Абсолютная высота

Полякова Александра

Абсолютная высота

Дорогой читатель,

Ты, чьи границы иногда кажутся слишком тонкими.

Ты, кто носит в себе тихие ледники чужой боли.

Ты, чьё молчание бывает громче любого крика.

Эта книга – зеркало, поставленное между двумя одинокими вселенными. Между тем, кто чувствует слишком много, и тем, кто разучился чувствовать вовсе. Между прикосновением, которое ранит, и пустотой, которая спасает.

Возможно, перелистывая эти страницы, ты узнаешь в одном из них отражение своего собственного, самого тайного одиночества. Или услышишь эхо вопроса, который когда-то задавал себе в темноте: а что, если самая настоящая встреча – это катастрофа, после которой уже невозможно быть прежним?

Я посвящаю её тебе.

Тому, кто не боится посмотреть в эту трещину.

И тому, кто найдёт в ней не только боль, но и странную, искривлённую красоту.

Потому что иногда свет проникает именно через сломанные места.

АБСОЛЮТНАЯ ВЫСОТА

Пролог

Кабинет доктора Хофмана пах не лекарствами, а деньгами. Деньгами, превращенными в стерильность: дорогая краска без запаха на стенах цвета слоновой кости, полы из швейцарской лиственницы, обработанные бесшумным матовым лаком, воздух, пропущенный через японскую систему фильтрации, удалявшую даже память о пылинках. Для Ани Морель этот запах был одним из немногих, что не вызывали физического отклика. Он был пустотой, которая сейчас была желанным подарком.

Она сидела в кресле из модифицированного эластомера, повторявшего контуры тела предыдущего, неизвестного ей пациента, но не передававшего его тревог. В руках она держала лампочку накаливания на двадцать пять ватт. Она была холодной и гладкой.

– Сосредоточьтесь на объекте, фрау Морель, – голос доктора Хофмана был идеально откалиброван: теплый, но не липкий, профессионально заинтересованный, но без любопытства. – Опишите первичные тактильные ощущения.

– Стекло. Гладкое, почти скользкое. Металл цоколя – шершавый, с микронными заусенцами, – её собственный голос звучал в её ушах чужим, дикторским. Отстраненным. Это был её щит.

– Эмоциональный отклик? Ассоциации?

Аня провела подушечкой большого пальца по теплой еще нити накала внутри колбы.

– Беспомощность. Запертая энергия. Возможность света, которому не позволено светить.

Доктор сделал пометку на планшете. Его перо скрипело по поверхности – звук, похожий на сухой шепот. Для Ани это было похоже на легкое щекотание в ушном канале.

– А теперь включите.

Она щелкнула выключателем на шнуре. Лампочка вспыхнула тусклым, теплым желтым светом. И тут же, тонкой, острой иглой, в центр ладони Ани впилось жжение. Она не отдернула руку. Её дыхание осталось ровным. Она годами тренировала эту мышцу – мышцу бесстрастного принятия.

– Боль, – констатировала она. – Точечная, температурная. Оценка в три из десяти. Сопутствующее ощущение – глупая настойчивость. Попытка быть полезной при полном отсутствии контекста.

– Прекрасно, – пробормотал Хофман, делая еще одну пометку. Его восхищение было клиническим, как у механика, наблюдающего за работой сложного, но чуждого двигателя. – Теперь, если можно, переведите фокус. На меня.

Аня медленно подняла взгляд. Доктор сидел напротив в таком же кресле, его аккуратная седая борода обрамляла подчеркнуто нейтральное выражение лица. Он носил хлопковый халат поверх кашемирового свитера. Она просканировала его.

– Хлопок поглощает пот, но ваш не поглощает ничего, потому что вы не потеете. Он пахнет… новизной. И дистанцией. Кашемир… – она чуть прикрыла глаза, – кашемир хочет быть мягким, но вы носите его как униформу. Он не смеет вызывать у вас уют. Ваши руки лежат на подлокотниках. Правая тяжелее левой – микронапряжение в двуглавой мышце. Вы пишете левой, но больше доверяете правой.

Она замолчала, вслушиваясь в тишину собственного тела. Искала эхо в своей нервной системе. Тревогу? Нет. Нетерпение? Минимальное, фоновое. Голод? Да, но физиологический, не более.

– Ничего, – наконец сказала Аня, и в её голосе впервые прозвучала настоящая, живая нота – облегчение. – Вы – профессиональная пустота. Вы построили внутри себя белый, звукоизолированный зал и живете в его центре. Для меня это… роскошь.

Хофман кивнул, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – Прогресс, фрау Морель. Вы учитесь различать отсутствие сигнала и контролируемое затишье. Это —…

Он не договорил.

Из-за двери донёсся детский плач – резкий, пронзительный, как нож, вонзающийся в барабанные перепонки. Аня замерла, и мир сузился до вспышки агонии: острый укол в ягодицу, как от настоящего шприца, холодная сталь иглы, проникающая в мышцу, разливающаяся жгучим ядом по венам. Одновременно горло сжалось комком – солёным, вязким, полным чужой ярости, – а в висках застучала тупая, требовательная боль, эхом отдаваясь в каждом ударе сердца. Она почувствовала привкус слёз на языке – горький, детский, с ноткой шоколада, которого лишили. Её кожа покрылась мурашками, как от ледяного ветра, а ладонь, всё ещё сжимавшая лампочку, вспыхнула настоящим ожогом: красный, неровный след нити накаливания проступил на бледной коже, пульсируя жаром, будто её рука была чужой, детской, обожжённой несправедливостью. Аня вскрикнула – коротко, хрипло, – и лампочка выскользнула, покатившись по ковру с тихим, обвиняющим шорохом. Боль была не её, но она жгла изнутри, как пламя в запертой комнате, высасывая воздух из лёгких. "Это не моё," – подумала она в панике, сжимая запястье, пытаясь пережать нервные пути, но эхо чужой обиды уже впиталось в поры, оставляя влажный, солёный пот на спине.

Доктор Хофман замер. Его профессиональное спокойствие дало трещину.

– Аня? Вы…

– Не трогайте меня! – её голос был хриплым от подавленной паники. Она вжалась в кресло, сжимая запястье поврежденной ладони, пытаясь физически пережать нервные пути. Боль была настоящей. Ткани под кожей горели. Она чувствовала соленый привкус чужих слез на своем языке.

Плач за дверью стих, сменившись убаюкивающим бормотанием няни. Ожог на ладони Ани начал медленно бледнеть, оставляя после себя лишь нестерпимую, влажную память о боли.

– Я… извините, – выдохнула она, глядя на исчезающее пятно. – Это было… неожиданно сильно.

Доктор медленно поднялся, подошел к раковине из черного гранита, налил в бумажный стакан воды. Поставил его на стол рядом с ней, не приближаясь. – Вам не за что извиняться. Это регресс к первичным, нефильтрованным реакциям. Мы знали, что путь будет нелинейным. – Он вернулся на свое место, его лицо снова стало маской спокойствия, но глаза наблюдали за ней с птичьей внимательностью.

Аня взяла стакан. Бумага была шершавой и безличной. Хорошо. Она сделала глоток, чувствуя, как холодная вода гасит пожар в её горле – не её пожар, чужой. Пожар чужой детской обиды. Её взгляд, блуждающий, ищущий точку опоры, упал на край стола доктора. Рядом с планшетом лежала брошюра. Глянцевая, дорогая. На ней был лаконичный логотип: стилизованная пихта и надпись «BRANDT HOLDING. Biomedical Research Division». На обложке – фото ультрасовременного здания, тонущего в зелени, и слоган: «Границы будущего – в понимании мозга».

– Новый спонсор? – спросила Аня машинально, просто чтобы сказать что-то, чтобы вернуть контроль над голосовыми связками.

– Потенциальный, – кивнул Хофман. – Они интересуются пограничными неврологическими состояниями. Синдромом зеркально-тактильной синестезии в частности. Их фонд предлагает… беспрецедентные ресурсы.

– Чтобы изучить таких, как я? – в её голосе прозвучала горечь. – Или чтобы найти способ выключить?

– Чтобы понять, – поправил её доктор, но в его тоне не было убежденности. Была только научная жажда. Жажда разобрать сложный механизм на винтики. Аня поставила стакан. Ожог на ладони исчез полностью. Осталась лишь фантомная пульсация, эхо, которое она знала, будет преследовать её несколько часов. Она поднялась. Ноги слушались.

– На сегодня все, доктор. Спасибо.

– До следующей недели, фрау Морель. И… будьте осторожны. Избегайте скоплений людей. Публичный транспорт…

– Я знаю, – оборвала она его. – Я давно не ездила на поездах. Я летаю. В небе… люди далеко. Их шум приглушен.

Она вышла из кабинета в белую, тихую приемную. Мимо неё, держа за руку утихшего теперь малыша, прошла элегантная женщина. Ребенок посмотрел на Аню большими, влажными глазами. Аня почувствовала сладковатый привкус леденца на языке и легкое щекотание в носу от желания снова заплакать. Она резко отвернулась, уставившись в окно на безупречный цюрихский пейзаж: озеро, горы, порядок. Она думала о брошюре. О «понимании мозга». Она думала о небе. Одиноком, холодном, бесконечно далеком от земной, копошащейся, чувствующей боли. Самолет – идеальная клетка. Стальная оболочка, отделяющая её от человечества. А в небе – только гул турбин и немое сияние звезд, которые ничего не чувствовали. Она не знала тогда, что «Брандт Холдинг» – это не просто название на брошюре. Что это наследство, выстроенное на холодном расчете и ледяном горе. Что у него есть лицо. Имя. И что её спасительное небо готовится стать местом их встречи – самой разрушительной и самой необходимой катастрофы в жизни обоих. Аня вздохнула, натянула наушники, глушащие мир, и вышла на улицу, где каждый прохожий был ходячей, невольной раной, а тишина была самым дорогим и самым недостижимым товаром на свете.

Ей семь, кухня в их крошечном домике у подножия гор пахла свежим хлебом и материнским отчаянием. Мама сидела за столом, сжимая виски, её мигрень была как гром в тишине. Аня, игравшая с деревянными фигурками, вдруг почувствовала это: острые иглы, впивающиеся в её собственные виски, как будто невидимая рука сжимала череп. Она закричала, упав на пол, и мама, подняв голову сквозь слёзы, прошептала: "Аня, милая, это не твоя боль. Перестань выдумывать." Но это была её боль. Чужая, но такая реальная – солёная на языке, тяжёлая в груди, как камень. С того дня каждый плач соседа, каждая ссора на улице впивались в неё, оставляя невидимые шрамы. Она пряталась в горах, где ветер заглушал человеческий шум, но даже там эхо чужих страданий преследовало её, как призраки в тумане. "Почему я чувствую всё?" – шептала она звёздам, и они молчали, холодные и далёкие.

Она понимала, что мир разобьет ее, если она не научится смотреть в сторону.

Ей тринадцать, тогда она впервые попыталась сбежать от этого. Школа в маленьком швейцарском городке, где каждый день был минным полем чужих эмоций. Смех одноклассницы, влюблённой в мальчика, – сладкий, искрящийся зуд в кончиках пальцев, как от статического электричества. Гнев учителя, скрытый под строгим тоном, – тупая боль в висках, будто невидимый молоток стучит по черепу. А хуже всего – одиночество той тихой девочки в углу класса: оно впивалось в Аню холодными иглами в живот, оставляя ощущение пустоты, которая эхом отзывалась в её собственной груди. 'Почему я?' – шептала она ночами, сжимая подушку, чтобы заглушить этот бесконечный хор. Она пробовала всё: наушники, перчатки, даже лекарства от бабушки, пахнущие мятой и горечью. Но ничего не помогало. Мир просачивался сквозь поры, как вода через трещины в скале. Только небо дало передышку. Первый полёт с отцом – старый Cessna, взмывающий над Альпами, – и вдруг тишина. Люди внизу стали точками, их эмоции – далёким, приглушённым гулом, как шум реки с вершины горы. 'Здесь я свободна', – подумала она, чувствуя, как ветер обнимает фюзеляж, а её тело, впервые, не корчится от чужой боли. Небо стало её панцирем, стальной оболочкой, где она могла дышать без чужих вздохов. Но даже там, в этой высоте, она знала: тишина – иллюзия, и однажды кто-то пробьёт её насквозь."

Глава 1

Самолетный ангар частного терминала, пахло стерильным холодом, керосином и деньгами. Не теми деньгами, что пахнут потом и жадностью, а другими – вымороженными, отполированными, превращенными в абстракцию. Воздух вибрировал от едва слышного гула турбин где-то на взлетной полосе, но здесь, в этом кафедральном своде из стекла и стали, царила почти церковная тишина. Идеальная обстановка для аудиенции у божества финансов.

Аня Морель стояла возле винта своего Pilatus PC-12, одетая в простые темные летные брюки, свитер из грубой шерсти и потрепанную, но идеально вычищенную кожаную куртку. В ушах у нее были беруши из специального пеноматериала, снижающие не только децибелы, но и эмоциональный «шум» низкой частоты – общую тревожность толпы, фоновую усталость, статичный гул человеческого недовольства. Она проверяла давление в шинах, методично, с привычной автоматичностью, когда по спине ее пробежали холодные, ни с чем не сравнимые мурашки. Это был не звук. Не запах. Это было ощущение вакуума – как если бы в тщательно сбалансированную температуру комнаты внезапно открыли дверь в космос, высасывающую тепло, воздух, саму жизнь. Кожа на затылке натянулась, кончики пальцев онемели, а в груди образовалась пустота, не покоя, а после взрыва, где всё выгорело дотла. Она медленно выпрямилась и обернулась. Леон Брандт шёл по бетонному полу, но его шаги не издавали звука – только эхо тишины, как будто воздух расступался перед ним, создавая разрежение. Внутри него Аня почувствовала… ничего. Абсолютный ноль. Но под этим – едва уловимый, заглушенный ритм, как стук сердца зверька, запертого в ледяной клетке. Это было невыносимо: пустота, ревущая тишиной, и внутри – скрытый хаос, зовущий на дно. Леон, в свою очередь, увидел её не как человека, а как переменную в уравнении: хрупкую, но эффективную, с глазами, полными осторожного огня. В нём шевельнулось нечто редкое – не любопытство, а холодный расчёт: «Она не боится ничего, или боится всего.» Это была первая трещина в его броне, слишком крошечная, чтобы заметить, но достаточно глубокая, чтобы пустота внутри дрогнула.

Аня почувствовала это мгновенно: холодные мурашки по спине, как от открытой двери в космос, где нет ничего – ни тепла, ни звука, ни жизни. Его присутствие было разреженным, ледяным, давящим на барабанные перепонки, вызывая лёгкое головокружение, словно она падала в бездну. Кожа на кончиках пальцев онемела, как от мороза, а в груди образовалась пустота – не покоя, а после взрыва, где всё выгорело дотла. Он пах стерильностью: дорогим костюмом, отполированным до блеска, с лёгким намёком на озон, как после грозы без дождя. Его глаза, серые как зимнее море, скользнули по ней – и это было как прикосновение холодного металла к обнажённой коже, безжалостное, оценивающее. Аня инстинктивно сделала шаг назад, чувствуя, как её тело интерпретирует его опустошённость: лёгкий озноб в костях, привкус металла на языке, как от окисленной меди. Но под этим – едва уловимый ритм, глухой стук запертого сердца, бьющегося в панике, как зверёк в клетке. Это было невыносимо: пустота, ревущая тишиной, и внутри – скрытый хаос, зовущий её на дно.

Он остановился в трех метрах от нее. Его спутники – мужчина в таком же безупречном костюме с планшетом и женщина с жесткой папкой – замерли чуть позади, как тени.

– Фрау Морель, – произнес он. Голос был ровным, бархатистым, лишенным интонаций. Он звучал как озвученный текст, а не живая речь. – Леон Брандт.

Аня кивнула, не протягивая руки. Физический контакт с этим… явлением был немыслим. – Мистер Брандт.

Его глаза, серые, как зимнее море, скользнули по ней, по самолету, вернулись к ней. Оценка была мгновенной, тотальной и безличной. Он смотрел на нее как на функциональный объект. Часть логистики.

– Ваше резюме впечатляет, – сказал он. – Горноспасательная служба, инструктор по выживанию, пилот-ас с налетом в пять тысяч часов. А потом… частные рейсы. Почему?

Вопрос был задан не из любопытства. Это был тест. Проверка на слабость, на нелогичность. Аня почувствовала слабую, но отчетливую волну чего-то из его спутников. Нетерпение от мужчины. Сдержанную тревогу от женщины. Они ждали её ответа, и их ожидание было липким, как влажный туман. Она игнорировала его, фокусируясь на ледяном штиле самого Брандта.

– В горах я спасала жизни, – сказала она ровно. – Теперь я просто обеспечиваю транспорт. Это проще.

– Проще, – повторил он, и в его абсолютно плоском тоне вдруг мелькнула тень чего-то. Не эмоции, а её отсутствия, доведенного до логического предела. – Вы считаете управление сложной машиной в трехмерном пространстве, в условиях турбулентности, с риском для жизни – простым делом. А спасение людей – сложным. Интересная иерархия ценностей.

Это была атака. Холодная, рациональная. Он пытался вывести её из равновесия, чтобы увидеть трещину. Аня сделала шаг к фюзеляжу, положила ладонь на холодный металл. Он дрожал от далекой работы двигателей где-то на поле. Эта вибрация была реальной, предсказуемой. Она помогала.

– В спасении слишком много переменных, мистер Брандт. Люди – самая непредсказуемая из них. Самолет же… он подчиняется законам физики. И моим рукам. Здесь всё честно.

Он молча смотрел на нее. В тишине ангара Аня вдруг услышала – нет, почувствовала – едва уловимый ритм. Глухой, быстрый стук. Не от него. Внутри него. Это было похоже на аритмию, на бешеный пульс маленького, затравленного зверька, запертого в ледяной скорлупе его тела. Она непроизвольно перевела взгляд на его руки. Они были спокойно сложены перед ним. Ни один мускул не дрогнул.

– Вы боитесь, – сказала она тихо, почти про себя, не думая.

Снег хрустел под ногами, как разбитое стекло, а ветер нёс запах смерти. Это было пять лет назад, на леднике Маттерхорн – лавина накрыла группу туристов, и Аня, как всегда, чувствовала их: удушье в лёгких, холод в костях, паника, бьющаяся в висках. Она вела команду, её "дар" был радаром: "Там, под тем сугробом – сердцебиение слабеет!" Они откопали двоих живыми, но третий… её напарник, Марк, поскользнулся и упал в трещину. Аня почувствовала это мгновенно: хруст костей в её собственном теле, удушье в горле, как будто лёд сжимал её лёгкие. Она закричала, корчась на снегу, пока другие вытаскивали тело. После этого фантомная боль не уходила неделями – каждый вдох был его последним вздохом. "Ты спасла их, но потеряла себя," – сказал командир, и Аня ушла в небо, где люди были далёкими точками, а их эмоции – приглушённым гулом. Но даже там она знала: тишина – иллюзия, а настоящая пустота ждёт её в форме человека.

Спутники Брандта замерли. Мужчина с планшетом чуть приподнял бровь. Женщина с папкой сделала едва заметное движение, будто хотела вмешаться. Сам Леон не изменился в лице. Ни тени удивления или гнева. Но тот самый далекий, заглушенный стук за его ледяным фасадом участился, забился в панике.

– Что вы сказали? – его голос не изменился ни на полтона.

Аня поняла ошибку, но отступать было поздно. Она встретила его взгляд. – Вы боитесь полетов. Ваш пульс сейчас под сто двадцать, хотя вы просто стоите на твердом бетоне. Адреналин. Кортизол. Леденящий страх в солнечном сплетении. Он пахнет… окисленной медью и старым потом. Перестаньте им так громко кричать. Он мешает мне работать.

Наступила мертвая тишина. Даже фоновый гул извне будто стих. Мужчина с планшетом смотрел на Аню, будто она произнесла смертный приговор. Женщина побледнела.

Леон Брандт продолжал смотреть на нее. Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать. Его лицо было непроницаемо. Но внутри, в том самом месте, откуда доносился стук страха, Аня вдруг почувствовала нечто новое. Острый, тонкий, как лезвие бритвы, интерес. Первый проблеск чего-то, что не было пустотой.

Он медленно, почти незаметно кивнул.

– Мой психотерапевт называет это остаточной фобией, – произнес он тем же ровным тоном. – Иррациональный рудимент.– Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. Теперь ледяное разрежение ощущалось физически, как приближение к открытому люку морозильной камеры.

Аэропорт Женевы, восемь лет. Леон стоял у огромного окна, прижимая плюшевого медведя – подарок матери перед отлётом. "Мы вернёмся с сувенирами из Италии," – пообещала она, целуя в лоб. Но самолёт исчез в облаках, и через час дядя, с каменным лицом, сказал: "Они не вернутся, Леон. Катастрофа над Альпами." Он ждал слёз, крика, чего угодно – но пришло только ничего. Пустота, как вакуум в груди, высасывающий воздух. На похоронах родственники рыдали, а он стоял неподвижно, чувствуя только холодный ветер на щеках. "Ты сильный, как отец," – сказал дядя, и Леон кивнул, запирая хаос внутри. Ночью он пытался плакать, глядя на фото родителей, но слёзы не шли – только лёд, растущий внутри, как панцирь. "Эмоции – слабость," – повторял он, строя империю на этой пустоте. Но иногда, в тишине кабинета, он шептал: "Почему я не чувствую?" – и ветер за окном отвечал молчанием.

– А вы, фрау Морель, кажется, обладаете… обостренным восприятием физиологических реакций. Это часть вашего бывшего спасательного опыта? Угадывать, кто в панике, а кто сохраняет хладнокровие?

Его слова были ширмой. Он изучал ее. Искал источник её знания.

– Что-то вроде того, – сухо ответила Аня, отводя взгляд к кабине. – Самолет готов. Маршрут на Цюрих загружен. Мы вылетаем, когда вы дадите команду.

– Вы не задали главный вопрос.

– Какой?

– Почему человек, который боится летать, нанимает личного пилота, вместо того чтобы пользоваться виртуальными совещаниями или поездами.

Аня наконец посмотрела на него прямо. В его серых глазах она увидела не вызов, а нечто более странное – отчаянный, безнадежный эксперимент.

– Я не психоаналитик, мистер Брандт. Я нанята как пилот. Мое дело – доставить вас из точки А в точку Б. Ваши мотивации меня не касаются, пока они не угрожают безопасности полета.

Уголок его безупречного рта дрогнул на миллиметр. Это не была улыбка. Это было микроскопическое движение лицевых мышц, которое у любого другого человека ничего бы не значило. Но для Ани, ощущавшей его целиком, это движение было подобно землетрясению. Оно породило короткую, болезненную вспышку чего-то в его пустоте. Что-то похожее на… горькое признание. На солидарность с её цинизмом.

– Рационально, – заключил он. – На борту есть кофе?

– Есть всё, что предусмотрено контрактом.

– Тогда я готов. – Он повернулся к своим спутникам, дав кивком отбой. – Я свяжусь из Цюриха.

Аня наблюдала, как тени-помощники удалились, их волны тревоги и любопытства постепенно затихли. Она осталась наедине с Леоном Брандтом и его леденящей, громкой пустотой, внутри которой билось перепуганное сердце.

Он подошел к трапу, его взгляд скользнул по ступеням, и на мгновение его дыхание – такое ровное, контролируемое – дало сбой. Почти неслышный спазм в горле. Страх, чистый и животный, ударил по Ане волной тошноты и слабости в коленях. Она инстинктивно ухватилась за дверной косяк.

Леон заметил это. Его глаза сузились.

– Вам нехорошо, фрау Морель?

– Со мной всё в порядке, – сквозь зубы произнесла она, заставляя себя выпрямиться. – Прошу, поднимайтесь.

Он вошел в салон. Аня сделала глубокий вдох, собирая себя в кулак. Она думала, что небо будет её спасением. Что на высоте, в одиночестве кабины, она найдет покой. Теперь она понимала, что совершила ужасную ошибку. Аня загнала себя в металлическую трубку на несколько часов с самым интенсивным, самым невыносимым источником эмоционального диссонанса, который ей когда-либо встречался. Она потянула за собой дверь, щелкнул замок. Теперь они были заперты вместе. Она прошла в кабину, заняла левое кресло. Через открытую дверь в салон Аня видела, как Леон пристегнул ремни, его поза была неестественно прямой, руки лежали на подлокотниках, пальцы вцепились в кожу так, что костяшки побелели.

Она надела шлем, включила связь с диспетчерской. Её руки двигались автоматически, выполняя десятки проверок. Но всё её существо было сфокусировано на том, что происходило за её спиной. На этой ледяной, режущей пустоте, внутри которой бушевала тихая, безумная гроза страха.

Двигатели взревели, набирая мощность. Самолет тронулся с места, покатился по рулежке. Аня чувствовала, как с каждым метром, с каждой секундой, приближающей их к взлету, тихий ужас в салоне нарастает, сгущается, превращаясь в почти осязаемую субстанцию. Он давил на её барабанные перепонки, сжимал легкие. Она вырулила на исполнительный старт. Полная остановка. Последняя проверка.

– Готовы, мистер Брандт? – спросила она через бортовую связь, не оборачиваясь.

В ответ – лишь короткий, прерывистый выдох, который для неё прозвучал как крик.

– Выполняйте, – донесся его голос, и в нем впервые появилась трещина. Тончайшая, но слышимая. Паника.

Аня открыла дроссели. Pilatus рванул вперед, набирая скорость. Перегрузка вдавила их в кресла. И в этот момент, в самый момент отрыва колес от земли, когда самолет преодолевал невидимый барьер между землей и небом, Леон Брандт проиграл свою битву. Волна чистейшего, первобытного ужаса накрыла Аню с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Она почувствовала, как немеют пальцы на штурвале, как холодный пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле. Это был не её страх. Это был ЕГО страх. Абсолютный, всепоглощающий, как у ребенка, падающего в бездну. Она вскрикнула, инстинктивно потянув штурвал на себя, хотя самолет и так набирал высоту по глиссаде.