ПРОТОКОЛ ТИШИНЫ. ПОДРАЖАТЕЛЬ

Вячеслав Гот

ПРОТОКОЛ ТИШИНЫ. ПОДРАЖАТЕЛЬ

ГЛАВА 1. СИНХРОНИЗАЦИЯ

Он официально перестал существовать в 03:14.

Не с последним вздохом – его тело упорно цеплялось за жизнь ещё несколько часов в реанимации. Нет. Время 03:14 значилось в сухом, лаконичном приказе о его переводе в учреждение ФГКУ ИК-6 ОН-1/1 «Чёрный дельфин». Пожизненно. Без права пересмотра. Для мира, для прессы, для системы правосудия – маньяк по кличке Кассир был мёртв. Закрыт. Поставлен на полку в секции «Окончено».

Я, старший следователь Виктор Стрельцов, лично привез конвойный автомобиль к воротам колонии особого режима. Стоял и смотрел, как его тощую, согбенную фигуру в казённом ватнике ведут под белыми стенами, мимо вышек. Он не оглянулся. Казалось, растворился в утреннем тумане, как и должно призраку. Папка с его делом была сдана в архив семь месяцев назад, но я приехал. Чтобы поставить в сознании жирную, чёрную точку. Конец протокола.

Кассир.

Пресса обожала это прозвище. Оно было ёмким и кошмарным: он «закрывал смену» ровно в три четырнадцать, оставляя после себя лишь тела и леденящую, выверенную тишину. Ни крика, ни борьбы. Только ритуал. Шесть человек. Три года моей жизни, сведённые в папку весом в восемь килограммов. Он не признал вины. Не просил пощады. На последнем допросе просто смотрел на меня выцветшими, будто невидящими глазами и произнёс: «Ты слышишь музыку, следователь? Тишина – это и есть самая сложная партитура. Я лишь вычленял паузы».

Я не слышал никакой музыки. Только тиканье часов в опустевшем после его увода кабинете и шелест бумаг, которые больше не будут перелистываться. Я тогда загнал все папки в сейф, поставил мысленный замок и попытался вернуться к жизни. К обычным, шумным, неидеальным делам. К тишине, которая была просто отсутствием звука, а не чьим-то маниакальным произведением.

Мой телефон завибрировал ровно через неделю. В 03:14 ночи.

Я спал урывками, как всегда, после визита в колонию, и свет экрана в темноте спальни резанул глаза. Звонок из дежурной части.

– Стрельцов, простите за время. На Путиловском пустыре. Мужчина. Похоже на вашу специфику, – голос дежурного Олега был сдавленным, будто он говорил, затаив дыхание.

– Моя специфика? – я сел на кровати, ладонью протирая лицо. Мозг, затуманенный тяжёлым сном, медленно раскачивался. – Олег, Кассир в «Чёрном дельфине». Пожизненно. Ты в курсе?

– В курсе. Поэтому и звоню. Приезжайте. Здесь… здесь всё один в один как в том первом деле. В «пустырном». Точь-в-точь.

Холодная струя пробежала по спине, но я тут же подавил её. Нет. Не может быть. Больное воображение уставших оперативников. Маньяки-подражатели – удел триллеров и желтой прессы. Скорее всего, местные нашли совпадения и раздули.

– Вызывайте группу, оформляйте по стандарту. Я утром заеду, – пробурчал я, уже собираясь положить трубку.

– Виктор Александрович, – Олег редко называл меня по имени-отчеству. – Здесь шрам. Посмертный. Как у него. Тот самый.

Тишина в трубке стала густой, как сироп. Я услышал, как стучит кровь в висках.

– Никого не трогать. Оцепление в два раза больше стандартного. Я еду.

Пустырь встретил меня предрассветной, сырой мутью. Мигалки оперативников отбрасывали на бетонные плиты и бурьян нервные синие всполохи. В свете прожекторов люди в куртках с надписями двигались медленно, почти торжественно.

Моё первое дело Кассира. Коммивояжёр, брошенный здесь, у старого трансформаторного ящика. Срезал путь и наткнулся на вечную тишину.

Я подошёл к месту, где сейчас лежало новое тело. Молодой парень в дешёвом пиджаке. Бледное лицо, рот приоткрыт. И на шее – ровный, аккуратный разрез. Неглубокий, нанесённый уже после смерти. «Подпись» Кассира. Его визитная карточка, которую нигде не публиковали. Деталь, известная лишь узкому кругу.

– Время? – спросил я, не отрывая глаз от шрама.

– Предварительно, между двумя и тремя, – отозвался старший криминалист Савельев. – Точнее скажут.

– Но обнаружение в 3:14, – сказал я не вопросом, а констатацией.

Савельев молча кивнул.

Я отошёл, дав экспертам работать, и начал смотреть вокруг. Не на тело, а на пространство. Расстояние до фонарного столба – около пяти метров. Тот же ржавый столб. На земле, в пакете-свидетеле, лежал окурок «Явы» с фильтром. В протоколе шестилетней давности значился точно такой же, на том же расстоянии.

««Совпадение»», – упрямо сказал я сам себе.

Но дальше – больше. Поза. Не просто брошена, а ноги слегка согнуты, левая рука вытянута, будто что-то искала в траве. В оригинале там нашли порванный брелок. Сейчас – ничего. Но поза была скопирована с фотографической точностью.

Я подозвал Савельева.

– Покажи фото первого дела. Быстро.

Он достал планшет, вывел архивные снимки. Я положил его рядом, сравнивая с живой картиной. Тот же ракурс. Та же игра света и тени от того же фонаря. Та же травинка, торчащая из трещины в бетоне на переднем плане.

Это была не копия. Это была реставрация. Безупречная. Беспредельная в своей наглости.

Кто-то не просто знал дело. Кто-то его вызубрил. До каждой пылинки. До каждой секунды.

В кармане снова завибрировал телефон. Сообщение от начальника: «Стрельцов. Как освободишься – ко мне. Срочно».

Я поднял глаза от экрана и снова посмотрел на тело. На шрам, которого не должно было быть. Пустота, оставленная Кассиром, внутри меня вдруг наполнилась гулом – низким, нарастающим, как звук приближающегося поезда в тоннеле.

Музыка, сказал он. Тишина – это музыка.

И кто-то только что нажал кнопку «повтор». С безупречной синхронизацией.

ГЛАВА 2. ПРИЗРАК НА ПЛЁНКЕ

Предрассветный холод въедался в кости, но не это заставляло меня дрожать. Я стоял посреди оперативного штаба, развёрнутого в ближайшем ангаре, и смотрел на две проекции бок о бок.

Слева – архивные фотографии с места преступления Кассира шесть лет назад. Чёрно-белые, зернистые, но знакомые до каждой трещинки на асфальте.

Справа – свежие снимки, сделанные два часа назад. Цветные, резкие, в высоком разрешении.

И они были практически идентичны.

– Посмотрите сюда, – мой голос прозвучал громче, чем я планировал. Я ткнул указкой в левый экран, в точку рядом с трансформаторным ящиком. – Архив. Пятно масла на грунте. Форма – почти правильный треугольник.

Все присутствующие – моя маленькая команда, два криминалиста и недовольный сменный прокурор – перевели взгляд на правый экран.

– Свежий снимок. То же место. След от шины, – прокурор, Зимин, брезгливо сморщился. – Совпадение, Стрельцов. Кто-то просто припарковался.

– Не просто след, – вмешался Савельев, криминалист. Он подошёл ближе, его лицо в свете проектора казалось измождённым. – Форма пятна. Контур. Он почти повторяет контур того масляного пятна шестилетней давности. Разница – сантиметры. Как будто… – он запнулся.

– Как будто его специально воспроизвели, – закончил я за него. – А теперь взгляните на это.

Я переключил слайды. Фотография шва на ржавой обшивке трансформаторного ящика. В оригинале на этот шов падала тень от козырька, образуя стрелку, указывающую на тело.

На новом снимке тень лежала точно так же. В три часа ночи. При другом положении облаков, при ином освещении уличных фонарей – это было невозможно, если только не рассчитать заранее.

– Он использовал дополнительный источник света, – пробормотал Савельев. – Переносную лампу, чтобы воссоздать угол и длину тени. Это… это маниакально.

Тишина в ангаре стала плотной, как вата. Все понимали значение этого. Подражатель не просто хотел совершить похожее убийство. Он хотел воссоздать сцену. Вплоть до мельчайших, бессмысленных деталей, которые не публиковались ни в одном СМИ и даже не обсуждались в открытых сводках. Эти детали жили только в тысячах страниц дела, в головах следователей и в альбомах вещдоков.

– Что с отпечатками? «Камерами?» —спросил я, стараясь вернуть разговор в практическое русло.

– Ничего, – ответила Люда, наш специалист по видеоаналитике. Она была молода, с острым, ястребиным взглядом. – На пустыре камер нет. Ближайшая – за триста метров, на автобусной остановке. Обзор перекрывают деревья. Мы проверяем, но шансов почти нет. Что касается отпечатков… – она перевела дух. – Мы нашли несколько на трансформаторном ящике. Чистые, свежие. Идентифицировали.

Наступила пауза.

– Ну? – нетерпеливо спросил Зимин.

– Они принадлежат первому потерпевшему. Коммивояжёру. Который был убит шесть лет назад.

Воздух словно выкачали из ангара. Кто-то сзади нервно кашлянул.

– Это невозможно, – тихо сказал прокурор. – Его личное дело, дактилокарта? Они же в архиве.

– В архиве, – подтвердил я. Мысль, гнусная и неотвратимая, уже стучалась в висках. – Кто-то мог получить к ним доступ. Снять отпечатки с карты или со старой бутылки из вещдоков. И перенести на плёнку. А потом нанести на место преступления.

– Зачем? – прошипел Зимин. – Это же безумие! Ритуал какого-то психа!

– Не просто ритуал, – сказал я, глядя на две проекции, которые сливались в моих глазах в одну жуткую картину. – Это послание. Он говорит: «Я был здесь. Я знаю всё. Я могу всё повторить». Он восстанавливает прошлое. Но не так, как оно было. А так, как оно зафиксировано в наших протоколах. Он играет по нашим записям.

Я подошёл к столу, где лежали вещдоки в прозрачных пакетах. Тот самый окурок «Явы». Лаборатория уже дала предварительный ответ: слюна на фильтре отсутствует. Его просто положили. Как реквизит.

– Это спектакль, – сказала Люда негромко. Все посмотрели на неё. – Он ставит спектакль по вашим материалам. А мы… мы первые зрители.

В этот момент зазвонил мой служебный телефон. Неизвестный номер. Ледяное предчувствие сковало горло. Я вышел из круга света проектора в полутьму и ответил.

– Слушаю.

Тишина в трубке. Только лёгкий, едва уловимый шум – ровное, спокойное дыхание. Чужое дыхание. Оно длилось несколько секунд, которые показались вечностью. Потом – короткий, сухой щелчок. Сброс.

Я опустил телефон и посмотрел на экраны. На два почти одинаковых изображения смерти. Наш «призрак» только что дал о себе знать. Он не просто воспроизводил прошлое. Он наблюдал. Он слушал.

И его тишина в трубке была громче любого крика.

ГЛАВА 3. ПРОТОКОЛ НАРУШЕН

Конференц-зал пах лаком для волос, потом и сладковатым запахом дешёвого кофе из автомата. Шторм вспышек ослеплял каждый раз, когда кто-то из журналистов поднимал камеру. Я стоял чуть позади и левее начальника ГСУ, полковника Гордеева. Он был выглажен, как парадный мундир, и источал казённое спокойствие, которое я уже научился читать как высшую степень нервного напряжения.

– Уважаемые коллеги, – начал Гордеев, и гул в зале стих, уступив место напряжённому скрипу блокнотов и шелесту диктофонов. – В ночь с воскресенья на понедельник на территории Путиловского пустыря было обнаружено тело мужчины с признаками насильственной смерти. Личность установлена. Следственный комитет немедленно приступил к расследованию.

Он говорил гладко, общими фразами, выстраивая стену из бюрократического гранита. «Расследование ведётся по всем направлениям», «привлекаются все необходимые силы», «просим граждан сохранять спокойствие».

Но акулы почуяли кровь. Первый вопрос прилетел, едва Гордеев замолчал.

– Полковник! Есть информация, что убийство совершено с шокирующей точностью по образцу первого дела маньяка по кличке «Кассир», казнённого на прошлой неделе. Вы рассматриваете версию подражателя?

Гордеев даже не дрогнул.

– Рассматриваются все версии. Однако проводить какие-либо параллели на столь раннем этапе преждевременно и безответственно. Не нагнетать, а помогать – вот о чём я прошу профессиональное журналистское сообщество.

Журналистка из жёлтого издания, с акульей улыбкой, подняла руку, не дожидаясь очереди.

– Правда ли, что на месте преступления найдены улики, которые были зафиксированы только в секретных материалах дела «Кассира»? Например, специфический посмертный шрам? Значит ли это, что у маньяка был сообщник, который сейчас вышел на свободу?

Тишина в зале стала звенящей. Гордеев на секунду замер, и я увидел, как под плотным воротником его рубашки напряглась жила. Утечка. Откуда? От наших? От экспертов? Или это был пробный шар?

– Я не комментирую детали следствия, – отрезал он, но было уже поздно. Вопрос, как сорвавшаяся с цепи собака, носился по залу, обрастая новыми подробностями. «Утечка информации из СК!», «Спящая ячейка маньяка!», «Провал системы правосудия!».

Я смотрел на этот цирк и чувствовал, как холодная тяжесть наливается мне в живот. Каждый их вопрос, каждая спекуляция – это был фон, белый шум. А за ним я слышал другое. Тихий, методичный звук. Звук работы часового механизма. Кто-то там, во тьме, не просто убивал. Он дирижировал этим хаосом. Он знал, что одна намёк, одна деталь – и машина медийной истерии запустится сама, давя всё на своём пути. Он нарушил наш главный протокол – протокол тишины вокруг дел Кассира.

– Виктор Александрович, – шипящий шёпот заставил меня вздрогнуть. Это был мой помощник, Сергей, бледный как полотно. Он протолкался ко мне сквозь толпу и сунул в руку планшет. – Смотрите. Прямой эфир. Новостной портал «Голос Столицы».

На экране – знакомое лицо ток-шоумена, специализирующегося на «жареных» криминальных историях. За его спиной – фотография Кассира из старого дела и… свежая, с Путиловского пустыря, уже обведённая красными кругами. Он говорил громко, эмоционально, потрясая в воздухе распечаткой.

– …и мы получили от анонимного источника в правоохранительных органах подтверждение! Да, подтверждение того, что убийство – точная, поминутная копия! Вплоть до сигаретного окурка! Что это, как не плевок в лицо нашей системе? Казнили одного – проснулся другой! Или, может, не проснулся? Может, его просто отпустили? Вопросы, на которые мы будем требовать ответов!

Гордеев, поняв, что теряет контроль, резко завершил конференцию. Но ураган был уже запущен. Я стоял, сжимая планшет так, что треснул экран, и смотрел, как журналисты стайкой бегут к выходам, чтобы первыми выдать сенсацию.

Кабинет Гордеева поглощал звук. Тяжёлые шторы, ковёр, дубовый стол. Здесь пахло властью и старым табаком.

– Кто, Виктор? – спросил Гордеев, не предлагая сесть. Он ходил из угла в угол, его лицо было искажено холодной яростью. – Кто из ваших? Кто мог сливать?

– Мы проверяем, – сказал я, чувствуя, как усталость давит на плечи. – У всех был доступ к базовым данным. Но детали, вроде окурка… Их знают единицы.

– Единицы из вашей команды, Стрельцов! Из команды, которая работала с Кассиром! – он ударил кулаком по столу. Зазвенела посуда на подносе с чаем. – Вы мне за неделю на стол положите фамилию того, у кого губа оказалась пузырём. Или я сам разберусь, и вы мне этого человека не позавидуете.

Я молчал. Мысль о внутренней утечке была невыносима. Люда, Савельев, Сергей… Все, кто проходил с этими делами через ад.

– А пока, – Гордеев остановился напротив меня, его глаза были как ледяные сверла, – вы формально возглавляете новое дело. Дело «Подражатель». Выкладываете все силы. Используете всё, что знаете о Кассире. Но, ради всего святого, сделайте так, чтобы этот психопат не стал для города тем же, чем был его «вдохновитель». Понятно?

– Понятно.

– И ещё… – он сел в кресло, и внезапно в его голосе появилась усталость, не предназначенная для чужих ушей. – Вышестоящие… интересуются. Очень интересуются. Казнь была громкой. Победной реляцией. А теперь получается, что мы казнили не того. Или не до конца. Вы понимаете, какое это дерьмо?

Я понимал. Политическое. Карьерное. Смердящее дерьмо, в котором мы все будем барахтаться.

– Я найду его, – сказал я, и в собственных словах услышал пустоту. Обещание, лишённое уверенности.

Выйдя из кабинета, я остановился в пустом коридоре. С мобильного мне пришло автоматическое уведомление из системы: «Дело № 347-21. „Подражатель“. Статус: В производстве. Ответственный: Стрельцов В.А.»

Формальность. Клик мыши. Так начиналось когда-то и дело «Кассир». Просто строка в базе данных, которая потом обрастёт плотью, кровью и кошмарами.

Тишина вокруг дела была окончательно нарушена. Теперь в неё ворвались крики прессы, шёпот чиновников и невидимый, методичный смех того, кто знал наши протоколы лучше нас. Он включил нас в свою игру. И первым ходом было заставить нас публично признать, что игра началась.

Мой личный телефон дрогнул в кармане. СМС с неизвестного номера. Всего две цифры:

03:14

И ниже, через строку:

Музыка на повтор. Слушайте внимательнее, маэстро.

Я выключил экран, но цифры продолжали гореть на сетчатке. Он не просто наблюдал. Он дирижировал. И мы, все мы, были его оркестром.

ГЛАВА 4. ПОГРУЖЕНИЕ В МОЛЧАНИЕ

Архив пах. Пах временем – сладковатой пылью разлагающейся бумаги, химической горечью старых фотокарточек и вечной сыростью бетонных стен. Воздух здесь был густой, неподвижный, как в склепе. Я щёлкнул выключателем, и длинные люминесцентные лампы над стеллажами заморгали, прежде чем загореться неровным, больным светом.

Я не был здесь с тех пор, как закрыл папку. Семь месяцев. Казалось, должен быть слой пыли. Но стол, за которым я сидел тогда, ночами, был чист. Следы влажной тряпки. Кто-то убирался.

Я нашёл свой старый ящик. Не оцифрованную копию, которая жила в защищённой сети. А физический массив папок, коробок с вещдоками, альбомов с фотографиями. Тяжёлый, заляпанный пятнами от кофе и обведённый жёлтой предупреждающей полосой с надписью «Кас-1-6. Хранить вечно».

«Хранить вечно». Ирония была горькой, как полынь.

Я вытащил первую папку. Дело №1. «Пустырь». Тот самый. Тот, что только что родился заново. Картон шершавый под пальцами. Я открыл его, и знакомый холодок пробежал по спине. Здесь не было цифровых копий, удобных для поиска. Здесь была плоть расследования. От руки написанные первые протоколы осмотра, с помарками и неразборчивыми подписями дежурных. Фотографии 6х8, матовые. На одной из них – тот самый треугольник масляного пятна, обведённый чернильной ручкой. Рядом пометка: «Возможно, с ТС? Проверить».

Я взял лупу. Рассматривал не изображение, а бумагу вокруг него. Поля. И увидел.

Свой почерк я знал – угловатый, с сильным нажимом. Это был не мой. Кто-то другим, более аккуратным и мелким почерком, вывел на полях: «След не от ТС. Статичное пятно. Машинное масло? Проверить близлежащие гаражи (см. список на стр. 45)».

Сердце замерло. Я листал страницы. Пометки были не везде. Но они возникали, как следы невидимого зверя, на самых разных документах. Возле описания состояния ногтей жертвы: «Грязь под ногтями не соответствует грунту на месте. Принесена откуда-то?». Возле результатов первичного токсикологического анализа: «Следы димедрола. Не указано в заключении. Почему?».

Кто-то читал это дело. Не просто читал – изучал, вдумывался, задавал вопросы. Вопросы, которых не было в официальном расследовании. Вопросы, которые вели куда-то в сторону.

Я откинулся на спинку стула, и скрип разорвал тишину архива. Звук был таким громким, что я вздрогнул. Кто? Кто имел доступ? Команда была небольшая. Я, следователь Коровин (умер от инфаркта два года назад), эксперт Савельев, профилировщик из центра… и консультанты. Психиатры.

Я вскочил и начал лихорадочно рыться в коробках. Где-то тут должна быть папка с консультационными заключениями. Я вывалил содержимое второй коробки на стол. Бумаги, конверты, диски посыпались с тихим шуршанием. И вот она – тонкая папка «Заключения специалистов».

Их было трое. Двое из государственного центра. Их выводы были сухи, полны профессионального жаргона и сводились к «антисоциальному расстройству личности, садистским наклонностям». А третье… Доктор Артём Леонидович Волынский. Частный практик, приглашённый на раннем этапе, когда мы хватались за любые ниточки. Его заключение было длиннее. Оно не столько давало портрет, сколько задавало странные, философские вопросы. «Что для субъекта означает тишина? Не отсутствие звука, а активное, творческое начало? Не убийство как таковое, а создание „произведения“ в вакууме? Возможно, мы имеем дело не с маньяком, а с художником, чья краска – это прекращение жизни».

Я помнил его. Спокойный, с умными, чуть усталыми глазами. Он задавал вопросы, которые тогда казались отвлечёнными. «А вы не чувствуете, следователь, что он вас учит? Учит видеть тишину?»

Я тогда отмахнулся. Считал это психоаналитическим бредом.

А теперь я смотрел на поля его заключения, подшитого в дело. И там, на полях, тем же мелким, аккуратным почерком, были ответы. Будто диалог с самим собой. Возле фразы «художник, чья краска – прекращение жизни» было написано: «Нет. Дирижёр. Жизнь – это шум. Он его останавливает. Начинает тишину. Это не живопись. Это музыка. Совершенная, потому что её не слышно».

Ледяные пальцы сжали мне горло. Это был не просто сторонний наблюдатель. Это был… соавтор. Человек, который не просто понимал Кассира. Он вникал в его суть глубже, чем любой из нас. Глубиной, граничащей с отождествлением.

Я схватил телефон, чтобы позвонить Савельеву, узнать, где сейчас Волынский, что с ним. Но в этот момент моя рука зацепила край коробки, и что-то упало на пол с тихим, металлическим звоном.

Я наклонился. На сером линолеуме лежал старый, потёртый диктофон. Не цифровой. Кассетный. «Веб-Мастер», ещё советской сборки. Он не должен был здесь быть. Я не помнил, чтобы изымал такой.

Словно во сне, я поднял его. Батарейный отсек был пуст. Я потянул крышку кассетного отсека. Внутри лежала кассета. На наклейке ручкой было выведено: «Протокол допроса №4. Фон».

Сердце забилось так, будто хотело вырваться. Допрос №4… Это был тот самый, последний допрос Кассира перед передачей дела в суд. Тот, где он говорил про музыку.

Я нашёл в ящике стола две потёртые батарейки «АА», вставил. Диктофон ожил, красный светодиод загорелся тусклым пунктиром. Я нажал «PLAY».

Сначала шум – шипение ленты, фоновый гул вентиляции. Потом мой собственный голос, усталый и раздражённый: «…повторяю вопрос. Ваш мотив?»

Пауза. Длинная. И затем – голос Кассира. Спокойный, безэмоциональный, как диктор на погоде. Но теперь, сквозь шелест плёнки, я услышал в нём то, чего не замечал тогда.

«Я уже сказал. Вы слушаете, но не слышите. Весь мир кричит. Кричат машины, кричат люди, кричит ваша совесть. Я… даю паузу. Вставляю тишину в партитуру мира. Это… милосердие».

И тут, на фоне, едва уловимый, почти сливающийся с шумом – другой звук. Короткий, лёгкий вздох. Не мой. Не Кассира. Кто-то ещё был в той комнате. Или слушал запись потом.

А потом, поверх окончания фразы, прямо на плёнку, другой рукой (или тем же?) был записан шёпот. Настолько тихий, что я прижал диктофон к уху.

«…милосердие. Да. Именно так. Совершенная формулировка».

Щёлк. Плёнка кончилась.

Я сидел в полной тишине архива, но теперь эта тишина была наполнена смыслом. Она была живой. Она слушала. Она комментировала.

Я положил диктофон на стол, и моя рука дрожала. Погружение в молчание было окончено. Тишина заговорила. И её первый вопрос был обращён ко мне.

Кто все эти годы был самым внимательным учеником Кассира? Кто вёл с ним диалог на полях протоколов? Кто записал на плёнку своё одобрение?

Я посмотрел на имя в заключении. Волынский.

Надо было его найти. Срочно.

Но что-то внутри, холодное и тяжёлое, подсказывало: я уже опоздал. Игра с тишиной велась давно. А я только что включил запись.

ГЛАВА 5. ТЕОРИЯ ПРИЗРАКА

Кабинет Гордеева на этот раз не был тихой крепостью. Он гудел, как растревоженный улей. Звонил прямой телефон, вибрировал мобильный на столе. Через приоткрытую дверь доносились обрывочные фразы из оперативного зала: «…утверждают, что это месть за казнь…», «…требуют комментария от председателя…».

Гордеев не ходил. Он стоял у окна, спиной ко мне, смотря на серое полуденное небо. В его позе была не ярость, а глубокая, почти физическая усталость.

– Закрыли одного призрака, – произнёс он, не оборачиваясь. – Теперь явился второй. Из тех же теней. И что ты мне скажешь, Стрельцов? Что это? Родственник? Поклонник?

Я положил на его стол диктофон и распечатку пометок с полей дела. Бумага легла бесшумно, но он, кажется, почувствовал это движение и медленно повернулся. Его взгляд скользнул по уликам, не выражая ничего.

– Я думаю, это ученик, – сказал я, и мои слова прозвучали хрупко, как тонкий лёд. – Но не в классическом смысле. Не сообщник, который помогал тогда. А… последователь. Исследователь.

– Исследователь, – Гордеев повторил плоским тоном. Он подошёл к столу, взял в руки лист с пометками. Его глаза бегло пробежали по строчкам. – «Почему?» «Проверить». «Не указано в заключении». Это что, твои заметки?