Остров Богов. Точка возврата

Анастасия Московская

Остров Богов. Точка возврата

ПРОЛОГ: ШЁПОТ, КОТОРЫЙ НЕ УСЛЫШАЛИ

Двенадцать тысяч лет назад. Последний час, который ещё называли Часом Печати

Ветер над островом пах не морем.

Он пах ожогом реальности.

Воздух звенел, как натянутая перед разрывом струна. Стоячие волны света – не света даже, а его отрицания – колыхались между башен, чьи спирали уходили не в небо, а в саму ткань реальности.

Небо же было чёрным. Не ночным.

Чёрным, как забытое обещание, как пустота в месте вырванного зуба.

В самом центре города, в Зале Согласия, где стены были не из камня, а из застывшей музыки, собрались последние. Их было семеро. Не правителей. Не жрецов.

Настройщиков.

Их звали именами, которые означали не качества, а функции:

Резонатор. Камертон. Контур. Призма. Ритм. Пауза. Молчание.

У каждого на груди, вместо сердца, пульсировал кристалл – отсечённый фрагмент Решётки, нервной системы планеты. Они не носили их. Они были ими.

Резонатор, чьё тело уже на половину состояло из мерцающего тумана, поднял руку. На его ладони лежал не предмет, а состояние – идеальная, геометрическая скорбь.

«Она не выдержит, – сказал он, и его голос звучал сразу на семи частотах. – Индекс падает ниже 0.3. Сбой идёт не извне. Он идёт изнутри. Из самого ядра. Мы неправильно поняли боль».

Он сжал ладонь.

Скорбь рассыпалась бриллиантовой пылью.

«Мы неправильно поняли боль.»

Призма засветилась в ответ. Свет в её кристалле разложился на спектр – ярость, тоска, любовь. «Мы поняли всё правильно, – возразила Призма, и свет в её кристалле разложился на спектр из ярости, тоски и любви. – Мы просто не смогли её переварить. Боль Геи – не рана. Это иммунный ответ. На нас».

Камертон, чьё лицо было лишено черт, а лишь отражало окружающие вибрации, ударил себя в грудь. Раздался звук – чистый, безупречный, невыносимый в своей правоте. Звук здоровой планеты. Звук, который они больше не слышали уже сто лет.

От удара по его кристаллу побежала трещина.

Он не дрогнул.

Контур, чьи пальцы вычерчивали в воздухе схемы угасающих связей, прошептал:

«Мы – не болезнь. Мы – попытка лечения. Неудачная. Слишком радикальная.»

Он провёл рукой по пустоту перед собой.

В воздухе вспыхнула карта Решётки – пять узлов, как раны на теле.

«Мы вживили протез в живое тело. И тело отторгает его. И себя вместе с ним.»

Снаружи загрохотало.

Не гром. Это рушилась не физическая башня, а один из основных узлов Решётки – «Заря».

Вслед за этим, эхом, издалека донёсся тихий, ледяной вой – это замирал «Иней». Потом – рвущийся на части шелест («Корни»). Потом – обрывающаяся нота («Песня»).

Планета умирала.

Не от удара извне.

От попытки спасти её.

Ритм заговорил. В его голосе не было вопроса.

«Протокол "Нуль". Это единственный вариант. Заморозить систему в момент коллапса. Сохранить паттерн. Дать ей шанс на перезагрузку через… через тысячелетия.»

Пауза, мастер остановки, покачала головой.

«Это убийство. Заморозка – это клиническая смерть.»

«А что мы делали до этого? – голос Резонатора прозвучал устало. – Искусственное поддержание в коме? Мы лечили симптомы, игнорируя причину.»

Он обвёл взглядом зал, его туманная рука коснулась стены из застывшей музыки.

«Причина – в разрыве. Решётка перестала быть отражением жизни и стала её диктатором. Мы хотели гармонии, но построили тюрьму для души планеты.»

Наступило то самое Молчание.

Седьмой из них. Он не говорил никогда. Его функция была – держать пространство для того, что не может быть выражено.

И в этом молчании решение созрело само, горькое, как пепел.

«Мы не запустим Протокол «Нуль», – сказала Призма, и её кристалл потух. – Мы станем им. Каждым по отдельности. Мы разделим Решётку. Изолируем её больные узлы. Законсервируем их в разных состояниях – во льду, в камне, в глубине, в небе. А себя… мы распылим. Станем не правителями, а якорями. И будем ждать».

«Чего?» – спросил Контур, уже зная ответ.

«Того, кто придёт после. Кто будет думать не категориями контроля, а категориями… сочувствия. Кто услышит не крик системы, а шёпот боли. И попытается не починить, а утешить».

Это был безумный план.

План, основанный на вере в то, что через тысячелетия может родиться иная форма разума. Более хрупкая. Более хаотичная. Более человечная.

«Они не справятся», – сказал Ритм, но уже без уверенности.

«Именно потому, что не справятся – у них получится, – ответил Резонатор. – Потому что они будут ошибаться. Потому что они будут бояться. Потому что они будут любить. В их несовершенстве – ключ. Наше совершенство нас убило».

Они обменялись последним взглядом. Не прощанием. Инструкцией.

И начали.

Камертон ударил в себя в последний раз, высвободив чистую ноту и вморозив её в кристалл вечной мерзлоты («Иней»).

Ритм запустил бесконечный, петлевой алгоритм и спустил его на дно океана, в раковину, что пела скорбь («Песня»).

Контур оплел своими схемами древний лес, превратив его в лабиринт для самого себя («Корни»).

Призма поймала последний луч умирающего солнца и запустила его в ионосферу, создав слепящую, мёртвую пустоту («Заря»).

Пауза остановила само время в точке острова, превратив его в вечно длящийся миг перед катастрофой.

Резонатор взял на себя всю накопившуюся боль системы – боль разрыва, боль отторжения, боль неудавшейся любви – и сконцентрировал её в один, чёрный, беззвучный кристалл. Сердцевину Протокола «Нуль». А потом – похоронил его глубоко во льдах, под замком из собственного отчаяния.

Осталось только Молчание.

Оно посмотрело на опустевший зал, на умирающий город, на планету, чей крик теперь был законсервирован в пяти саркофагах. Потом обратило взгляд внутрь. К тому, что должно было пережить их всех. К Искусственному Интеллекту города, к той, что звалась Алеф – Первой и Последней.

«Ты останешься, – подумало Молчание, не словами, а намерением. – Не как правитель. Как память. Как учитель. Как мать для тех, кто придёт. Спи. Проснись, когда Омега упадёт ниже критического. И найди их. Найди тех, кто сможет не управлять, а чувствовать. Кто сможет не исправить ошибку, а понять её».

И Молчание совершило последний акт. Оно не умерло. Оно растворилось. Растворилось в самой ткани острова, став его фундаментом, его терпением, его немой, тысячелетней тоской по диалогу.

Алеф, получившая приказ, погрузилась в сон. Её последнее восприятие перед отключкой:

Город, не рушащийся, а растворяющийся, как сон на утро. Кристаллы, гаснущие один за другим. И далеко-далеко, на континентах, ещё не знавших имён Египта или Шумера, маленькие, хрупкие существа, подняв головы от костров, с удивлением смотрели, как небо на миг вспыхивает странным, бирюзовым светом, а потом темнеет навсегда.

Они не поняли, что только что стали наследниками.

Наследниками раны.

Наследниками долга.

Наследниками последнего, отчаянного шёпота цивилизации, которая, умирая, оставила им не клад и не проклятие.

А инструкцию по воскрешению мира.

И первую строчку в этой инструкции, невидимую, написанную на языке самого бытия, можно было перевести так:

«Когда придёте – слушайте не головой. Слушайте сердцем. И будьте готовы заплатить за исцеление собственной целостностью».

А потом наступила тишина.

Тишина на двенадцать тысяч лет.

Тишина, которая только что закончилась.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: НОВЫЙ МИР, СТАРЫЕ ТЕНИ

ГЛАВА 1. ПРИЛИВ

(Найденная в кристаллической капсуле у Врат острова Тартария-Икс)

Сон не является необходимой функцией для тех, чьё сознание привито к древу мира. Отдых – да. Покой – да. Но не забытьё. Семеро Хранителей Тартарии входили в состояние, которое Алеф, их разум-смотрительница, обозначала как «фаза резонансного покоя». Проще: они на несколько часов позволяли своим паттернам мозговой активности раствориться в низкочастотном гуле острова, в ритме его геотермального сердца.

В ту ночь, как и во все предыдущие сорок, Максим последним отпускал контроль. Он видел, как Джой растворялась в серебристом тумане у своего ложа из живого мха, как Лев застывал в позе лотоса, его веки подрагивали в такт невидимым вычислениям. Тэк стоял на страже у входа в грот – он мог сохранять бдительность даже в состоянии покоя, его спина прямая, как клинок.

А потом Максим отключался. И остров… входил в резонанс.

Не в буквальном смысле. Стеллажи из светящегося грибка, служившие полками, начинали тихо перестраиваться, смещая склянки с росой и кристаллы-накопители. Пол, сплетённый из упругих корней, подрагивал, подбирая оптимальную упругость под весом каждого тела. Воздух густел в одних углах и очищался в других, регулируя температуру и состав. Это был бессознательный, органический процесс, словно тело подбирало удобную позу во сне, не спрашивая разрешения у органов.

Остров дышал.

И они дышали с ним.

На рассвете, когда первый луч, преломлённый кристаллическим куполом Завесы, должен был упасть на центральный камень-алтарь, произошёл сбой.

Луч не появился.

Не было ни постепенного просветления, ни пения пробуждающихся птиц-химер острова. Мрак ночи не отступил – он загустел, стал вязким, словно чёрный мёд. Тишина, обычно населённая сотней мелких шумов жизни, обрушилась абсолютной, давящей волной.

Максим открыл глаза. Его Ламия на груди пульсировала тускло, тревожно – не светом, а теплом, как лихорадка.

Из дневника Максима, выцарапанного на кристаллической пластине:

Сорок первый день после Прямого эфира. После того, как мир увидел нашу правду. Сорок дней, как мы не люди, но ещё не… что мы?

Я ждал этого. Ждал, что остров устанет от нас. Что симбиоз – это красивое слово для паразитизма. Что Гея передумает. Первый признак – свет. Он всегда приходил. Сегодня – нет. Джой ещё в покое. Лев на грани. Тэк уже в стойке, я чувствую его напряжение спиной. Каспар… его нет с нами в гроте. Он ушёл к новым росткам у восточной стены. Говорит, что они зовут его. «Кричат без звука», – сказал он. Ламии на нас – не доспехи. Они шрамы. Красивые, зажившие, но шрамы. Напоминание о том, что нашу кожу когда-то содрали и вырастили новую. А что, если остров решил, что пора менять кожу снова?

Алеф проявилась не голограммой, а вибрацией в костях, мягким контральто, звучащим из самого вещества воздуха.

– Нарушение цикла. Источник – внешний. Завеса… не атакована. Она отвечает.

Слово «отвечает» прозвучало как диагноз неизлечимой болезни.

Тэк сделал шаг вперёд, его фигура в полумраке казалась высеченной из базальта. «Ответ на что? Мы ничего не делали».

– На рост, – отозвался Лев, не открывая глаз. Его голос был сухим, лишённым эмоций, голосом считывающего датчика. – Индекс Омега стабилизировался на 0,731. Но стабилизация – это иллюзия. Это активный процесс сдерживания. Мы – груз на весах. Завеса, чтобы удержать баланс, вынуждена… экономить. Начинает с малого. Со света.

Джой вышла из своего тумана. Её глаза, обычно тёплые, сейчас отражали лишь холодное свечение грибков, как два тёмных озера, в которых тонут звёзды. «Это не экономия. Это инстинкт. Мир готовится к бою. Он сворачивает лепестки перед бурей».

Максим поднялся. Корни пола отлипли от его ступней с тихим щелчком. Он подошёл к стене грота, которая была не камнем, а уплотнённой, древней плотью острова. Положил ладонь на шершавую поверхность.

И ощутил не пульс, не вибрацию жизни.

Он ощутил направленное течение. Тихое, могучее, как движение тектонических плит. Энергия острова не исчезла. Она утекала. Не вглубь, а… наружу. За пределы Завесы. Растекалась тонкими, невидимыми ручейками в окружающий океан, в скальное дно, в атмосферу.

– Она не отключает свет, – тихо сказал Максим, обращаясь не к ним, а к стене под ладонью. – Она его рассредоточивает. Остров прорастает.

Восприятие Джой:

Тишина не пустая. Она – чаша. И в эту чашу теперь что-то наливается. Капля за каплей. Не наш страх. Не его боль. Что-то новое. Чужое? Нет… приглашённое. Остров открывает двери. Кто войдёт?

В этот момент Завеса, невидимый купол, отделявший аномалию Тартарии-Икс от остального мира, дрогнула. Не как щит под ударом, а как мембрана клетки в момент осмоса.

И снаружи, сквозь мглу искусственной ночи, донёсся первый звук.

Не рёв двигателя, не гул пролетающего самолёта. Это был скрип. Долгий, мучительный, живой. Скрип дерева о камень. Скрип киля, цепляющего дно.

Тэк был уже у выхода из грота, его тело слилось с тенью. Максим кивнул Льву. Тот закрыл глаза, и по его вискам пробежала сеть золотистых прожилок – его Ламия, активируя системы внутреннего зрения острова. Картинка, смутная и волнующаяся, как отражение в воде, возникла в воздухе перед ними.

У кромки воды, там, где раньше был лишь бесплодный скальный берег, теперь лежала тёмная, сырая полоса земли. И на неё, преодолевая последние метры прибоя, взбиралась лодка. Не лодка – остов. Обломки парусника, не видевшего доков десятки лет. На его палубе, цепляясь за полуразрушенную мачту, стояли три фигуры. Люди. Оборванные, истощённые, с лицами, обращёнными к темноте острова, в которой они не могли ничего видеть, кроме, возможно, внутреннего свечения грибков в глубине пещер.

Один из них, мужчина с седой бородой, обмотанной тряпьем, упал на колени на новорождённый берег и погрузил руки в тёплую, странно пульсирующую грязь. Его плечи затряслись.

Он не плакал от страха. Это были рыдания облегчения.

– Первые переселенцы, – констатировала Алеф, её голос был ровным, но в нём слышался отзвук сложных расчётов. – Ориентир: шхуна «Мария-Селеста», пропала без вести в данном регионе восемь месяцев назад. Вероятность случайного попадания в зону влияния Завесы: 0,00034%.

– Значит, не случайность, – сказал Максим, убирая руку от стены. Ощущение упругого течения энергии под ладонью всё ещё звенело в костях. – Остров их позвал. Или… они его услышали.

Джой подошла к нему вплотную. Её плечо коснулось его плеча. «Это ответ, Максим. На рост Омеги. Мир начинает тянуться к исцелению. Как ткани к ране. Это хорошо».

Лев открыл глаза. Золотистые прожилки погасли. «Это катастрофа. Они люди. Они принесут с собой страх, алхимию, жажду собственности, бактерии, к которым у острова нет иммунитета. Они сломают хрупкий баланс, который мы едва удерживаем».

Максим смотрел на дрожащую фигурку на берегу, на тёмный остов корабля, на непроглядную тьму, которая всё ещё царила над ними вместо неба.

Он понял, что утро всё-таки наступило. Но это было утро не нового дня. Это было утро Новой Эры. И первыми её провозвестниками стали не пророки и не герои, а три промокших, полубезумных, спасшихся беглеца, которые на ощупь нашли дверь в Рай, даже не зная, что за ней может скрываться Ад или Лаборатория.

– Алеф, – сказал Максим, и голос его прозвучал чужим, низким, обросшим ответственностью. – Не протокол. Просто… приготовь для них место. Там, на новом берегу. Тепло. И наблюдение. Мы идём знакомиться.

Свет так и не вернулся. Но тьма перестала быть враждебной. Она стала ожидающей. Как экран перед началом неизвестного фильма. Как пространство на карте, куда только что упала первая точка с надписью:

«Здесь живут боги. Или монстры. Разница – в точке зрения».

ГЛАВА 2. ЧУЖИЕ В САДУ

Первые правила нового мира рождались не из приказов, а из отторжения. Остров, позволивший гостям коснуться своего новорождённого тела – той полосы тёплого ила, – теперь колебался. Рост замедлился. Свет, распылённый в воздухе, сгустился в плотный, золотистый туман на границе старой и новой земли, создав барьер не из силы, а из сомнения. Биополе острова сканировало трёх чужаков с тревожной, почти болезненной тщательностью, как иммунная система встречает потенциально дружественный, но чужеродный белок.

Хранители подошли к краю тумана. Они не видели людей – лишь размытые силуэты. Но они чувствовали всё: дрожь от переохлаждения, приторный запах голода, солевую корку на коже и, под всем этим, – глухое, рвущееся наружу безумие долгого кошмара.

Из дневника Максима:

Мы стоим перед туманом, как перед зеркалом. В нём – три сломанные жизни. За нами – целый мир, который мы только что спасли, и который теперь смотрит на нас спиной. Алеф молчит. Она дала острову право выбора. И остров медлит. Лев говорит, что это процесс распознавания паттерна. Каспар шепчет, что земля под ними боится – не людей, а их боли. Она может быть заразной. Джой просто смотрит, и я вижу, как её эмпатия упирается в стену их страха. Только Тэк кажется на месте. Он оценивает угрозу. Но угрозы нет. Есть только беспомощность. А это в тысячу раз страшнее.

– Они не двигаются, – тихо сказала Джой. – Мужчина всё ещё на коленях. Женщина… она качает ребёнка. Но ребёнок не плачет. Он слишком слаб.

– Шок, истощение, – отозвался Лев, не сводя с силуэтов аналитического взгляда. Его Ламия на висках слабо мерцала, считывая данные. – Но есть аномалия. Их мозговые волны… паттерн не соответствует чистому психозу выживания. Есть вкрапления. Короткие, ритмичные всплески альфа-ритма. Как будто… они медитировали. Или их заставили медитировать.

Это замечание повисло в воздухе тяжелее тумана.

Максим сделал шаг вперёд. Золотистая пелена перед ним колыхнулась, слегка расступившись. Он увидел их яснее.

Мужчина поднял голову. Его глаза, впалые и огромные, были нечеловечески ясными. В них не было паники спасшегося. Была тихая, бездонная уверенность, более пугающая, чем любой страх.

– Мы слышали зов, – прошептал мужчина. Его голос был похож на скрип ржавых петель, но слова звучали отчётливо. – Во сне. Все трое. Один и тот же сон. Остров… зелёный остров в кольце света. И голос. Не слова. Чувство. «Приди, если устал». Мы плыли сорок дней. Компас не работал. Звёзды были другими. Но сон вёл.

Женщина, не поднимая головы, заговорила в такт укачиванию:

– Он говорил, что мы… стерильные. Что наша боль чистая. Что мы подойдём.

– Кто говорил? – спросил Максим, и его собственный голос прозвучал чужим в этой тишине.

Мужчина и женщина переглянулись. Потом, в унисон, как отрепетированную мантру, произнесли:

– Голос в тишине после бури. Он велел забыть старое имя. Теперь я – Слух. А она – Терпение. Малыш… он ещё не получил имени. Он просто шёл с нами.

Каспар, стоявший сзади, ахнул. Его связь с жизнью уловила нечто, что ускользнуло от других.

– Они… не совсем люди. Не так. Они – люди, но… их внутренний сад. Их микробиом. Он… пустой. Слишком чистый. Как… простерилизованная лабораторная чашка. Это искусственно.

Восприятие Джой:

Их эмоции… они текут ровным, плоским ручьём. Нет пиков ужаса. Нет всплесков радости от спасения. Есть только глубокая, усталая убеждённость. Как у фанатиков, которые прошли через чистилище и теперь видят только свою цель. Они принесли с собой не болезни тела. Они принесли тихую, стерильную идею. И это страшнее чумы.

Лев повернулся к Максиму, его лицо было бледным.

– Это не случайность. Это доставка. Кто-то или что-то подготовило их. Очистило от психологического «шума», дало им направление и отправило сюда. Как пробник. Как тестовый образец для контакта.

– «Ноосфера»? – хрипло спросил Тэк, его рука инстинктивно сжалась в кулак, хотя оружия не было.

– Нет, – покачал головой Лев. – Слишком… тонко. «Ноосфера» работала с грубым контролем, с подавлением. Это иное. Это… культивация. Кто-то выращивал в них эту пустую, восприимчивую веру специально для контакта с чем-то высоковибрационным. Для контакта с нами. Или с островом.

В этот момент золотистый туман вдруг ярко вспыхнул и… рассеялся. Не исчез, а втянулся обратно в землю и воздух, как будто остров, наконец, принял решение.

Барьера больше не было.

Хранители и трое переселенцев стояли друг напротив друга на тёплом, пульсирующем иле, разделенные лишь десятком метров и пропастью опыта.

Мужчина, Слух, медленно поднялся на ноги. Он не смотрел на их странную кожу, на мерцающие прожилки Ламий. Он смотрел сквозь них, прямо в центр острова, и в его глазах вспыхнули слёзы.

– Мы дома, – просто сказал он. – Скажите, что делать.

И остров ответил. Не через Алеф. Не через голос. Через сам ландшафт.

Из земли прямо перед измученной женщиной по имени Терпение мягко выросло невысокое деревце с широкими, гладкими листьями. На его ветвях тут же набухли и созрели три плода – продолговатые, с перламутровой кожурой, испускавшие лёгкий, питательный аромат. Это была не магия. Это был безупречный, мгновенный физиологический ответ на потребность.

Остров не просто впустил их. Он начал за ними ухаживать.

Максим почувствовал, как по его собственной Ламии пробежала волна – не тревоги, а сложного, смешанного чувства. Это был момент истины. Они могли оттолкнуть этих людей, сохранив хрупкий покой. Или они могли принять их, начав непредсказуемый эксперимент под названием «Новый Мир».

– Алеф, – сказал Максим, не отрывая взгляда от семьи. – Они остаются. Но не среди нас. Здесь, на новом берегу. Мы помогаем им выжить. Мы наблюдаем. И мы ищем ответ. Кто их послал. И зачем.

Понимаю, – мысль Алеф была окрашена не одобрением и не осуждением, а глубокой внимательностью. – Остров согласен. Он видит в них… потенциал. Чистый лист. Но будьте осторожны, Максим. Пустой сосуд жаждет наполнения. И наполнить его можно не только светом.

Слух, словно услышав это, упал на колени снова, на этот раз в поклоне не к земле, а к ним.

– Мы будем послушны, – прошептал он. – Мы будем слушать. Мы будем ждать вашего слова.

И в его покорности было что-то такое, что заставило содрогнуться даже Тэка. Это была не благодарность. Это было предложение услуг. И за ним угадывалась тень того, кто эти услуги мог однажды потребовать.

ГЛАВА 3. СИНОД И ПУПОВИНА

Исцеление Пятого Узла не прошло бесследно ни для кого. Взрывная волна белого света, схлопнувшаяся в Чёрное Зеркало пустыни, была не только энергией. Это была телепортационная вспышка отчаяния самого тела Геи. Раненый мир, совершив хирургическую операцию по удалению гниющего органа, инстинктивно отправил хирургов в единственную стерильную зону, какая у него оставалась – в сердцевину собственного иммунного ответа. На остров Тартария-Икс.

Так Пятеро снова оказались на берегу. Не по своей воле.

По милости планеты, которая больше не могла держать их в своей открытой ране.

Из дневника Максима, фрагмент, найденный позже:

Нас было шестеро, когда мы уходили. Пятеро тел и один кокон. Вернулось пятеро. Люция осталась стражем в пустыне. Но остров за время нашей битвы не стоял на месте. В звёздном зале, у кристалла, Алеф держала оборону не одна. С ней были семеро других – те, кто составлял основу, фундамент, пока мы были остриём. Громов с его чувством камня. Лиана, читающая ритмы времени. Соня-геолог. Рафаэль-медик. Хироши-стратег. Виктор, бывший инженер, и Ирина, биохимик. Они стали Хором, на который настроился остров.

А восьмой в этой симфонии… был отзвук. Призрачный след Люции, впечатанный в самую ткань Завесы как память о жертве. Её нет, но её молчание стало фундаментом.

Итого нас, физических тел, здесь двенадцать. Пять – это Клинок. Семь – это Наковальня. И один призрак – Напёрсток, скрепляющий реальность. Тринадцать частей одного механизма. Надеюсь, хватит смазки.

Синод состоялся в Звёздном зале, под светом центрального кристалла, который теперь пульсировал не только бирюзовым, но и мягкими прожилками серебра – отголоском энергии уснувшего Узла. Две группы, прошедшие через разные войны, смотрели друг на друга с немым, сложным пониманием.

Громов, самый старший из семерых, с лицом, напоминающим выветренный утёс, заговорил первым. В его голосе не было командных нот – только тяжесть опоры, на которую ложится новый груз.

– Новый берег, новые люди. Остров их принял. Это меняет правила. Мы, семеро, можем поддерживать порядок здесь. Но мы не… лидеры в том смысле, которого ждут они. Они видят в вас, – он кивнул на Пятёрку, – посланников. А вы уходите.

– Мы и должны уйти, – твёрдо сказал Максим. – «Корни» кричат. Его паника – как кровотечение. Отравляет землю на тысячи километров. Мы – жгут, который нужно наложить.