рейсами или походами в людные места.

– Это не касается безопасности полета, – отрезала она, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

– Всё, что касается состояния пилота, касается безопасности полета, – парировал он с ледяной логикой. – Особенно если пилот демонстрирует признаки… нестандартного восприятия реальности. Вы вскрикнули от моего страха. Вы сжимались, будто от физической боли, когда я говорил с вами. Вы пытаетесь заглушить что-то таблетками. Что именно, фрау Морель? Галлюцинации? Панические атаки? Или что-то более экзотическое?

Каждое его слово било точно в цель. Он разбирал её по косточкам, как бухгалтер разбирает спорный баланс. И делал это без малейшей жалости, с холодным, почти научным интересом.

Ярость, горячая и спасительная, снова поднялась в Ане. Она повернула голову ровно настолько, чтобы увидеть его отражение в затемненном стекле бокового иллюминатора. Он сидел, откинувшись в кресле, его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась стальная пружина готовности.

–Мое психическое здоровье сертифицировано авиационной администрацией. Этого достаточно.

– И тем не менее, мы оба здесь. Вы – с вашими таблетками от реальности. Я – с моим «атавистическим» страхом. Интересная пара, не правда ли? Два сломанных механизма в одной летающей банке.

Его слова повисли в воздухе. «Сломанные механизмы». Это было так чудовищно, так цинично и так точно, что у Ани перехватило дыхание. Он не видел в них людей. Он видел функциональные единицы с дефектами. И её дефект его заинтересовал.

– Я не сломанная, – выдохнула она, но это прозвучало слабо, как детское оправдание.

– Нет? – Он сделал паузу, и Аня почувствовала, как его внимание фокусируется на её руках, сжимающих штурвал. – Тогда скажите, прямо сейчас, что вы чувствуете. Физически. Опишите свои ощущения.

Это был ловушка. Провокация. Но отказаться – означало признать свою слабость.

– Я чувствую вибрацию двигателей через штурвал, – начала она, глядя вперед. – Тепло солнца на левой щеке. Прохладу от вентиляции на шее. Давление набегающего потока на фюзеляж…

– Не это, – мягко, но неумолимо прервал он. – Вы чувствуете меня. Что вы чувствуете от меня прямо сейчас?

Аня замолчала. Её горло сжалось. Она не хотела этого. Не хотела погружаться в этот мрачный, чужой океан. Но он заставлял её. Его воля, холодная и настойчивая, давила на неё, как атмосферное давление на глубине.

Она закрыла глаза на секунду. Отключила зрение, слух, всё, кроме того проклятого внутреннего радара. И позволила себе ощутить.

Сначала – фон. Тот самый лабораторный холод. Интеллектуальный интерес, острый и безэмоциональный, как луч лазера. Но под ним… под ним клубилось что-то другое. Не страх. Не гнев. Что-то более древнее и неуловимое. Скука. Всепроникающая, экзистенциальная скука, окрашенная в пепельно-серый цвет. Скука от бесконечных сделок, от безупречных интерьеров, от лиц, которые ничего не значат. Скука от собственной неспособности чувствовать что-либо, кроме этой скуки и редких всплесков иррационального страха. Это была пустота, которая пожирала саму себя.

И ещё… тончайшая, едва уловимая нить чего-то похожего на… надежду. Дикую, абсурдную надежду. На то, что в ней, в этой странной, раздраженной женщине за штурвалом, заключено нечто. Нечто, что может пробить лед. Нечто, что может задеть. Даже если это будет боль. Даже если это будет ярость. Любое чувство, кроме этой всепоглощающей мертвой тишины.

Аня открыла глаза. Ей было физически плохо. Эта смесь леденящей скуки и отчаянной, голодной надежды была чудовищной. Как будто она проглотила комок сухого льда, который обжигал изнутри.

– Вы… вам скучно, – прошептала она, сама не веря, что говорит это вслух. – Ужасно, до тошноты скучно. И вы… вы хотите, чтобы я вас разозлила. Или напугала. Неважно. Главное – чтобы вы что-то почувствовали. Вы используете меня как… как электрошокер для вашей собственной души.

В салоне воцарилась гробовая тишина. Даже гул двигателей казался приглушенным. Аня почувствовала, как ледяной фронт его внимания дрогнул, затрещал по швам. Лабораторный холод сменился чем-то другим. Ошеломлением? Яростью? Она не могла понять. Сигнал был слишком сильным, слишком сложным.

Когда он заговорил, его голос потерял бархатистую ровность. В нем появилась низкая, опасная вибрация.

– Вы переходите границы, фрау Морель.

– Вы их перешли первым! – крикнула она, оборачиваясь наконец, чтобы встретиться с ним взглядом через проем. Её глаза горели. – Вы устроили мне допрос! Вы копаетесь во мне, как в неисправном приборе! Что вы хотите услышать? Что я сумасшедшая? Что я чувствую вашу мертвую тоску, как собственную? Что от этого мне хочется вырвать штурвал и направить этот самолет в первую же скалу, только чтобы это прекратилось?!

Она почти кричала. Слезы гнева и унижения стояли у неё в глазах. И в этот момент она увидела это. На его безупречном, каменном лице. Микроскопическое изменение. Не эмоция. Скорее… отражение. Как если бы её ярость, её боль, её живой, неконтролируемый огонь ударились о его ледяную поверхность и оставили на ней крошечную, почти невидимую трещину. Его зрачки чуть расширились. Мускул на скуле задергался чаще.

И самое странное – волна его скуки на мгновение отступила. Её место заняло нечто острое, почти болезненное. Интерес. Не аналитический. Живой. Голодный.

– Да, – тихо сказал он. Его взгляд не отпускал её. – Именно это я и хотел услышать.

В элитной школе-интернате, тринадцать лет. Леон сидел на задней парте, наблюдая, как хулиганы издеваются над тихим мальчиком – бьют по плечам, шепчут оскорбления. Он должен был ничего не почувствовать, как всегда. Но вдруг вспышка: жжение в плече, как от удара, и ком в горле от чужого унижения. "Это не моя боль," – подумал он, но тело предало – руки задрожали. После урока он подошёл к мальчику: "Не сдавайся." Тот улыбнулся, и Леон почувствовал тепло – редкое, пугающее. Но ночью дядя позвонил: "Эмоции отвлекают от бизнеса. Заморозь их." Леон послушался, загоняя тепло в лёд, и наутро снова стал пустым. "Лучше ничего, чем боль," – решил он, но иногда, в одиночестве, вспоминал тот проблеск как потерянный рай. А теперь эта женщина, Аня, видела его страх – и лёд трещал, угрожая прорывом.

Аня отшатнулась, будто он её ударил. Она резко отвернулась, уставившись в лобовое стекло. Её сердце бешено колотилось. Она сделала это. Она дала ему то, чего он хотел. Эмоцию. Сильную, raw, настоящую. И теперь он смотрел на неё не как на пилота, а как на феномен. На аномалию, которая может нарушать законы его внутренней вселенной.

– Больше ни слова, – прошептала она, больше себе, чем ему. – До посадки – ни слова.