Софизмы плоти

Сергей Стариди

Софизмы плоти

Глава 1

Квартира Павла Петровича на Патриарших прудах всегда казалась ему не просто жильем, а последним оплотом цивилизации в этом варварском мире. Здесь царил культ разума. Высокие потолки, заставленные шкафами с фолиантами на латыни и немецком, тяжелый дубовый стол, за которым он писал свои труды о кантовском категорическом императиве, и запах – особенный, запах старой бумаги, дорогого табака и времени. Это была крепость, где он чувствовал себя королем, хотя и немного одиноким.

В этот вторник вечер сгущался не по-весеннему, серый и липкий. В электрическом камине тлели «дрова», но Павлу Петровичу было не по себе. Сын звонил вчера, срываясь на какой-то истерической ноте, умоляя «прийти и поговорить». Словно речь шла не о визите, а о предстоящей казни.

Дверной звонок прозвенел вычурно, грубо, разорвав тишину размышлений. Павел Петрович отложил перьевую ручку, поправил очки на переносице и, тяжело вздохнув, поплелся в коридор. Он ждал скандала, ждал проблем, но того, что открылась дверь, его не подготовило даже опыт преподавателя, видевшего на своем веку тысячи студенческих глупостей.

В дверях стоял Сергей. Он был бледен, его глаза горели лихорадочным огнем, а под курткой угадывалась вечная суетливая тревога. Но рядом с ним стояло Оно.

– Пап… – начал Сергей, но Павел Петрович не слышал его. Он смотрел на девушку.

– Это Мария Ильина, – вымученно улыбнулся Сергей, отступая в сторону, пропуская ее в «святилище».

Мария вошла. Она не вошла, а влилась в квартиру, как солнечный луч в мрачную монастырскую келью. Девятнадцать лет. Двадцать – от силы. Она была одета в то, что явно считалось «богатым» в глубинке: короткая юбка из искусственной кожи, черные колготки с сетчатым узором, обтягивающие крепкие ноги, и кофточка с глубоким вырезом, из которого взирал на мир юный, пышный бюст, словно два созревших наливных яблока.

Лицо у нее было смуглое, с яркими, нарисованными губами и слишком расширенными от тщеславия глазами. В ней все кричало: «Смотрите! Я здесь! Я готова к употреблению!». Она пахла ванилью и чем-то еще, сладким и приторным, похожим на запах переспелых фруктов.

Павел Петрович почувствовал, как внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, холодком подкатило отвращение. Варварство. Чистое, неприкрытое варварство.

– Очень приятно, – она сказала, и голос у нее был слишком громким, вызывающим. – Слышала о вас так много от Сережи. Он говорит, вы гений философии!

Сергей с гордостью взглянул на отца. Павел Петрович же почувствовал, как его лицо каменеет.

– Гений – это не предмет гордости, это наказание, мисс Ильина, – сухо бросил он, пропуская их в гостиную. – Проходите. Только не трогайте книги руками, вы не вымыли их.

Они прошли в кабинет. Мария шла семенящей походочкой, по-цыгански виляя бедрами, и Павел Петрович, следя за ней из-за спины, вдруг почувствовал странный, неприятный укол возбуждения. Он был стар, его тело давно ушло в спячку, подчиняясь только разуму. Но эта плоть. Юная, здоровая, глупая и яркая. Она была живой воплощенной похотью в отличие от его сухих, пыльных теорий.

Сергей сел на край стула, как на раскаленные угли. Мария же вальяжно опустилась в кресло, специально разведя колени, показывая край чулка с рисунком «клетка».

– Мы… мы пришли не просто так, – начал Сергей, дернувшись. – Пап, мы хотим расписаться.

Павел Петрович, стоя у камина, медленно повернул голову. Он смотрел на сына, но видел за его спиной Марию, которая поправляла прическу.

– Расписаться? – переспросил он тихо. – Вы знаете друг друга два месяца, Сережа.

– Мы любим друг друга! – выпалила Мария, прежде чем Сергей успел раскрыть рот. – Любовь не ждет!

Она так умело подхватила инициативу, так уверенно заявила о своей позиции, что Павел Петрович в первый раз по-настоящему вгляделся в ее лицо. В нем было что-то хищное. Лисья ухмылка в кажущемся невинным взгляде. Она не любила сына. Она искала пропуск в эту квартиру, в этот мир.

– Любовь, – усмехнулся Павел Петрович, подходя к столу. – Мисс Ильина, вы знаете, что такое любовь с точки зрения Шопенгауэра? Это ловушка биологии, заставляющая самца размножаться, а самку – искать защиты.

– Шопен… кто? – она нахмурилась, пухлая губка вылезла вперед. – Не слушай его, Сережа, он просто хочет нас напугать.

Павел Петрович вдруг вышел из себя. Дряхлая, интеллигентная злость кипела в нем.

– Я не хочу вас напугать, я хочу вас образумить! – он ударил ладонью по столу. Сергей вздрогнул. – Посмотрите на себя! Вы – из глубинки. Вы ничего не читали, кроме журнала «Космополитен». У вас нет общих тем с моим сыном! Вы – пазл, который не подходит к картине! Вы разрушите его жизнь!

– Пап, как ты можешь так говорить! – вскочил Сергей, его лицо залилось краской. – Она… она хорошая! Она добрая!

– Она – охотница! – рявкнул Павел Петрович, тыча пальцем в сторону Марии. – Я видел таких. Она хочет твою прописку, мое наследство, статус! Через месяц она приведет сюда кавказцев или своих родственников, и моя квартира превратится в ночлежку!

Мария перестала улыбаться. Её глаза сузились.

– Я не охотница, – сказала она тихо, но в голосе звенела сталь. – Я женщина. И я люблю твоего сына. Если ты нас выгонишь, Сережа уйдет со мной. Мы поженимся без тебя.

– Ну конечно! – фыркнул Павел Петрович. – Идеальный план. Жить в общежитии или снимать шалаш. Сережа, подумай головой, а не… тем местом, которым ты сейчас думаешь.

Сергей побелел. Он смотрел на отца с ненавистью и мольбой одновременно.

– Мы женимся, – твердо сказал он, сжимая кулаки. – Я сказал.

– Тогда извините, – Павел Петрович развернулся к ним спиной. – У меня нет детей, достойных моего имени. Уходите. И заберите с собой этот вонючий запах дешевизны.

Он стоял у окна, глядя на темный пруд, ожидая, что они начнут кричать, плакать, уговаривать. Но наступила тишина.

– Пойдем, Сережа, – спокойно сказала Мария. – Он не понял. Он слеп.

Шорох одежды. Звуки шагов. Дверь хлопнула. Павел Петрович остался один. Он выглянул в окно и увидел, как сын и эта… Мария, уходят под свет фонаря. Сергей что-то ей говорил, обнимая за плечи. Она слушала, глядя вниз, но профиль её лица был суровым и сосредоточенным.

Старый профессор усмехнулся.

– Ну что ж, – сказал он пустой комнате. – Пусть попробуют. Неделя – и он вернется с поджатым хвостом между ног. Я знаю эту породу.

Он повернулся к столу, чтобы налить себе коньяка, и вдруг почувствовал, как дрожат руки. И не от злости. Он вспомнил её ноги в сетчатых колготках. Вспомнил запах духов. Вспомнил, как она сидела в его кресле, на месте, где обычно сидел он. И почувствовал страшное, липкое желание, смешанное с отвращением. Он проклял себя и выпил коньяк залпом, стараясь сжечь этот образ изнутри огнем. Но огонь не помогал. Образ оставался.

Павел Петрович стоял у окна еще долго, пока фонари на Патриарших не залили улицу мертвенно-желтым светом. Дождь начинал моросить, размывая тени уходящих фигур. Он смотрел, как они сливаются с серой массой города, как два маленьких, незначительных насекомых, покидающих муравейник.

– Пусть топчутся, – выдохнул он, обращаясь к портрету Канта на стене. – Пашут в своей грязи, а потом прибегут, умоляя об истинной чистоте.

Он был уверен в этом. Абсолютно уверен. Павел Петрович знал механику человеческих страстей, описывал её в своих лекциях, разлагал на атомы. Эмоция – это вспышка. Это искра, которая гаснет без топлива. А топливом для их ссоры был сам Павел Петрович, его дом, его авторитет. Стоит сыну лишиться этого – и гора родительского давления прижмет его к земле, заставив смириться. Мария сбежит первой, как только поймет, что за «любовью» не стоят ни золотые горы, ни даже московская прописка.

Следующие три дня в квартире царил божественный покой. Павел Петрович работал над новой монографией, ни разу не включив телевизор. Тишина была плотной, уютной, словно вата. Он возвращался к мысли, что победил. Что варвары остались за стенами, что он отстоял свой Алтарь Разума.

Но в субботу утром тишину нарушил звонок. Короткий, отрывистый, без страха и трепета. Павел Петрович открыл дверь, ожидая курьера с книгами или, на худой конец, сантехника, которого он вызвал накануне.

На пороге стоял Сергей. Рядом с ним стояла Мария. И за их спинами, на мокром полу, возвышалась гора чемоданов. Кожаных, дешевых, облепленных скотчем.

– Доброе утро, – сказал Сергей. В его голосе не было и тени прошлого страха или упрямства. Была ледяная решимость.

Павел Петрович почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он опешил.

– Что это значит? – спросил он, глядя на чемоданы. – Вы решили устроить пикник на лестничной клетке?

– Мы решили жить здесь, – спокойно ответила Мария. Она стояла, выпрямившись, и взгляд её был открытым, вызывающим. Она не была гостьей. Она заявляла о правах.

– В моем доме? – голос Павла Петровича сорвался на фальцет, он тут же закашлялся, восстанавливая бас. – Вы, очевидно, сошли с ума. Вон отсюда!

– Пап… – Сергей положил руку на ручку чемодана. – Мы не гости.

Он полез в карман куртки и достал смятый документ. Свидетельство о браке. Павел Петрович посмотрел на штамп. Синие чернила. Дата – позавчера.

– Мы расписались, – сказал Сергей. Глаза его потемнели.

Очки Павла Петровича, кажется, тоже запотели от шока.

– Ты сказал, что у меня нет семьи. Теперь она есть. И Мария – моя жена. Согласно закону, и согласно… – Сергей запнулся, – моральным нормам, я не могу выгнать жену на улицу.

Павел Петрович смотрел на сына, и видел в нем чужого человека. Не мальчика, которого учил умываться и завязывать шнурки. А мужчину, который только что поставил жизнь отца на кон.

– Ты понимаешь, что ты сделал? – прошептал Павел Петрович. – Ты связал себя с… с этой… он не мог подобрать слово. – С ней. На всю жизнь. С этим… мусором?

Сергей побледнел, но Мария перехватила его руку, сжав её. Она сделала шаг вперед, входя в дом, увлекая за собой чемодан.

– Мы будем жить здесь, пока не найдем свое жилье, – сказала она, проходя мимо тестя. Ударяя его плечом. – У нас нет денег. А Сережа – твой сын. Ты не заставишь нас ночевать в парке.

Она прошла в коридор, оставляя за собой шлейф духов, который так омерзительно кружил голову профессору. Сергей последовал за ней, волоча чемоданы по паркету. Павел Петрович остался стоять с открытой дверью. В дом входил холодный весенний воздух и вонь с улицы. Варвары не ждали у ворот. Они взяли город штурмом.

Он закрыл дверь. В квартире стало шумно. Скрип колес, звон металлических замков, громкие голоса. Мария тут же устроилась в гостиной, раскладывая свои безделушки на буфете, где раньше стояла ваза эпохи ампир.

– Куда я поставлю это? – она подержала перед собой пластиковую статуэтку девочки с ярким лицом.

– В мусорку, – процедил Павел Петрович, проходя мимо.

Они сели за стол. Обеденный перерыв был объявлен немедленно. Мария чувствовала себя хозяюшкой. Она требовала посуду, критиковала холодный чай, давала рекомендации, как варить суп. Павел Петрович сидел напротив, сжимая вилку так, что побелели костяшки. Он смотрел на неё. На её открытую шею, на которую падала густая копна волос. На то, как она жует хлеб – с жадностью, облизывая губы. Он ненавидел её. Он презирал её. Но вместе с тем он чувствовал, как в старом, дряхлом организме просыпается интерес.

Она была живой. Она была здесь. Она вонзилась в его стерильный мир, как шип в тело. И самое страшное было то, что он не мог её выгнать. Закон был на её стороне. Сын – на её стороне. Он был узником в своем же доме.

– Ты ставишь посуду слишком громко, – буркнул он, когда Мария опустила чашку.

– Извини, пап, – подхватил Сергей, испуганно глядя на жену, а потом на отца.

– Я уже не твой папа, – огрызнулся Павел Петрович, но Мария лишь хмыкнула, глядя на него поверх чашки. В этом хмыканье было столько презрения, столько снисходительности к его «причудам», что Павел Петрович почувствовал удар под дых.

Вечером первого дня совместного проживания Павел Петрович сидел в своем кабинете, дверь в который был закрыта на все замки. Он слышал, как в коридоре скрипит половица, как смеется Мария. Он подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Старый, морщинистый мудак. Развалина.

– Ты же хотел познания, – сказал он своему отражению. – Вот тебе и познание. Познание того, как разрушается империя.

Он вынул из шкафа бутылку коньяка. Налил. Пил маленькими глотками, глядя на дверь. За стеной шумели варвары. Они обосновались. И это было только начало.

Глава 2

Прошла неделя, показавшаяся Павлу Петровичу вечностью, отмеренной не в часах, а в ударах пульса, которые, к его стыду, учащались все чаще и чаще. Квартира, некогда бывшая храмом тишины и разума, теперь напоминала базарную площадь, где племя дикарей разбило свой лагерь.

Вторжение произошло быстро и безжалостно. Сначала это были мелочи: зубная щетка в стакане, рядом с его. Потом – несколько пар туфель на полочке, на которой легко мог бы поместиться сам Павел Петрович, ярко-алых, с дурацкими блестками. Они лежали там, как задушенные птицы, крича о своем праве на жизнь.

Но самым страшным было пространство. Квартира, которая прежде казалась ему просторной, сжалась. Воздух стал плотным, наэлектризованным чужим дыханием, чужими запахами. Если раньше здесь пахло воском для паркета и старыми книгами, то теперь эти благородные ароматы безнадежно проиграли битву дешевому лаку для волос, жареной картошкой и тем самым ванильным духам, аромат которых преследовал Павла Петровича даже в его кабинете.

Утро понедельника началось с того, что Павел Петрович проснулся не от будильника, а от громкого, визгливого смеха, доносившегося из кухни. Он вышел в халате, чувствуя себя персонажем из антиутопии, где власть в стране захватили клоуны. На кухне царил хаос. На столе, где обычно лежала свежая газета и чашка черного кофе, теперь красовались пачки чипсов, открытая банка с майонезом и какая-то газировка в разноцветной кружке с сердечками. Мария стояла у плиты в короткой футболке. Не в пижаме, а именно в футболке, которая едва прикрывала её интимные места. Она танцевала под музыку, доносящуюся из ноутбука Сергея, подставляя под звуки басов свои бедра.

Сергей сидел на табурете, обнимая её за талию. Он смотрел на жену с обожанием пуделя, глядящего на хозяйку, и его рот был приоткрыт, ловя каждую мелкую глупость, которую она изрекала.

– О! Папа проснулся! – Мария резко развернулась, не прекращая танцевать. Движения были настолько резкими, что футболка задралась, открывая крепкие, белые бедра. – Мы завтракаем! Хочешь яичницы?

Павел Петрович почувствовал, как под халатом предательски шевельнулось то, что он считал давно умершим.

– Я пью кофе, – холодно отрезал он, проходя к кофеварке. – И у меня болит голова от этого шума.

– Да выключи, Сереж, – скомандовала Мария, и Сергей тут же послушно захлопнул крышку ноутбука. Музыка оборвалась, но в ушах Павла Петровича она продолжала гудеть.

Он стоял, спиной к ним, наливая кофе. Он чувствовал их взгляды на своей спине. Марии – плотоядный, изучающий. Сергея – заискивающий, спрашивающий: «Ну что? Мы молодцы? Мы семейная пара?». Они были ужасны в своей слепой юности. Но самое страшное было то, что Павел Петрович не мог отвести глаз, когда она проходила мимо него к столу.

Она шла тяжелой, мягкой походкой животного. Её ноги были соблазнительными и вульгарными. Павел Петрович поймал себя на мысли, что он рассматривает её не как отец мужа девушки, а как… как мужчина, который давно не видел живой женской плоти. Он стыдился этого взгляда, но не мог остановиться.

После завтрака началась «развеселая» стирка. Мария, видимо, решила продемонстрировать, какая она отличная хозяйка, развесила по всей квартире белье. Павел Петрович, проходя по коридору в свой кабинет, внезапно остановился как вкопанный.

На дверной ручке его кабинета, на спинках антикварных кресел в гостиной, на рамах картин висели её вещи. Грязь. Цветная, кричащая грязь. Там висели ярко-розовые стринги с бантиком, там – красный бюстгальтер с косточками, там – черные чулки, дырявые, со «стрелками». Они висели в пространстве, где еще вчера обсуждали проблемы экзистенциализма, как флаги разбитой армии.

Павел Петрович стоял и смотрел на розовые стринги, развешенные прямо у него над лицом. Лакрица и ваниль смешались с запахом стирального порошка. Это было осквернение храма. Внезапно из ванной вышла Мария с корзиной в руках.

– Ой, я не помешаю? – спросила она с той же фальшивой улыбкой.

Она остановилась прямо напротив него, прислонившись к дверному косяку. Она была босая. Её пальцы на ногах были короткими, с ярко-красным лаком. Она поднимала ногу, почесывая лодыжку, и ноготь скользил по коже, оставляя белую полосу. Павел Петрович смотрел на её ногу. На арку ступни, на пальчики. В голове всплыла картинка: как он взял бы эту ногу в свою руку. Почувствовал вес. Давил бы пальцами в мягкую подушечку стопы.

– Тебе не нравится? – она заметила его взгляд и не смутилась. Напротив, она подставила ногу так, чтобы он видел её лучше. – Старый лак уже выкинула. Это новый. Сереже нравится.

Она произнесла имя сына как вызов. Она знала. Она чувствовала этот электрический разряд, который проскакивал между свёкором и невесткой. Это была не любовь. Это был низменный, инстинктивный торг. Она предлагала товар. И Павел Петрович, к своему ужасу, оказался покупателем, который только что приценился.

– Уберите… это с моей двери, – процедил он, чувствуя, как пересыхает во рту. – Я здесь работаю.

– Конечно, папа, – она легко выпрямилась, подходя к нему. Она прошла так близко, что её плечо коснулось его груди. На миг запах духов стал невыносимым, ударил в ноздри, смешался с запахом её тела, теплого и цветочного.

– Я же не хочу мешать вашему интеллектуальному труду.

Она улыбнулась – тонкая, понимающая улыбка хищницы, которая видит, что добыча уже в ловушке. Она отошла, развешивая еще один лоскуток ткани. Павел Петрович схватился за косяк, чтобы не упасть. Сердце билось где-то в горле. Ему хотелось её. Ему хотелось схватить это яркое, вульгарное создание и бросить на пол, разорвать эти розовые трусы, вытереть её о ковер, как грязную тряпку, чтобы она не смела так дышать, так смотреть. Он был стар. Он был профессором. И он был голоден.

Вечера в доме Зинника изменились необратимо. Раньше Павел Петрович проводил их с томиком Платона или бокалом сухого вина, наслаждаясь безмолвием. Теперь же его гостиную превратили в развлекательную зону.

Сергей включил телевизор. Не «Культуру», не новости, а какой-то дешевый сериал, где орали проститутки и гангстеры. Мария развалилась на диване, закинув ноги на подлокотник там, где раньше возлежала лишь покойная кошка профессора. Она ела яблоки, громко чавкая, и комментировала сюжет так, будто писала сценарий.

– Смотри, Сереж, идиотка! Ну как можно так доверять? – хихикала она, тыча пальцем в экран.

Сергей слушал её с умилением, словно слушая лекцию в Сорбонне. Он сидел на полу, рядом с её ногами, и чесал её икры. Павел Петрович сидел в кресле, сжимая стакан с вином так, что пальцы побелели. Он чувствовал себя лишним в собственном доме. Призраком.

– Может, стоит выключить этот шум? – спросил он, стараясь сохранить достоинство. – Я хотел прочитать лекцию на завтра.

– Ой, пап, да ладно тебе, – махнула рукой Мария, не оборачиваясь. – Посмотри вместе с нами. Тут любовь начинается. Философы же тоже про любовь пишут?

Павел Петрович сжал зубы. «Любовь» на экране выглядела как плохо смонтированный порнографический низкобюджетный фильм.

– Любовь, Мария, – процедил он, – это страдание. И работа души. А то, что вы смотрите, – это физиологический процесс.

– Зато это веселый процесс, – огрызнулась она.

И тут наступил «момент истины». Сергей тяжело вздохнул, посмотрел на отца, потом на жену.

– Пап… – начал он, теребя край ковра. – Тут такое дело. Мы с Машей хотели сходить в центр… ей нужно пару вещей. На осень. Ты же обещал… помочь с деньгами на свадьбу. Мы пока не собрались отмечать, но… можно аванс?

Павел Петрович посмотрел на сына. Он видел в этом предложении не просьбу сына, а руку Марии, управляющую сыном как марионеткой. Она хочет денег. И она использует сына, чтобы взять их у того, кого презирает. Он хотел отказать. Хотел сказать: «Идите и работайте, паразиты». Но Мария развернулась. Она смотрела на него в упор. Её ноги были по-прежнему на подлокотнике, и одна из них, в чулке с просвечивающими красными ноготками, была развернута к нему ступней. Она шевелила пальцами, словно играла на невидимой педали.

– Павел Петрович, – сказала она, и голос стал вдруг ниже, бархатнее. Сиропным. – Не будь скупым. Мы же семья. Я буду красивой… для тебя. Для всех нас.

Последнюю фразу она добавила шепотом, но Павел Петрович услышал. Намёк был прозрачным, как её чулки. «Я буду красивой для тебя». Она продавала ему свой взгляд. Свои ноги. Свое присутствие в этом доме. И цена была смешной для профессора – всего-то несколько тысяч на тряпки.

Он почувствовал, как поднимается волна гнева, смешанная с темным сладострастием.

– Сколько? – хрипло спросил он.

– Пятьдесят тысяч, – радостно выложил Сергей. – Я потом возвращу, как стипендию получу.

Павел Петрович встал, пошел в кабинет, достал карту. Руки дрожали от возмущения, но не от жалости к деньгам. Жалко было самого себя. Он платил за то, чтобы она продолжала здесь жить. Чтобы продолжала ходить в этих чулках. Чтобы продолжала есть его еду. Он платил за аренду собственного влечения.

Он бросил карту на стол перед сыном.

– Всё. Уходите. И выключите этот идиотский ящик.

Они ушли к себе, в комнату Сергея. Сергей прихватил карту так, будто вынес из банка золото. Мария шла следом, и перед тем, как закрыть дверь, она обернулась. В дверном проеме она стояла, подсвеченная коридорным светом, и её улыбающееся лицо было победным.

– Спокойной ночи, отец, – сказала она.

Дверь закрылась с щелчком. Павел Петрович остался в тишине. Он выключил телевизор, который продолжал гудеть как назойливая муха. Дом затих. Но тишина была обманчивой. Она пульсировала. Стены казались тонкими, как бумага.

Он вернулся в свой кабинет, сел в кресло, взял томик Ницше. «Человек – это канат, натянутый между зверем и сверхчеловеком», – прочел он. Строки плыли перед глазами. Он знал, что происходит за стеной. Он слышал шорох. Смех Марии. Звуки поцелуев. Они были молоды. Они были влюблены (или так казалось Сергею). Они занимались этим. Павел Петрович закрыл книгу. Ему стало жарко. Он расстегнул воротник. Ему представлялось, как она лежит там. На кровати его сына. Как она раздевается. Снимает эту футболку. Как Сергей касается её кожи. Мысль о том, что неуклюжий, неумелый сын владеет этим шедевром плоти, вызывала у Павла Петровича ярость. И зависть. Тошнотворную, липкую зависть.

Он встал, подошел к стене, разделяющей их кабинеты. Приложил ухо. Сначала ничего. Только тиканье часов. Потом – вздох. Глубокий, женский. Павел Петрович закрыл глаза. Его рука сама собой опустилась вниз. Он чувствовал, как старое тело дрожит, реагируя на этот звук, как на самый сильный афродизиак. Он был старым мудаком, подглядывающим за молодыми. Но он не мог остановиться.

Глава 3

Ночь в квартире Павла Петровича была не просто черной – она была плотной, как застоявшаяся кровь в венах старого человека. Домовые часы в коридоре отбивали время сухими, механическими стуками: раз, два, три… Каждый удар был как гвоздь в крышку гроба его одиночества. Он лежал в постели, вытянувшись во весь рост, укрывшись одним одеялом, несмотря на то, что в комнате было душно.

Сон не шел. Павел Петрович ворочался с боку на бок, чувствуя, как простыня прилипает к вспотевшему телу. Он закрывал глаза, но за веками тут же всплывали картинки дня: Мария у плиты в короткой футболке, Мария с розовыми стрингами на ручке двери, Мария с её ванильным ароматом, пахнущая не цветами, а готовностью к спариванию. Эти образы были назойливыми, как мухи, и от них нельзя было отмахнуться.

И вдруг, сквозь равномерное тиканье часов, прорезался другой звук.

Сначала это был едва слышный скрип. Древесины о дерево. Металла о пружины матраса. Ритмичный, назойливый скрип, который не перепутать ни с чем. Павел Петрович замер, прижав ладони к подушке. Стена между его спальней и комнатой сына была старой, дореволюционной кладкой. В те времена архитекторы не заботились о шумоизоляции, заботясь о прочности. А прочность заключалась в том, что звук проходил сквозь неё, как сквозь бумагу.

Скрип повторился. Громче. Чаще. Скрр-скрр-скрр.

Звук пустоты. Звук давления. Звук тела о тело. Павел Петрович почувствовал, как поднимается волна жара от поджелудочной железы к макушке. Он понимал, что происходит. Это было неизбежно, как гравитация. Молодые, здоровые самцы и самки, посаженные в одну клетку, должны были спариваться. Это биология. Это природа. Но то, что это происходило здесь, в его храме Разума, в метре от его изголовья, казалось ему святотатством высшей пробы.