Симфония Пустоты

Владимир Кожевников

Симфония Пустоты

Глава 1. Тишина после аккорда

Звук здесь умирал, не родившись. Леон знал это ещё до того, как вбил первый гвоздь в крепление звукоизолирующей панели. Его студия на последнем этаже небоскрёба «Вертикаль» была не просто помещением – это был идеальный саркофаг для шума, кристалл молчания, выращенный по чертежам отчаяния. Семь лет назад, сбежав от оглушительного успеха, от аплодисментов, которые жгли кожу как кислотный дождь, он построил эту крепость из тишины, слой за слоем. Стены толщиной в метр – спрессованные плиты каменной ваты, пробки и свинцовые листы. Двойные стеклопакеты, заполненные аргоном, не пропускали даже гул вертолётов. Дверь, похожая на дверь банковского хранилища, с резиновым уплотнителем, который при закрывании издавал тихий вздох – последний звук из внешнего мира.

И вот теперь, поставив последнюю точку в партитуре «Одиночества Атлантиды», он опустил карандаш и ощутил тишину не как освобождение, а как тюремщика. Она обволакивала его плотнее, чем влажное полотенце после душа. Воздух в студии был неподвижным, как в склепе, и пах одновременно старым деревом рояля, пылью на стеллажах с нотами и едва уловимым запахом собственного страха – терпким, как кожура грецкого ореха.

Он поднялся с кресла, и его шаги не дали ни единого звука – ковёр из натуральной шерсти толщиной в дюйм поглощал всё. Он подошёл к панорамному окну, занимавшему всю стену от пола до потолка. Ночной город раскинулся внизу, как рассыпанная коробка драгоценностей. Огни машин струились по проспектам жидким золотом и серебром, окна небоскрёбов мерцали жёлтыми квадратами жизней, которые он больше не понимал. Он мог описать этот город в симфонии – гулкую басовую линию метро, пронзительный тембр сирен, полифонию миллионов голосов, сливающихся в белый шум цивилизации. Но он не мог в этом жить. Его слух, отточенный годами, улавливал в этой какофонии не гармонию, а боль – диссонанс существования, крик одиноких душ, потерянных в бетонных лабиринтах. Его планета вращалась по иной орбите – холодной, выверенной, безвоздушной.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, упал на рояль «Steinway» модели D – чёрного, как космос, отполированного до зеркального блеска. На чистой странице нотной тетради, лежавшей открытой на пюпитре, игра света и тени отбросила причудливый узор, похожий на древние руны или кардиограмму умирающего. Леон замер, затаив дыхание. На миг ему показалось, что пустота уже исписана призрачными нотами, что кто-то невидимый только что оторвал карандаш от бумаги. Наваждение, – подумал он, ощущая, как холодный пот стекает по позвоночнику. Или начало чего-то. Для композитора грань между галлюцинацией и озарением тоньше паутины, и он уже давно перестал доверять собственному восприятию.

Он сел за рояль, и кожаный стул тихо вздохнул под его весом. Его пальцы, длинные и узловатые, с выступающими суставами, зависли над клавишами, словно хищные птицы перед атакой. Он ударил по клавише «до» первой октавы. Звук прозвучал глухо, будто из соседней комнаты, будто резонанс был мгновенно поглощён жаждущими стенами, этими вечными голодными утробами тишины. И тогда, в самой глубине затухания, на той грани, где звук перестаёт быть физическим явлением и становится лишь памятью слуха, он услышал это. Отзвук. Тот же «до», но на четверть тона ниже, плоский, дрожащий, чужой. Будто его сыграли на расстроенном инструменте где-то за спиной, в самом тёмном углу студии, где даже свет от торшера не мог рассеять густые сумерки.

В пустой комнате. При безупречной, им же спроектированной акустике, не допускавшей случайных отражений.

Леон не испугался. В нём вспыхнул азарт охотника, напавшего на след неведомого зверя. Это чувство он не испытывал годами – со времён работы над своей Второй симфонией, когда неделями гонялся за ускользающей мелодией, как за серебристой рыбой в мутной воде вдохновения. Он взял карандаш – тот самый, «Faber-Castell» 9000, который он покупал пачками, – и на чистом листе, под призрачными нотами, вывел вопрос к пустоте, нажимая так, что бумага чуть порвалась: «Кто здесь?»

Буквы вышли угловатыми, резкими, как удары ножом. Он оставил блокнот открытым на пюпитре, выключил свет и лёг на походную кровать в углу, не раздеваясь. Сон не шёл. Он лежал и слушал тишину, и теперь она звучала иначе – не как отсутствие, а как присутствие. Как сдержанное дыхание кого-то огромного, притаившегося в темноте.

Утром, едва открыв глаза, он подошёл к роялю, не заваривая кофе, не умываясь. Под его строкой, его же почерком, но корявым, словно писавшим левой рукой в полной темноте или в состоянии крайнего изнеможения, стоял ответ:

«Я. Эхо. Дай голос.»

Леон рассмеялся сухим, беззвучным смехом, который больше походил на серию судорожных выдохов. Так вот кто его сосед по клетке все эти годы. Не тишина, а голодное, искажённое Эхо, запертое вместе с ним, вскормленное его одиночеством, выросшее в его акустической утробе. Оно просило музыки. Но Леон, с первой же секунды, кожей почувствовал: оно хотело не просто услышать, а заговорить. И если он даст ему голос, то чьи слова прозвучат в его новой симфонии? Его? Или те, что нашепчет эта ненасытная тишина, этот вампир резонанса?

Он медленно подошёл к роялю, проводя ладонью по гладкой, прохладной крышке. Его одиночество только что обрело сюжет, конфликт, интригу. Игрой теперь были не только ноты, но и сама реальность, граница между воображаемым и действительным. Он положил пальцы на клавиши, ощутив подушечками знакомую шероховатость слоновой кости. Эхо затаилось, ожидая. Леон начал играть. Не мелодию, не гармонию, а просто аккорд – до-мажорное трезвучие, снова и снова, монотонно, как удары метронома, слушая, как его искажённый двойник возвращается из небытия каждый раз чуть иначе: то растянутым во времени, то с добавлением призрачного обертона, то словно перевёрнутым с ног на голову.

Диалог начался. И Леон уже понимал, что это диалог с бездной. А бездна, как известно, имеет привычку смотреть в ответ.

В тот же день, ближе к вечеру, раздался стук в дверь. Нет, не стук – глухое, далёкое бумканье, будто кто-то бил кулаком по стальной плите с другой стороны. Леон вздрогнул, оторвавшись от блокнота, где он строил схему: его аккорд – задержка в 1.3 секунды – ответ Эхо с частотными отклонениями. Он подошёл к монитору системы безопасности. На экране, искажённом широким углом объектива, стоял Конрад. Его лицо, обветренное и грубое, как старая кожа, было искажено беспокойством. Он что-то кричал в видеоглазок, жестикулировал.

Леон вздохнул. Конрад Берг – его бывший продюсер, единственный человек, который имел код от внешней двери и периодически пытался «спасать» его от него самого. Они знакомы со времён консерватории, когда Конрад, громкий и напористый контрабасист, буквально втащил застенчивого Леона в свой джаз-бэнд. Именно Конрад раскрутил его первые коммерческие саундтреки, сделал из него звезду. И именно перед Конрадом Леон испытывал самое жгучее чувство вины – за то, что сбежал, за то, что выбросил на ветер общие мечты, за то, что теперь жил вот так, как жил.

Он нажал кнопку домофона. «Конрад. Я жив. Работаю.»

Голос Конрада прорвался в студию, громкий и реальный, режущий слух своей грубой фактурностью: «Чёрт тебя побери, Леон! Открой! Мы не виделись полгода! У меня для тебя предложение – большой фильм, историческая драма, бюджет безумный! Им нужен твой голос!»

«Мой голос им не нужен, – тихо ответил Леон. – У меня его больше нет.»

«Что за ерунду ты несешь? Открывай! Я стою тут как идиот!»

Леон посмотрел на рояль, на блокнот с диалогом. Реальность в лице Конрада казалась сейчас вульгарной, навязчивой, лишённой всякой тайны. «Я не могу, Конрад. Иди. Позвони как-нибудь.»

На экране Конрад замер, потом с силой пнул дверь, развернулся и ушёл, бросив через плечо: «Сгниешь тут, эгоист!»

Леон выключил монитор. Тишина, на секунду нарушенная, вернулась, но теперь она была иной – заряженной воспоминаниями. Он увидел себя двадцатипятилетнего, на сцене Карнеги-холла, принимающего овации. Видел блеск в глазах Конрада за кулисами. Видел пустые бутылки шампанского в гостиничном номере и своё отражение в зеркале – уставшее, пустое, несмотря на весь этот шумный успех. Именно тогда он понял, что музыка, которую он пишет для других, стала для него языком, на котором он говорит чужие слова. Он разучился слышать тишину внутри себя. И тогда он сбежал. Купил этот этаж и начал строить свою анти-Вселенную.

Эхо, казалось, притихло, прислушиваясь к этим вибрациям прошлого. Леон подошёл к роялю и сыграл случайный, нервный диссонанс. Ответ пришёл не сразу. И когда пришёл – это была не копия, а странная, печальная каденция, разрешающая диссонанс в чистую, прозрачную кварту. Будто Эхо утешало его. Или смеялось над ним.

«Ты слышал?» – шёпотом спросил Леон у пустоты.

В блокноте ничего не появилось. Но воздух в тёмном углу, где кофе остывал за минуту, стал заметно холоднее.

Глава 2. Диалог в темноте

Акт научного безумия длился неделю. Леон перестал спать по ночам. Его жизнь свелась к ритуалу: просыпался от собственного нервного вздрагивания, варил крепчайший кофе в гейзере, чей булькающий звук был единственным бытовым шумом, который он допускал, и садился за инструмент. Он играл уже не музыку, а зондирующие сигналы: звуки-вопросы, брошенные в бездну. Короткие стаккато, как выстрелы в тире. Длинные, тянущиеся флажолеты, дрожащие, как паутина на ветру. Аккорды, разложенные на арпеджио, и их бледные, мутные отражения, возвращающиеся с добавлением чужих гармонических красок. Диссонанс – и в ответ не копия, а идеальное, леденящее разрешение, такое чистое, что от него сводило зубы. Эхо было привередливым соавтором, голодным зеркалом, искажающим всё, что в него попадало, но искажающим с гениальной, пугающей логикой.

Леон вёл подробный лабораторный журнал. Синие чернила заполняли страницы схемами, графиками, математическими выкладками попыток описать задержку (непостоянную), частотные искажения (зависящие от эмоциональной окраски исходного звука) и самое странное – появление информации, которой не было в исходнике. Он вывел первое правило: Эхо пассивно. Оно ждало его импульса, как тёмная вода ждёт брошенного камня. Но после броска вода приходила в движение, рождала круги, и эти круги уже жили своей жизнью. Эта зависимость давала сладкую иллюзию контроля. Я хозяин положения, – повторял он, заполняя стены безумными схемами, связывающими его фразы и ответы Эхо. Комната пахла теперь не только пылью и деревом, но и потом страха, и сладковатым запахом бумаги, испещрённой истеричными пометками, и едким ароматом перегоревших нейронов.

Однажды он решил проверить пределы. Он сел и сыграл не звук, а паузу. Длинную, напряжённую паузу, наполненную ожиданием. Он сидел, не двигаясь, секунду, две, десять… И тогда из тёмного угла донёсся звук. Но не эхо паузы. Это был тихий, едва слышный скрип – точь-в-точь такой, какой издавала половица в его детской комнате в родительском доме в Гданьске, когда он, мальчишкой, вставал ночью, чтобы попить воды. Звук из памяти, вытащенный из него самого. Леон почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Эхо копало глубже звука. Оно добралось до смыслов, до воспоминаний.

Были моменты паники, чистого, животного ужаса. Однажды ночью, услышав, как в ответ на случайную, нервно вырвавшуюся ноту раздался знакомый, «наученный» им за дни мотив – обрывок той самой колыбельной, которую он играл накануне, – он вскочил и в ужасе захлопнул крышку рояля с таким грохотом, что сам оглох на несколько секунд. В наступившей абсолютной немоте он прошептал, и его шёпот был похож на шелест мёртвых листьев: «Я создаю демона. Я леплю из тишины идола.»