ПРОТОКОЛ ТИШИНЫ. ПОДРАЖАТЕЛЬ

– Нет. Это кто-то другой. Кто-то, кто изучал дело после нас. Глубоко.

– Волынский, – прочёл он вслух подпись на заключении. Лицо его потемнело. – Частник. Зачем мы его вообще привлекали?

– Искали любую зацепку. «Он был хорош», —сказал я, и тут же поймал себя на мысли: слишком хорош. – Я думаю, он… увлёкся. Дело Кассира стало для него не работой. Может, даже навязчивой идеей.

Гордеев бросил бумагу на стол.

– Гипотеза. Основанная на почерке в архиве и шепоте на старой кассете. Ты хочешь, чтобы я дал отмашку на поиски психиатра, потому что он задавал умные вопросы семь лет назад? Следователь, у нас город на ушах. У нас уже второй труп, если ты забыл! – он ударил ладонью по столу, и диктофон подпрыгнул. – Второй! Через два дня после первого! И это снова копия! Второе дело Кассира, парк «Сосновка», та же скамейка, те же царапины на ладонях жертвы! Он не играет с нами в архивные головоломки, Стрельцов! Он убивает людей!

– Он убивает по протоколу! – вырвалось у меня громче, чем нужно. – Он не просто убивает! Он ставит спектакль, и мы – его публика! А Волынский… Волынский мог быть его первым зрителем. Или критиком. Который решил, что может поставить лучше.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Гордеев смотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то новое – не гнев, а холодная, трезвая оценка.

– Ты говоришь, как он, – тихо сказал начальник. – «Спектакль». «Публика». «Протокол». Ученик, говоришь? А ты уверен, что не перенимаешь его язык, Виктор?

Его слова ударили точно в цель. Я отступил на шаг, будто от физического толчка. Три года жизни Кассиром, семь месяцев попыток забыть, и вот – четыре дня назад всё началось снова. Его слова, его образы, его больная философия тишины витали в воздухе, как споры. И я дышал ими.

– Я пытаюсь его понять, чтобы поймать, – пробормотал я.

– Есть тонкая грань между пониманием и одержимостью, – Гордеев сел в кресло, и оно жалобно заскрипело. – Ладно. Гипотеза об ученике… она имеет право на жизнь. Но она – одна из. У нас также есть версия об утечке информации из наших рядов. О мстительном родственнике. О простом психе, который нашёл старые газеты. Твоя «теория призрака» – самая сложная. Самая… личная для тебя. И поэтому я должен быть уверен, что ты не ведёшся на поводу у этого призрака.

– Что вы хотите сказать? – спросил я, чувствуя, как в груди закипает что-то холодное и колкое.

– Я хочу сказать, что ты возглавляешь расследование. Но с завтрашнего дня к тебе прикрепят пару. Профилировщика из центра. Свежий взгляд. Человека, который не нюхал этот архивный прах.

Это был удар ниже пояса. Недоверие, оформленное в приказ.

– Гордеев…

– Приказ, Стрельцов! – он перебил меня, и в его голосе вновь зазвучала сталь. – Ты будешь сотрудничать. Ты будешь делиться всеми находками. В том числе и этой, – он кивнул на диктофон. – А теперь найди мне этого Волынского. Официальным запросом, через базы. Если он наш «ученик» – мы его возьмём. Если нет – он может быть следующей мишенью. Потому что твой «режиссёр», похоже, расчищает сцену от всех, кто слишком много знал.

Он был прав. Жутко, неоспоримо прав. Если Подражатель копировал дела по порядку, то третье убийство… оно могло быть связано с экспертом, или следователем, или тем же консультантом. Теми, кто появлялся в деле позже.

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Подобрал с пола диктофон и бумаги. Когда моя рука легла на ручку двери, Гордеев сказал уже без прежней резкости, устало:

– И, Виктор… береги себя. Этот призрак… он уже внутри стен. Не дай ему поселиться в твоей голове. Иначе мы проиграли, ещё не начав.

Я вышел в коридор. Гул оперативки обрушился на меня – звонки, быстрые шаги, нервный смешок. Всё это был шум. Тот самый шум, который, по словам Кассира, он хотел остановить.

И где-то в этом шуме, тихий и невидимый, двигался тот, кто решил, что тишина Кассира была недостаточно совершенна. Что её нужно воспроизвести. Или улучшить.

«Теория призрака» перестала быть теорией. Она стала рабочим вариантом. И самым страшным в ней было то, что призрак, возможно, не просто подражал своему учителю. Возможно, он хотел его превзойти. А для этого ему нужна была не просто публика.

Ему нужен был достойный оппонент. И он уже выбрал его.

ГЛАВА 6. ВТОРОЙ ТАКТ

Парк «Сосновка» днём был местом для мам с колясками и пенсионеров, играющих в шахматы. Сейчас, в предрассветной синеве, он был другим существом. Холодным, безликим, наполненным лишь шелестом голых веток да далёким воем сирен, который становился всё громче.

Я ехал, сжимая руль так, что кости хрустели. Сообщение пришло двадцать минут назад. Тело. Мужчина. На скамейке у центральной аллеи. Я уже знал, что увижу. Ещё до того, как свернул с шоссе, в голове всплыли фотографии из второй папки. Дело №2. «Парк».

Бросил машину у въезда, за полицейскими лентами. Земля была мягкой, вязкой от недавнего дождя. В свете фар и ручных фонарей двигались тени – оперативники. А в центре этого чёрного круга, на знакомой чугунной скамейке с завитушками, сидела ещё одна тень. Слишком прямая, слишком неподвижная.

– Виктор Александрович, – Савельев, в защитном костюме, шагнул мне навстречу. Его лицо под капюшоном было серым от усталости. – Всё… всё так же.

Я подошёл, преодолевая странное чувство дежавю, граничащее с кошмаром. Я видел эту сцену тысячу раз. На фотографиях. А теперь – во плоти.

Мужчина лет сорока пяти, одет в потрёпанный спортивный костюм. Сидел, откинувшись на спинку, голова слегка склонена набок, будто задремал. Если не смотреть на лицо. На бледное, восковое лицо с запавшими глазами и полуоткрытым ртом. И на руки.

Руки лежали на коленях ладонями вверх. На внутренней стороне каждой ладони, от основания большого пальца к запястью, шли несколько неглубоких, аккуратных параллельных царапин. Сделаны уже посмертно. Идеально повторяли повреждения со второй жертвы Кассира. Та деталь, о которой не писали в газетах. Деталь, которую мы скрывали, надеясь вычислить маньяка по способу нанесения. Надеялись зря.

– Причина смерти? – спросил я, не отрывая глаз от царапин. Они казались неестественно яркими на фоне синеватой кожи.

– Предварительно – тот же быстродействующий нервно-паралитический агент. След укола на шее, под левой челюстью. Точка в точку, – голос Савельева был безжизненным. Он тоже понимал. – Время… около трёх ночи. Точнее позже.

«03:14», – прозвучало у меня в голове. Но я не сказал этого вслух.

– Осмотрели скамейку?

– Да. Ни следов обуви, ни отпечатков пальцев. Как и в прошлый раз. Он в перчатках. И, кажется, чистит место после себя.

Я сделал шаг назад, пытаясь охватить взглядом не тело, а пространство вокруг. Скамейка стояла на пересечении двух аллей. В оригинальном деле мы предполагали, что Кассир подошёл с запада, со стороны густых кустов. Сейчас кусты были подстрижены. Но на сырой земле перед ними не было ни одного свежего следа.

– Стой, – сказал я Савельеву. – Фонарь сюда.

Луч света скользнул по земле, высвечивая прошлогоднюю листву, шишки. И тогда я увидел. Не след. А отсутствие следов. Круглый участок земли диаметром около полуметра перед кустами был… идеально чист. Ни листочка, ни травинки. Кто-то аккуратно, до педантичности, убрал его. Или застелил чем-то, что потом унёс.

– Он не просто повторил, – прошептал я. – Он исправил. В оригинале там была сломанная ветка. Мы думали, он споткнулся. А здесь… здесь никаких ошибок. Никаких случайностей. Безупречная реконструкция.

От этой мысли стало физически плохо. Он не просто копировал старое убийство. Он создавал его улучшенную версию. Версию, в которой не было огрехов оригинала.

– Виктор Александрович, – позвал меня один из оперативников. Он стоял у урны в десяти метрах от скамейки и держал в руках пакет-свидетель. – Здесь. Как и в деле.

Я подошёл. В пакете лежала смятая пачка от сигарет «Лайт». Та самая марка. В оригинале мы нашли её в той же урне, но не придали значения – решили, мусор. Позже, сравнивая все дела, поняли: Кассир всегда оставлял рядом с местом пустую пачку от сигарет, которые не курил. Свой странный, никому не понятный «билет».

Я взял пакет в руки. Пачка была новая, смятая специально. На ней не было отпечатков. И она была сухой. Хотя ночь была сырой, и всё вокруг покрылось влажной плёнкой. Значит, положили её уже ближе к утру. После убийства.

Это был не ритуал. Это было напоминание. Сноска. «Смотри, вот эта деталь. Я помню всё».

В кармане завибрировал телефон. Неизвестный номер. Я отвернулся от всех и поднёс трубку к уху.

Тишина. Та же, что и в прошлый раз. Только на этот раз в ней было… ожидание. Будто кто-то на другом конце провода слушал не меня, а фон – крики чаек, скрип шин по гравию, сдавленные голоса моей команды. Он слушал нашу реакцию.

И потом – звук. Один-единственный, чёткий и знакомый любому следователю. Лёгкий, металлический щелчок затвора фотоаппарата. Словно кто-то сделал снимок. Прямо сейчас. Отсюда.

Я резко обернулся, сканируя парк, крыши ближайших домов, тёмные просветы между деревьями. Ничего. Только наши машины, наши люди.

Щелчок повторился в трубке. И ещё один. Будто плёнку перематывали.

Потом тишина вернулась. И связь прервалась.

Я опустил телефон. Рука дрожала. Он был здесь. Или был здесь недавно. Он наблюдал. Фиксировал. Сравнивал своё творение с оригиналом? Или с нашей реакцией?

– Что? – спросил Савельев, увидев моё лицо.

– Ничего, – буркнул я. – Работаем дальше. Снимите всё. Каждый сантиметр. Особенно этот чистый участок земли.

Второй такт его симфонии прозвучал. Безупречно, холодно, с убийственной точностью. Он настраивал инструменты. И я начинал слышать музыку. Ту самую, про которую говорил Кассир. Музыку идеальной, безжизненной тишины.

А следующий такт, я знал, будет громче. И намного страшнее. Потому что третье убийство Кассира… то было первое, где он начал играть со следствием напрямую.

ГЛАВА 7. ПРОФИЛЬ БЕЗ ЛИЦА

Она вошла в оперативный зал так тихо, что я заметил её не сразу. Мой штаб кипел: на стенах висели фотографии двух свежих сцен и их архивные двойники, столы были завалены распечатками, а воздух гудел от низкого напряжения и запаха перегоревшего кофе.

Я поднял голову от сравнения протоколов, и она стояла уже рядом. Худощавая, в строгом тёмно-сером брючном костюме, с гладкой каштановой косой, уложенной в тугой узел на затылке. В руках она держала старомодный кожаный портфель, а взгляд её светло-серых глаз был спокойным и невероятно внимательным. Она осматривала комнату, как хирург – операционное поле.

– Старший следователь Стрельцов? – её голос был низким, ровным, без дежурной любезности. – Мария Семёнова. Профилировщик. Меня направили для консультации.

«Направлены». Гордеев не терял времени. Я кивнул, жестом приглашая её к свободному столу в углу, подальше от всеобщего внимания.

– Консультации по чему? – спросил я, когда она села, открыла портфель и достала блокнот и несколько закладок.

– По субъекту, известному как «Подражатель», – ответила она, не глядя на меня, изучая настенную галерею смерти. – И по субъекту, известному как «Кассир». Второй – ключ к первому. Но не в том смысле, в каком вы думаете.

В её словах не было вызова, только констатация. Это обезоруживало.

– Я слушаю, – сказал я, откидываясь на спинку стула.

– Кассир, – начала она, и её пальцы потянулись к фотографии его лица – того самого, выцветшего взгляда. – Эмоционален. Нет, не в бытовом смысле. Его эмоция – это брезгливость, переходящая в экзистенциальный гнев. Он воспринимал мир как какофонию, шумовой хаос. Его убийства – не месть, не сладострастие. Это акт эстетического очищения. Создание зон тишины. Он был… художником-мизантропом. В его ритуалах была ярость. Скрытая, но читаемая в выборе жертв, в перерезании горла после наступления смерти – как окончательный аккорд, ставящий точку.

Она говорила так, будто читала лекцию. Без тени сомнения.

– А наш нынешний субъект… – её взгляд перешёл на свежие, ужасающие своей чистотой снимки с пустыря и из парка. – У него нет ярости. Нет брезгливости. Здесь нет эмоции вообще. Есть лишь… скрупулёзность. Педантизм высочайшей пробы.

Она встала, подошла к стене и указала на фотографию чистого круга земли перед кустами.

– Это не ритуал. Это корректировка. Исправление «ошибки» оригинала. Он изучал дело Кассира не как последователь, а как… критик. Или реставратор. Он видит в этих убийствах не акт, а чертёж. План. И он этот план восстанавливает, делая его технически безупречным.

Лёд пробежал по моей спине. Она говорила то, что я лишь смутно ощущал, но не мог сформулировать.

– Вы утверждаете, что он не маньяк в классическом смысле?

– Он – перфекционист, – поправила она меня, возвращаясь к столу. – Его влечёт не смерть, а процесс достижения идеала. Идеальной копии. Кассир оставил после себя партитуру. Наш субъект хочет её исполнить. Но ему мешают живые музыканты – жертвы, которые могут фальшивить. Поэтому он сначала их «отключает», а потом уже расставляет по нотам. Это не священный ритуал. Это техническая репетиция.

– Зачем? – вырвалось у меня. – Какой в этом смысл? Слава? Вызов?

Мария на мгновение задумалась, её пальцы постукивали по блокноту.

– У Кассира был зритель – он сам, и, в конечном счёте, вы. У этого субъекта… зритель тоже есть. Но иной. Он доказывает что-то не нам. И не себе. Он доказывает это… Кассиру. Или его памяти. Он вступил в диалог с мёртвым художником. И говорит: «Смотри, я понял твоё искусство. Более того, я могу исполнить его чище, без твоих человеческих огрехов».

Это было чудовищно. И безумно логично.

– Значит, он знал его лично? Консультировал? Изучал?

– Не обязательно, – покачала головой Мария. – Достаточно было иметь полный доступ к материалам дела. Видеть не только официальные выводы, но и сырые данные, ваши рабочие гипотезы, ошибки на местах. Видеть процесс работы Кассира, а не только результат. Кто имел такой доступ?

– Очень узкий круг, – пробормотал я. И вспомнил пометки на полях. Волынский. – Вы говорите «профиль без лица». Вы не можете его описать?

Мария впервые за всё время встретилась со мной взглядом. В её глазах читалась не профессиональная отстранённость, а нечто иное – холодное сострадание.

– Я могу описать его мотивацию, а не внешность. Это мужчина, 30-45 лет. Высоко интеллектуален, вероятно, с техническим или аналитическим складом ума. Испытывает глубокую экзистенциальную тоску, чувство нереализованности. Он нашёл в деле Кассира структуру, смысл, красоту – то, чего не хватает в его собственной жизни. Он не сумасшедший. Он… заблудший. И опасный, потому что его цель абстрактна и недостижима. Он будет копировать все шесть дел. А потом…

Она замолчала.

– А потом? – настаивал я.

– А потом ему станет скучно. Или он решит, что достиг мастерства. И тогда он перейдёт к финальному акту. Который не будет копией. Потому что смерть Кассира – это казнь. Её нельзя воспроизвести буквально. Её можно только… интерпретировать. И он обязательно это сделает. Его целевая аудитория – не общественность. Это вы.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Я понял, что она права. Звонки, щелчки фотоаппарата в трубке… Он уже начал диалог.

– Что вы предлагаете? – спросил я, и в моём голосе прозвучала неприкрытая усталость.

– Во-первых, дайте мне доступ ко всему. К архивам, к вашим рабочим тетрадям, к личным заметкам. К тем вещам, которые не оцифрованы. Во-вторых, – она снова посмотрела на стену, – составьте график. Он работает по расписанию оригинала. У нас есть примерные даты и места следующих трёх убийств. Мы не можем их предотвратить – у нас нет ресурсов перекрыть весь город. Но мы можем быть там после. Буквально. Смотреть на то же, что и он. Искать не его следы, а… его взгляд. То, на что он смотрит, сравнивая.

Идея была жуткой. Стать тенью тени. Участвовать в его репетиции.

– И, в-третьих, – она закрыла блокнот. – Будьте осторожны, Виктор Александрович. Для него вы – не охотник. Вы – живой мост между ним и его кумиром. Самый ценный свидетель. И самая желанная мишень в его конечном сценарии.

Она встала, взяла портфель.

– Я начну с архива. Найдите мне всё, что касается людей, которые не просто изучали это дело, а погружались в него. Консультанты, эксперты, стажёры, даже уборщики, если у них был доступ.

Она вышла так же тихо, как и вошла, оставив после себя не шум, а новую, более чёткую и оттого более пугающую тишину. У нас наконец-то был профиль. Профиль без лица, зато с ясной, безумной целью.

И я понял, что Мария не просто помогает в расследовании. Она читает партитуру вместе с нами. И слышит в ней то, что не слышим мы – холодную, расчётливую ноту перфекциониста, который готов убивать во имя безупречности. А безупречность, как известно, не терпит свидетелей.

Особенно таких, как я.

ГЛАВА 8. СЛЕПЫЕ ЗОНЫ

Список был распечатан на три листа. Каждая фамилия – потенциальная дыра в броне, через которую «Подражатель» проник в святая святых. Я сидел в своём кабинете, заваленном этими листами, и чувствовал, как тиканье настенных часов превращается в удар молотка по вискам.

Мы начали с самого узкого круга. Моя старая команда.

Савельев, Л.П. – эксперт-криминалист. Доступ полный, включая архивы вещдоков. В день второго убийства находился дома, подтверждено камерами у подъезда и показаниями жены. Алиби железное. Но ведь он мог знать, как это сделать. Теоретически.

Коровина, И.В. (в девичестве Соколова) – следователь. Работала со мной бок о бок первое время, ушла в декрет три года назад. Живёт за городом. Полный доступ к делу на момент работы. Проверили – за последний месяц не выезжала в город, активность в соцсетях и банковских счетах – нулевая, только местный супермаркет и детская поликлиника. Не в счёт.

Глухов, А.К. – техник-оперативник. Отвечал за аудио- и видеоматериалы. Имел доступ к кассетам, в том числе и к той, с допросом. Уволен по сокращению два года назад. Сейчас работает монтажёром на региональном ТВ. Проверили – в ночи убийств находился либо на работе (подтверждено коллегами и пропуском), либо дома в пригороде. Время в пути до мест преступлений – не меньше часа. Теоретически, возможно, но нестыковок много.

Круги расширялись.

Сотрудники архива (4 человека). Все пенсионного возраста. Их доступ – выдача и приём дел по запросу. Никто из них не имел права выносить оригиналы, только работать в читальном зале под камерами. Камеры проверили за последний год – никаких аномалий. Никто не сидел ночами с делом «Кассир».