Евгений Владимирович

Марсик

Евгений Владимирович

1 глава. Ночь рождения

Знаете ли вы, что такое страх? Боязнь жалких тварей? Страх высоты или глубины бескрайнего моря, или даже глубины в речке, что у вашего дома? Страх согрешить перед Богом, а может боязнь разочаровать тех, кто родил вас на свет? Всё это конечно верно – спорить я не буду. Но вы не так подвластны страху, как главный герой этого произведения -Евгений Владимирович Гравин. На момент 1852 года имеет 20 лет при себе.

Выглядит всегда с иголочки, тёмные кудри всегда уложены воском, рубаха с серебряным сюртуком всегда идеально выглажены. Превосходный шлейф духов сопровождал его, где бы он не находился, запах грецкого ореха и опьяняющего кленового листа чувствовали все вокруг, а девушки лишь романтично хихикали, прикрываясь итальянскими веерами. Но грех было б не сказать, что шлейф мужчины был получше дамских зловоний. Те петушились каждый раз, говоря о новых духах, что папеньки им привозили, а сами источали такие запахи, что это было больше схоже на спиртягу, вываренную с цветами, не более. Было чувство, что папенек их обманывали, как детей, на базаре и продавали “наипрекраснейшие” ароматы, а сами торговцы смеялись за шторами над аристократами.

Идеально наполированные до предела туфли всегда стояли у входа в спальню под линеечку, а ботинки приказано было мыть после каждого выхода на улицу. Он не ругался на прислугу, если те забывали что-либо сделать – боялся показаться жестоким хозяином. Евгений лишь хмурился и с силой сжимал переносицу, а после произносил с хриплостью: “Сделайте уже хоть что-нибудь…”.

Он боялся. Боялся быть жестоким, боялся показаться недостаточно прекрасным в глазах общества, и этой чёртовой Элидой с кривым носом, и видимо, с кривой душой. Боялся опозорить отца, одеваясь в ткани прошлой моды, а мода в России в то время менялась ураганом. Италия, Франция, Англия, Швеция, Испания. Все эти этапы прошёл Евгений Владимирович. Его шкафы, как у самой влиятельной уважаемой дамы Европы, ломились от нарядов. Возможно его душа действительно желала всех этих туалетов, всех тех украшений. Брошей и духов, что хранились в шкафчике у большого зеркала. Возможно, это было клеймо от воспитания отца из светского общества. Ведь этот страх быть опозоренным из-за рубахи без рюшей казался ему действительно важным событием. Каждый из этих пунктов повлиял на формирование души Евгения Владимировича. Все мы – дети, с какой-то стороны поломанные и изрядно, истощённые родительским воспитанием. У каждого из нас есть скелеты в шкафу.

Пару лет назад дворянин заявился на вечерний бал в накидке из китайского шёлка. В то время Россия как раз стала принимать французские традиции за свои, а девушки стали произносить “s” с окончанием. Как будто их тянуло вытянуть язык под нёбо и закатить глаза на тех, кто говорил на традиционном языке Родины.

Придя на вечер, Евгений Владимирович сразу почувствовал себя не на своём месте. Все дамы смотрели на него с выпученными глазами и шушукались весь вечерний бал, краснея, прячась за веерами. “Voyons, граф Евгений удивил нас китайским шёлком… Разве это уже не вышло из моды? Вышло, вышло… Да что вы несёте – это же Женечка, он получше нас знает моду! Да-да, ты права, его отец торгует с иностранцами, он может быстрее нас прознать об новых “правилах”,” – шептали девушки, одна за другой, перебивая друг друга. Парень же стыдился кровожадных взглядов и пытался справиться со своим стыдом, прячась в пушистых кудрях.

Через неделю уже весь Петербург говорил о soie chinoise, и девушки хвастались своими накидками.

Евгений Владимирович испытывал стыд и страх почти за каждый момент в своей жизни. Говоря о скелетах в шкафах, у нашего дворянина был кое-какой секрет. Пока матушка учила его поэзии и игре на фортепиано, мальчик всегда интересовался: “Мама, а когда же будем изучать слои науки?”. Дама лишь тяжело вздыхала на это и отвечала, что для будущего ему важнее уметь красиво играть на музыкальных инструментах и красиво петь, никому не нужны ни твои знания, ни умения поддержать научные беседы в компании дам. Маленький Евгеша смотрел своими серыми глазками на мать и задумывался “Матушка выглядит грустной и ноты путает…”

Любил Евгений по ночам читать книги по астрономии, под одеялом, со свечой в руках. Он перелистывал страницы и его молодая голова наполнялась теми словами, которые он не видывал ни разу ни в одной книги по этике или поэзии. Эти красивые созвездия интересовали своею непохожестью. Сначала ему казалось, что тут можно увидеть не только созвездия стрельца, но и созвездия чашки или созвездие цветка, что растёт в его саду. Ему нравилось смотреть на звёзды, нарисованные в учебнике, и с помощью детского воображения создавать собственные образы, тихо хихикая. Но это было в детстве, сейчас же его больше интересовали теории Г.Швабе, Кирхгоффа и Космогонические идеи. Эти учебники в данный момент пылились под кроватью, но по сей день, иногда лёжа ночью в своих покоях, Евгений смотрел на звёзды. Он так мечтал приблизиться к ним, хоть на миг. И в один день ему пришла великолепная идея. Он так хотел телескоп, и выпрашивал на именины, у отца, именно его, но мужчина дарил ему только музыкальные инструменты, а однажды подарил пенни-фартинг – велосипед с большим колесом впереди.

Евгений смотрел на него с таким удивлением и даже не понимал, как сесть на него, но бывший гувернёр, что жил в доме как слуга, помог тому научиться кататься на этом чуде света.

Видели бы вы глаза дам, когда дворянин проезжал по улицам Петербурга до конноспортивного манежа. Дамы охали и ахали, кто-то хлопал в ладоши. Поздним вечером, когда он вернулся домой, в родных окнах уже горел свет и играла музыка. Соколовские приехали и рассказывали с каким удивлением они увидели Женечку на таком инструменте века. Графиня Соколовская весь вечер пускала особенные взгляды на свою дочь и на сына Гравиных. Но дворянин не подавал никаких ответных взглядов, лишь подливал матушке чай и шутил про бал, что был на прошлой неделе в усадьбе Нивронкинов.

И не может ни с кем обсудить Евгений свой интерес. Девушки интересовались тем, что ему уже въелось, и точно не о науке говорят представительницы прекрасного пола, а мужчины говорили о картах, которые он хоть и любил, но дальше этой темы разговор не развивался. Хотелось просто чего-то душевного и волнующе прекрасного, то, что трогало бы его душу.

Сможет ли Евгений Владимирович перебороть свой страх и вечный стыд? Сможет ли он кардинально поменять свою жизнь?

Предлагаю вам набрать побольше воздуха в лёгкие и набраться терпения, ведь у нас впереди целая жизнь.

Ночь рождения

Ночь 14 сентября 1832 года.

В спальне на громадной кровати лежала девушка. Окна были широко раскрыты, но она всё равно открывала рот, как рыба, пытаясь поймать хоть немного воздуха. Рядом на коленях сидела ещё одна особа. Совсем молоденькая. Кухарка дрожащими рукам протирала влажной тряпкой пот с лица Княжны и лишь приговаривала: “Дорогая, дышите глубже. Медленно, медленно только, а то давление поднимется.” Всё тараторила без конца, а про себя молилась.

Акушерка вновь перекрестилась и, намочив другую тряпку в холодной воде, впихнула её той в рот, перепрыгнула на другой конец комнаты, усевшись между простынями на коленях. Через мгновенья комнату вновь наполнил душераздирающий крик.

Иван Фёдорович в это время в саду сажал гвоздики, роясь в сырой, холодной земле своей маленькой лопаткой, тяжело кряхтя и вздыхая. Луна освещала эту кладбищенскую сцену. Закончив с растением, мужчина поднялся с места, отряхивая колени от мокрой грязи, бубня что-то под нос. Взгляд упал на небольшую поляну пред ним, засохшие, а где-то уже и сгнившие стволы гвоздик покоились в земле. Но большая часть полянки пока была пустая. Это место было прямо под окнами спальни Княжны. Только сама мать знала смысл этой цветочной композиции. Выглядывая каждое утро из окошка, Елизавета Петровна ненароком опускала взгляд вниз, и её лицо тут же тускнело, и мокрая пелена застилала глаза.

Садовник тяжело вздохнул и перекрестившись по-немецки шепнул: “Дай Бог, чтобы и этот не сгнил”.

Через несколько часов из комнаты прекратились крики и даже приговоров служанки не было слышно. Гробовая тишина…

Акушерка держала в руках маленький комочек, пытаясь осмотреть младенца под светом тусклых свеч. Цокая языком, она прощупывала его и переворачивала со спины на грудь и с груди на спину.

Княжна перевернулась на бок и, приподнимаясь на локтях, прокашлялась и помахала рукою, подзывая к себе.

– Ко мне. Дай его мне… Почему он не кричит!?

– Княжна, я… я не уверенна, что стоит…

– Дай его мне!

Девчушка на дрожащих ногах подошла к хозяйке и передала той комочек, еле сдерживая слёзы и сразу отходя в сторону. Её плечи дрожали и чуть подпрыгивали от всхлипов.

И вновь из комнаты вырвался душераздирающий крик, настолько болезненный, что слышала его вся усадьба, и не один раз…

Иван Фёдорович вновь тяжело вздохнул и натянув козырёк на лоб, сунул руки в карман и пошёл как можно быстрее из сада, на щеках остались солёные дорожки.

Через пару часов хозяйка поместья сидела на балконе в бархатно-фиолетовом кресле и курила трубку. Индийский табак сильно бил по лёгким, но девушка сейчас думала о другом. Луна была высоко в небе, настолько большая она казалась в эту ночь. Её острые концы как ножны разрезали облака, они обходили госпожу ночного неба, не смея приблизиться.      – Хорошо, что в сентябре так тепло… Эх… Хочу в Египет.

Сил плакать уже не было, или просто слёз уже не было. Который этот малыш был по счёту? Пятый или шестой? Да и какая разница.

Девушка погладила свой ещё чуть большой живот и прикрыла глаза, вновь выдыхая дым.

Мать рождает будущее,

Ведь Богом так предрешено.

И болью мы расплачиваемся

За тех, кто предками себя зовут

И предки те, одно съестное взяли

И поплатились в тот же миг.

А мы и тут живём и будем жить,

Покуда Бог таки решил.

Так вот, нам – дамам

Родить ребёнка даром дан,

И мы желать должны лишь этого,

Но может быть ли так,

Что дар не всем дают?

Иначе для чего живём мы после?

Рожать на свет детей нам вечно?

И жизни не ведать?

А коль и так, то дар мне видеть бренно

И пусть я поплачусь

Зато любви людской наполнена я буду

И жизни повидать смогу

И коли Бог таки накажет, чрез сына

своего

Так я приму и в тот же миг

Свободу обрету.

Схватившись за голову, Княжна взвыла. Что же делать… Что же делать… Внутри молодой девушки бушевал ураган. Хотелось свободы и дышать полной грудью, но больше она так и не сможет.

Иван Фёдорович проходил мимо зимних роз, обращая внимание на их багровые лепестки. Развернулся вполоборота, взгляд упал на сирень, она росла прямо напротив величественных роз. Как будто восхищалась ею. Её жалкие, уже высохшие ветки тянулись к колючим стволам, пытаясь хоть немного коснуться уважаемых цветов. Но бордовая королева возвышалась над всеми цветами и оставалась недосягаемой.

Как же садовнику хотелось пересадить эту сирень немного ближе к прекрасным зимним цветкам. Но он лишь схватил нож левой рукой и с необычайной яростью набросился на сухие ветви и начал кромсать бедную сирень, как самого злейшего врага. Его красивое лицо исказилось злостью, зелёные глаза наполнились ядом. Спустя некоторое время, когда вокруг мокрая земля была раскидана комками вместе с ветвями растения, только тогда мужчина сел на колени и, тяжело дыша, поднял голову к небу. Луна… Так прекрасно укрывала своим величественным взором всё вокруг. Она была госпожой ночного неба, пока её сестра спала, она царствовала. Её мягкие края были так нежны, словно люлька для младенца. Луна была лишь доброй повелительницей, она оберегала сны всего живого. Помогала парам, что только и ждали ночи, чтобы встретиться, приласкать друг друга. Луна была тем, кто дарил успокоение, и Он видел в Ней лишь любовь и только прекрасное. Более ничего.

Иван Фёдорович уже хотел направиться в кабак и напиться, но его остановили ауканья и мычания. Упав к земле, мужчина посмотрел под сирень и увидел маленький кулёчек, что шевелился в лунном свете. Мужчина склонился под большие, сухие кусты, кряхтя и пробираясь к такой заветной цели.

Царапая руки, мужчина ухватился за комочек и резко, с медвежьей силой вытянул его и, перекатившись колесом, оказался спиной на земле. Младенец лежал у него на груди и ревел во весь голос, выворачиваясь, как змея, и пытаясь найти укрытие.

Иван Фёдорович поднялся на локтях, аккуратно придерживая ребёнка, и после садясь, подхватил малыша, заглядывая в опухшее лицо. Младенец перестал плакать и смотрел своими серыми большущими глазками на фигуру перед собою. Он был ещё совсем маленьким, действительно ли он видел, кто перед ним, но мальчишка лишь усмехнулся и помотал ногами.

Мужчина подскочил с места и поднял ребёнка над собою, крутясь и прикрикивая от счастья.

– Надежда! Ты же наша надежда!

С криками счастья, схватил простыню, намотал на младенца как смог, прижал как можно ближе к груди и побежал со всех ног к поместью. Улыбка с лица никак не сходила, и столько мыслей в голове было, что разобрать невозможно. Но Иван Фёдорович знал лишь одно уж точно – Елизавета Петровна будет счастлива. Это надежда, надежда – на счастье.

Она же в это время закончила курить, лишь без сил лежала в козетке.

Двери в спальню распахнулись с такою силой, что девушка подскочила и в страхе прижала руку к сердцу. Придя в себя, Иван Фёдорович усмирил своё возбуждение и уже более медленно и на дрожащих руках протянул ей кулёчек.

– Княжна… малыш… нашёл… в саду…

– Что?

Девушка обошла кресло и посмотрела на младенца, а серые глаза в ответ смотрели на неё. Нежно приняла его на руки и почувствовав, как в сердце что-то защемило и вновь её плечи задрожали. Мужчина обошёл Её со стороны и позволил себе подойти ближе, положить руку на хрупкое плечо.

– Я нашёл его под сиренью. Брошенного. Княжна, он ведь никому не нужен. А Вы… Вы…

Елизавета махнула рукою, приказывая замолчать.

– Ты прав. Мой мальчик… Такой красивый… Приказываю, вырви завтра же все гвоздики и посади на их месте сирень, всех видов. Моя надежда…

Девушка улыбнулась и мокрыми щеками прикоснулась к маленьким ладошкам, которые больно хватали и оттягивали её кожу. Будто в бреду она произносила «Боже, Боже, Боже». Птицы защебетали и взмыли в высь, украшая ночное небо.

– Как назовём?

Княжна нежно посмотрела на Ивана Фёдоровича и с такой же лаской ответила:

– Женечка…

2 глава. Дом

Маленькая свечка освещала белоснежное лицо. Шатеновые кудри спускались к щекам и щекотали розовый носик. Молодой мальчишка быстрыми, но тихими шагами пробирался по коридору. Его щёки горели, а слёзы стекали по щекам и смахивались порывом ветра. Выбежав прямо через главные двери, он помчался по лестнице вниз. Холодный зимний вихрь окутал мальчика с ног до головы. Босые пятки бежали по снегу, пропуская такую любимою, хоть и уснувшую сирень. Не успел он даже подобраться к огромным, к таким холодным и кричащим воротам, как парня схватили за шиворот и уронили на белоснежный снег. Маленькое тельце рухнуло в мягкое одеяло, свеча пролетела, падая в сугроб и затухая. Шатена перевернули на спину, и щёки загорелись ярко-алым, слёзы катились градом, ком стоял в горле. Мальчик хотел было закричать, как его рот зажала огромная лапища, приятно пахнущая цветами.

И вот его снова ведут по коридору, в уже такую знакомую комнату. Его ноги дрожат, а мужчина позади лишь тяжело и устало дышит. Двери распахиваются и прислуга заталкивает в покои мальчишку, щелчок замка за ним звучит, и запах сирени пропадает, и мысли о побеге оседает пылью в его голове.

На огромной кровати прямо перед ним сидела молодая девушка, лет двадцати пяти, с такой ангельской внешностью, что показаться могло, будто перед тобою сама дева Мария. Елизавета Петровна. Её нежная улыбка озаряла комнату ярче, чем канделябры на стенах, изящная тонкая рука подозвала к себе и через мгновение уже поглаживала тёмную макушку, прижимая к своей груди.

– Женя…

Не успела Княжна продолжить, как дворянин завыл и схватил фиолетовые ткани на плечах Матушки.

– Я не хочу, не хочу здесь жить! Матушка, пусти меня в деревню, хочу туда! – за окном послушался шорох крыльев ночной птицы.

– Ну что ты такое говоришь, что вновь произошло?

– Снова кошмары, каждую ночь. Я устал от слуг и отца, хочу в деревню, к мальчишкам, – детский плач отскакивал от стен комнаты и утопал в ласковом утешении девушки.

– Тише. Тише, Женечка. Иди ко мне.

Мальчишка залез на большую, такую мягкую кровать и лёг рядом, прижимаясь к нежному плечу.

Крики птиц стихли. Девушка наклонилась ниже и, проведя худощавой рукой по мягким волосам, начала читать:

И Небу непорочность столь мила,

Что, коль найдётся чистая душа,

То херувимов сотни служат ей

И гонят от неё порок и грех.

И шепчет ей во сне и наяву

О том, чего не слышит слух простой

Пока в беседах с силами небес

Закалена, свет не прольёт она

На твердь земную, не воздвигнет храм

Ума. Несокрушимого грехом

Не сразу, но бессмертье обретёт.

Парень с тёмными кудрями подскочил с кровати, переводя дыхание. Он вновь задремал с книгой в руках. «Давно мне не снились такие сны, сделалось ли мне душно, что же присниться такое могло,» – рассуждал дворянин. Он поднялся с кровати и распахнул ставни, упираясь руками в подоконник, и грудь наполнилась таким сладким запахом. Взгляд серых глаз остановился на мужчине с лопатой в руках, тот заметил пристальный взгляд и помахал своей огромной лапищей. Придворный садовник – вечно хмурый старик со шрамами на предплечьях. Мальчишки, что иногда прибегают по воскресеньям, наблюдая за ним, трясутся от страха. А мужчина лишь цыкает на это и вновь утопает в цветах с большим ножницами в руках, что вечно висят у него на левом бедре. Растирая шею, взгляд его упал на сад за окном – нарциссы цвели. «Совсем скоро и сирень следом пойдёт».

– Нужно будет обсудить с матушкой летний отпуск, может съездим в Англию?

Евгений вновь сделал глубокий вдох и развернулся на своих двоих, пройдя к шкафу. Стоило только распахнуть дубовые дверцы, как огромное количество нарядов будто выскочили из него. Шкаф уже не вмещал такое количество туалетов и напряжённо кряхтел, но всё так же горделиво возвышался. На деревянных вешалках висела полая рубаха со штанами на “ракушке”. Также сложенная чуть правее, на полке, жилетка, отсвечивала лёгкими серебряными узорами, что вышивались под дворянскую эмблему семьи Гравиных. Уже через несколько минут шатен заправлял белоснежно выглаженную рубашку в тёмные штаны и зашнуровывал жилетку на талии. Кивнул самому себе, словно оценивая себя во внутреннем зеркале.

– Думаю, лучше предложить ей Испанию. Но согласиться ли отец?

Выйдя из комнаты и спустившись по короткой лестнице на первый этаж, брюнет зашагал с новым настроением. Зайдя в большую комнату с салатовыми стенами и картинами с пейзажами лесов тайги и одиноким портретом человека с усами в углу, мужчина зачесал волосы, тихо пробубнив под нос.

– Нужно было воском уложить.

Слева стоял роскошный диван с креслами, обшитые красным бархатом подушки в росписи греческих Богинь, на кофейном столике стоял сервиз на серебряном подносе, заварочный чайник приоткрыли, и сладкий аромат инжира разошёлся по всей комнате, цветы, что стояли по углам комнаты как будто запорхали. Камеристка только-только разлила чай по двум фарфоровым чашкам и жестом показала присесть гостю.

– Благодарю, Настасья.

Девушка нежно улыбнулась и через пару мгновений ускакала на своих тоненьких ножках в комнату служанок. Фортепиано находилось прямо напротив диванной зоны, представляя собою партер- словно в театре, не хватает шёпота по бокам и вкусных женских духов. Ах, вот и они. В комнату вошла прекрасная дама лет сорока, запах лотоса разошёлся по помещению, комната словно запела, при виде хозяйки. Мужчина, сидевший за фортепиано, поморщился и что-то пробубнил, делая вид, что ему интересны ноты на белоснежных листах.

Княжна села в кресло справа от сына, беря в руки блюдце с чашкой и сразу отпивая немного, смакуя и пробуя спелую ягоду.

– Не дурно, сыграй же нам, Володя.

Мужчина тут же выпрямился стрункой и, гордо задрав свой острый подбородок, с силой ударил по клавишам. Его тяжёлые пальцы вытаптывали клавиши с такой грубостью, как будто он душил курицу голыми руками в голодном угаре, издавая какую-то особенную мелодию, что била парню по ушам, проникая в сам мозг. Евгений никогда не понимал, как матери можем нравиться этот “талант”. На её месте он бы уже давно высказал отцу о его величайших успехах и не подпускал к музыкальному инструменту, но парень лишь сжал руки в кулак и положил их на колени, глубоко вдыхая, пытаясь отвлечься от театрального оркестра. Играя Прелюдия номер 1 до мажор Баха, Владимир Михайлович точно путал ноты, выбивая клавиши и путая ближайшие ноты, выворачивая произведение наизнанку.

Княжна лишь с улыбкой нежно хлопала в ладоши, её белоснежные перчатки идеально сочетались с жемчугом на шее и в волосах, что были заплетены в тёмную шишку, пару локонов красиво выбивались и плавно свисали к розовеющей груди.

– Прекрасно, Володя! Просто поразительно, может стоить собрать Соколовских вечером, в пятницу и ты им сыграешь? Ох, а я зачитаю им стихи и спою арию Pieta, Signore!

Мужчина тяжело поднялся и прохрипел что-то под нос.

– Не надо никого звать. Снова своих уток французских приведёшь. Нечего им у нас делать. Лучше Варёнкиных пригласить, они-то действительно оценят мой талант по достоинству!

– Конечно, Володя, именно их и позовём. В пятницу же, часам к девяти?

– Да, не позднее только, нечего им засиживаться у нас.

Елизавета быстро замахала головою и с восхищёнными глазами наблюдала, как дворянин подошёл к столу, взял чашку без блюдца за верхушку и выпил залпом, развернулся и широкими шагами вышел из гостиной.

Елизавета Петровна хлопнула своими карими глазками и вновь сделала маленький глоточек пряного чая и, нежно улыбаясь сыну, заговорила:

– Как спалось, милый?

– У меня всё хорошо, а у отца? – Княжна лишь тяжело вздохнула, отвечая на вопрос безмолвием.

Владимир Михайлович – человек неприятной наружности, лет сорока, не меньше. Тёмные волосы, чуть завиваясь к затылку, всё время лезли в глаза, из-за чего брови всегда были страшно напряжены. Одевали его всегда по моде, торгуя тканями, он имел знания о новой моде. Его вечно жирные усы каждый раз подпрыгивали от радости, когда утром к нему заходил таких же лет мужчина и садился на одно колено. Не сказал бы я, что Владимир Михайлович страдал от переизбытка ума. Бывало соберут вечерний бал в поместье, так и слушают все гости шутки про турков и поляков. Единственное, что держало мужчину от позора под бутылкой шампанского – это жена. Елизавета Петровна стучала своим маленьким каблучком по носку супруга, чтобы напомнить о людях, которые уже не слушали его и, попивая вино, говорили о французской моде. Владимир Михайлович мог по пьяни сказать что-то колкое в сторону жены, но Елизавета всегда с нежной улыбкой тихо проговаривала одну и туже фразу: “Володя, ты пьян, закуси немного». У всех это вызывало смех, а Элида, что сидела всегда на крою стола и делала вид, что общается с подружкой, в это же время никогда не пропускала мимо ушей любой слог Княжны, лишь закатила глаза и шипя произнесла:

– Dieu, милая, как можно так с женой разговаривать?

А после, приезжая домой, укладывала детей спать, просто закрывав дверь в их комнату, а потом шла убирать мятую и грязную рубашку, что валялась на полу каждый четверг и субботу.

Что же ещё можно сказать о Владимире Михайловиче? Любил он водочку пригубить перед сном, не закусывая. Любил выйти на балкон с утра и разговаривать сам с собой о птицах, которых никогда не было рядом, и о погоде, которая вечно, по его мнению, была отвратной. Ложась спать, он всегда перетягивал на себя одеяло, а стоило Елизавете что-либо сказать, так он поднимал свою худую руку и хриплым голом бубнил:

– Не нравится, поди отсюда тогда.

Прознав про это, Евгений устроил взбучку отцу и пригрозил, коль так с матерью имеешь право разговаривать, то сам пойдёшь отсюда. После этого случая хозяин дома распорядился в следующий же вторник поставить у себя в кабинете односпальную кровать. С тех пор Елизавета Петровна стала ещё чуть здоровее, а спальня стала теплее и светлее. Птицы стали часто появляться у окна.

– Минутами счастья,

Верьте, не раз

Живёт, наслаждаясь,