Поэма Исуса об Иисусе

Обращение к плачущим – это еще и лирическая исповедь Иисуса. Утешение плачущих – только в Боге, то есть только в себе, поскольку Бог не во внешнем мире, а в душе человека. Так, и только так, во время сорокадневного поста Иисус обретает в себе Сына Божия и, более того, додумывается до неизреченной тайны, что Сын и Отец – это единое существо.

Здесь мы соприкасаемся с тайной, до которой не мог дойти ни один из людей, кроме Богочеловека Иисуса Христа. Но пока еще тайна сия не высказана. Она лишь угадывается. Если бы Иисус был только человеком, я бы сказал, что здесь мы присутствуем при рождении величайшего поэтического образа Сын и Отец – одно. Никто из пророков ни прямо, ни косвенно об этом не говорил. Есть, правда, ветхозаветное высказывание: «Сказал Господь Господу своему: сядь одесную меня». Это потом было истолковано как обращение единосущного Бога-Отца к единосущному Сыну Иисусу.

Даже в момент Крещения, предшествующий Нагорной проповеди, только Иоанн Креститель и сам Иисус слышат глас с неба: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение». Святой Дух при этом снисходит на Господа Иисуса в виде голубя. И еще никому не раскрыта тайна, что Бог-Отец, чей голос слышен с небес, Святой Дух в виде голубя и сам Иисус, принимающий Крещение в Иордане, – это один Бог Троица Единосущная и Нераздельная. О Святом Духе сказано уже в первой заповеди блаженства: «Блаженны нищие духом», но еще не раскрыта полная глубина высказывания. Совсем не случайно во второй заповеди блаженства говорится об утешении. Здесь предсказан момент, когда перед Вознесением Иисус пообещает ученикам, что не оставит их одних, но пошлет им Духа Утешителя. Таким образом, Святой Дух назван Иисусом еще и Духом Утешителем.

Значит, в пустыне рядом с Иисусом были два: Духа-Искуситель и Утешитель. Одного он отверг, в другом узнал самого себя. Не один Иисус был в пустыне, но един в трех лицах, потому и выстоял против одного.

Третья заповедь – о кротких, наследующих землю, – переворачивает все земные представления о праве сильного и борьбе за существование, которые бытовали в те далекие времена, хотя и не имели той силы, какую обрели в последние три столетия. Казалось бы, по жестоким земным законам землю наследуют прежде всего самоуверенные и сильные. Древнеримская языческая религия дожила до наших дней в виде дарвинизма, марксизма и ницшеанства. Она зиждется на праве сильного, на воспевании борьбы между людьми, классами, расами и даже биологическими видами. Считалось во все времена, что выживает сильнейший. Иисус первый в этом ареале культуры объявил сильнейшими кротких. И это удивительным образом соответствует данным современной науки. Например, в мире животных выживают и наследуют землю те виды, у которых больше всего развита взаимопомощь, забота о детенышах и престарелых и защита сильным слабого.

Надо признать, что в христианском ареале культуры за два тысячелетия только однажды, а именно в двадцатом веке, был проведен социальный эксперимент с целью опровергнуть заповедь о кротости как наивысшей силе. В Германии это был Третий рейх Гитлера, в России – построение социализма. И то, и другое закончилось полным крахом, хотя и оставило выжженную пустыню в душах миллионов людей. В этой пустыне никогда не постился Иисус. Здесь полностью властвует Дух Искуситель. Здесь живы его заповеди: падающего – толкни, «добро должно быть с кулаками» или, как безграмотно было переведено с немецкого издания Маркса, «борьба борьбуется борьбою». Последний фильм, где кротость еще считается высшей силой, – это экранизация «Идиота» Достоевского Акиры Куросавы. Кротость как нечто, присущее человеку, озаренному Святым Духом Утешителем, – главная черта героев русской литературы и древнерусских житийных повестей. Первые русские святые Борис и Глеб предпочли принять смерть, но не подняли меч на своего брата. Труднее всего кротость проникает в поэзию. И в самом деле, что же можно сказать нового после заповеди Иисуса «блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Иисус впервые возвестил миру, что в кротости есть высшая сила. И он же предсказал неизбежную и полную победу кротких по всей земле.

Для тех, кто настроен скептически и не верит в грядущую победу добра, заповеди о богатстве нищих духом, об утешении плачущих и о наследовании земли кроткими могут и должны стать ярчайшими поэтическими образами, перед которыми меркнут битвы мускулистых боевиков Гомера.

ПОЭМА О БЛАЖЕННЫХ II

(АЛЧУЩИЕ ПРАВДЫ, ЧИСТЫЕ СЕРДЦЕМ, МИРОТВОРЦЫ, СВЕТ МИРА И СОЛЬ ЗЕМЛИ)

Духовный пир – любимая тема античной литературы со времен Платона, написавшего «Пир» в память о своем учителе Сократе. Но там, где есть пир, есть и голод, и жажда. «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился…» – написал Пушкин в своем «Пророке», пронизанном библейской символикой. И опять же не случайно после поста в пустыне, а скорее всего, во время поста возникли у Иисуса строки: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». Кто был в израильской, восточной пустыне даже не сорок, а хотя бы один день, тот знает, что такое голод и жажда. Именно так – вместе. Последнее слово Иисуса на кресте: «Жажду». Голод и жажда – два постоянных спутника всякого странника. А Иисус изначально выбрал страннический удел. «У птицы есть гнездо, а Сыну Человеческому негде преклонить голову», – восклицает он с горечью, когда апостолы не могут найти ночлега. Однако Спаситель обладает удивительным свойством находить высший, божественный смысл даже в самых суровых и самых неприглядных сторонах жизни. Он переводит земную жажду и земной голод в высший, небесный план, находя аналог этим жизненным страстям в духовном влечении человека к правде. Правду надо алкать и жаждать, только тогда насытишься. Есть египетская сказка «О Правде и Кривде», которую Христос, конечно же, знал с детства. Правда жалуется Кривде, что всюду она на земле гонима. А Кривда похваляется своими очевидными для всех победами. Этот мотив звучит в знаменитом 66-м сонете Шекспира:

Зову я смерть. Мне видеть невтерпежДостоинство, что просит подаянья,Над простотой глумящуюся ложь,Ничтожество в роскошном одеянье…

Шекспир находит утешение в любви к другу:

Все мерзостно, что вижу я вокруг,Но как тебя покинуть, милый друг!

Очевидный закон земли – торжество неправды – извечная поэтическая тема. Банальное решение проблемы – конечное торжество справедливости и победа добра над злом. Второй исход, скорбный, часто звучит в Ветхом Завете: книга Иова, книга Екклесиаста (древнееврейский вариант сказки о засилии Кривды). Иисусу абсолютно чужды и простые нравоучительные решения, и скорбная безысходность. В своей богочеловеческой воплощенной ипостаси он прежде всего поэт. И решение его в равной мере божественное и поэтическое. Он никому не обещает утоление земного голода и земной жажды. Более того, он усиливает эти чувства, переводя их в духовный план. Но и здесь насыщения не предвидится. Ведь насытятся именно алчущие и жаждущие. Значит, надо постоянно алкать и постоянно испытывать жажду. Духовное насыщение – это и есть чувство голода и жажды. Только тут становится ясным, для чего Господу, воплотившемуся в человека, нужен был сорокадневный пост. Он постоянно напоминал о чувстве духовного голода и духовной жажды, которые должен испытывать человек, стремящийся приблизиться к Господу, стать Его Сыном, подражая Христу.

Ключевая заповедь «блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» напрямую связана с таинством Крещения – омовения, только что принятого Иисусом в водах Иордана от Иоанна Крестителя. Для окружающих это выглядит как внешнее омовение тела. Но Иисус и Иоанн Креститель видели при этом, как на Христа сошел Святой Дух в виде голубя. Это означает, что именно с этого момента Иисус, осознавший себя Сыном Бога еще в пустыне, ощутил триипостасное единство и узрел в себе Бога.

Но если даже Богочеловеку нужно было пройти и пост, и Крещение, чтобы узреть Себя – Господа, то куда более Крещение – омовение с благодатным схождением Святого Духа – необходимо человеку, дабы он мог увидеть Бога в сердце своем.

На Востоке с его постоянным дефицитом воды и с постоянным присутствием физической грязи омовение, очищение – постоянная необходимость. Чтобы разглядеть, увидеть воочию любой предмет, его надо сначала очистить от серой пыли пустыни, пронизывающей все и вся. Сердце – это как бы прозрачный сосуд, внутри которого можно увидеть Бога. Но сосуд должен быть чистым, омытым Крещением. «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня… Он будет крестить вас Духом Святым и огнем», – восклицает Иоанн Креститель, предвидя скорый приход Христа.

Теперь, после очищения сердца Святым Крещением, Иисус впервые возвещает миру вслух тайну божественного усыновления. «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены Сынами Божиими». Здесь до удивления точно. Иисус является нареченным сыном Иосифа, но на самом деле он Бог и Сын Божий в одном лице. По аналогии с этой ситуацией он обещает миротворцам, что они будут «наречены» Сынами Божиими. Совершенный человек, миротворец может стать нареченным Сыном Господа. До таких высот человека не поднимал до Иисуса никто. Только он, с чувством земного и небесного сиротства, мог прийти к мысли об усыновлении Господом всех небесных сирот, людей, в своем небесном отечестве.

Однако все эти совершенства (богатство духом, небесное утешение плачем, кротость, милость, чистота сердца, миротворчество) неизбежно делают человека гонимым. Поэтому далее следуют две заповеди о блаженстве гонимых и предаваемых поруганию ради Царствия Божия и за имя Иисуса. «Радуйтесь и веселитесь, – восклицает Иисус, – ибо велика ваша награда на небесах». Речь здесь идет опять же не о будущем времени и не о загробном мире, а о Царствии Божием, которое уже здесь и сейчас, «внутри вас». Правда, об этом Иисус скажет позже. Здесь он просто говорит о великой награде на небесах. Небеса становятся зримым образом неких, духовных богатств, которые все заключены в человеке, в его сердце, в его душе.

Это настолько отличается от закрепившегося в современном сознании образа космоса, что требует более пристального прозрения. Все небесные сокровища, даже сам Бог – в человеческом сердце. Никакие телескопы, которые будут изобретены тысяча пятьсот лет спустя, не откроют нам ту вселенную, которую увидел Иисус. У этой вселенной столько центров, сколько сердец человеческих, и все эти центры – Единый Бог. Небо – Царствие Небесное – не над нами, не вдали от нас и не в будущей жизни, а внутри нас. Чем ближе к себе, тем дальше от законов природы и общества. «Царство Мое не от мира сего». Именно в этом смысле следует понимать слова Иисуса: «Не любите мира, ни того, что в мире». Удаляясь от природы и общества, человек все более приближается к себе, становится нареченным Сыном Божиим.

О тех, кто обрел подобное совершенство, Иисус говорит: «Вы – соль земли… Вы – свет мира». Но свет не для укрытия в пещерах и скалах, а для людей. Зажегши свечу, не ставят ее под настил. Не может укрыться праведник – город на верху горы. Поэтому свет для всех. Как позднее восклицал поэт: «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца… Вот лозунг мой – и солнца!»

Иисус часто сравнивает себя в ипостаси Бога-Отца с солнцем, посылающим свет на праведных и неправедных. Здесь же, минуя небесное солнце, он прямо говорит об Отце Небесном. «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного». Тайна о небесном усыновлении и о путях к нему открыта. Сказано все, чтобы достичь Царства Божия здесь и сейчас, в своем сердце, уподобясь автору великой поэмы, стать нареченными детьми Господа. Хотя сам Иисус Сын Бога не нареченный, а истинный. И он же сам Бог и Дух Святой. Но эта тайна полностью раскроется ему в молитвенной поэме о чаше в Гефсиманском саду, которую он создаст в час духовного томления, когда апостолы будут спать, а он молиться. Предал Иуда. Уже приближается стража. А Иисус страдает и томится в Гефсиманском саду вблизи от потока Кедрон, где его скоро схватит стража, приведенная Иудой.

Так возник новый, непредвиденный текст, не совпадающий с восточными представлениями о стойкости великих пророков перед лицом смерти.

Тогда говорит им Иисус:Душа Моя скорбит смертельно;Побудьте здесь и бодрствуйте со Мною.И отошед немного,Пал на лице Свое,Молился и говорил:Отче Мой! если возможно,Да минует Меня Чаша сия;Впрочем не как Я хочу,Но как Ты.И приходит к ученикам, и находит их спящими,И говорит Петру:Так ли не могли выОдин час бодрствовать со Мною?Бодрствуйте и молитесь,Чтобы не впасть в искушение:Дух бодр, плоть же немощна.Еще, отошедВ другой раз, молился, говоря:Отче Мой!Если не может чаша сияМиновать Меня,Чтобы Мне не пить ее,Да будет воля Твоя.

Здесь снова несомненное авторство Иисуса не только с богословской, религиозной, но и с филологической точки зрения. Ведь молитва о чаше – прямая перефразировка молитвы Иисусовой. И там, и тут обращение к Отцу Небесному. Только в молитве Иисусовой данный для всех «Отче наш», а тут «Отец Мой». Прямая цитата из молитвы Иисусовой – «Да будет воля Твоя».

Перед нами величайшая драма в нескольких строках – итог всех античных трагедий от Эсхила и Софокла до Еврипида. В греческой трагедии герой идет на гибель по воле богов. Но не герою принадлежит решение, как ему поступать. Не он выбирает. Его выбирают боги. Здесь же Бог-Сын молит Бога-Отца об избавлении от мук, «если возможно», и сам принимает решение: «Да будет воля Твоя… Не как Я хочу, но как Ты».

КАКИМ ОН СЕБЯ ВИДЕЛ

Иисус видел себя во многих обликах. Зримый мир был для него не безразличен. Однако мы не найдем в Евангелиях ни одного описания или хотя бы вскользь оброненного высказывания о том, как он выглядел. Рост, цвет глаз и волос, прическа, одежда? Ничего. Даже об Иоанне Предтече мы знаем, что он носил одежду из верблюжьего волоса. А о Спасителе мира евангелисты говорят так, словно он был только слышим, но невидим. Лишь на горе Фавор в момент преображения одежды его стали белы, как снег, а лицо сияло, как солнце. Таким же преображенным видит его любимый ученик Иоанн Богослов в Апокалипсисе. Царь Славы, восседающий на небесном троне в славе и сиянии. Нет ни малейшего сомнения, что и сам Иисус видел себя таким.

«Когда же придет Сын Человеческий во Славе Своей и все Святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престол Славы Своей».

Однако на земле это можно увидеть только духовными очами. И только духовным зрением можно увидеть Царя Славы в облике нагих, больных, бездомных, преследуемых и нищих. Вот гениальная поэма Иисуса о таком узнавании:

Тогда скажет Царь тем,Которые по правую сторону Его:Приидите, благословенные Отца Моего,Наследуйте Царство,Уготованное вамОт создания мира:Ибо алкал Я,И вы дали Мне есть;Жаждал,И вы напоили Меня;Был странником,И вы приняли Меня;Был наг,И вы одели Меня;Был болен,И вы посетили Меня;В темнице был,И вы пришли ко Мне.Тогда праведникиСкажут Ему в ответ:«Господи!Когда мы видели Тебя алчущим,И накормили?Или жаждущим,И напоили?Когда мы видели Тебя странникомИ приняли?Или нагим,И одели?Когда мы видели Тебя больным,Или в темнице,И пришли к Тебе?»И Царь скажет им в ответ:«Так, как вы сделали этоОдному из сих братьев Моих меньших,То сделали Мне».Тогда скажет и тем,Которые по левую сторону:«Идите от Меня, проклятые,В огонь вечный,Уготованный диаволуИ ангелам его:Ибо алкал Я,И вы не дали Мне есть;Жаждал, и вы не напоили Меня;Был странником,И не приняли Меня;Был наг,И не одели Меня;Болен и в темнице,И не посетили Меня».Тогда и они скажут Ему в ответ:«Господи!Когда мы видели Тебя алчущим,Или жаждущим,Или странником,Или нагим,Или больным,Или в темнице,И не послужили Тебе?»Тогда скажет им в ответ:«Истинно говорю вам:Так как вы не сделали этогоОдному из сих меньших,То не сделали Мне».

В этой поэме Иисус написал свой земной портрет: нагой, жаждущий, голодный, бездомный странник, заключенный в тюрьму, больной, нуждающийся в помощи. Это все Иисус, и он же – Царь Славы, восседающий в сиянии на престоле небесном.

Подобной смелости образа не знала мировая поэзия. Возьмем шедевр из шедевров – «Одиссею» Гомера. Боги могли принять на земле облик нищего, странника, старца. Однако это было не более чем маскировка. Никто из гомеровских богов не отождествлял себя с теми, кто нуждается в человеческой защите. Да и в Ветхом Завете мы не найдем ничего похожего на эту поэму. Есть собирательный образ Иова, больного, нищего, обездоленного, бесприютного. Есть множество царей и героев, которые впадают в полное убожество. Царь Саул, обезумевший, бегающий по полям и питающийся травой. Но чтобы сам Господь стал живым воплощением в облике нищих, больных, бродяг и заключенных – такого не было никогда.

Красота и симметрия этой поэмы такова, что запоминается она сразу. Возникает своего рода композиционная рифма. Справа праведники – слева грешники. Справа те, кто накормил, напоил, приютил, одел и посетил Господа в больнице и в тюрьме. Слева те, кто не сделал этого – не накормил голодного, не напоил жаждущего, не посетил болящего, не навестил узника. Бог голодный, жаждущий, нагой, бесприютный, болящий и заключенный в тюрьму – этот образ принадлежит Иисусу, и только ему. Бог не маскируется, не меняет свой облик до неузнаваемости. Он полностью воплощен в этих людях именно благодаря их убожеству на земле. Столь неожиданный взгляд на вещи был совершенно не свойствен человечеству до Христа. Все дважды перечисленные в поэме лики Христа в облике гонимых на земле людей – это еще не всё. Самый любимый образ человека, которого надо пригреть, накормить и одеть, – это прокаженный, лежащий у дороги. Иисус действительно любит всех, кого презирает мир. Он любит их именно в земном, человеческом облике, потому что узнает в них Господа – самого себя. И действительно, все движение евангельского сюжета сходится к точке на Голгофе, где совершилось распятие, и апостолы воочию увидели Господа узником и не посетили его, жаждущим на кресте, и не напоили его, нагим, и не могли одеть его, разбежались, скрылись и отреклись все, кроме Иоанна – автора Апокалипсиса и любимого ученика.

Разумеется, реальный суд Господа отличается от суда поэтического. Иисус не послал отрекшихся апостолов наследовать муку вечную, а всех простил, простил даже своих палачей – «не ведают бо, что творят». Простил даже бандита, раскаявшегося в последний момент перед гибелью. Ни одно слово Иисуса не предназначено для буквального, непоэтического прочтения. Все, что он говорит, – это земная притча о Царствии Небесном, откровение Божие, то есть поэзия.

ПОЭМА О ВОСКРЕСЕНИИ

Восток трудно удивить самим фактом воскресения из мертвых. Воскресшими считались многие люди после долгого обморока, и после летаргического сна, и после гипнотического оцепенения. Возможно, именно этим объясняется навязчивое желание многих объяснить воскресение из мертвых теми или иными естественными причинами. Не исключено, например, что в губке, насыщенной уксусом, которую римские воины поднесли к устам Спасителя, находился сильный обезболивающий наркотик, который и прервал мучения на кресте, ввергнув Иисуса в оцепенение, похожее на смерть. Это мог сделать все тот же богатый и влиятельный Иосиф Аримафейский, в чьем саду был похоронен распятый Спаситель, или член синедриона Никодим. Все знают, что страже достаточно хорошо заплатить – и она пойдет на все. Тем более что настоятельная просьба к Пилату позволить снять Иисуса с креста, перебив ему голени, отмечена и евангелистами. Говорят они вполне определенно и о беспокойстве, которое возникло в кругах высшего духовенства в связи с тем, что просьба была исполнена Пилатом. Враги Иисуса заподозрили, что здесь возможен заговор, при котором ученики выкрадут тело Учителя, а потом скажут, что он воскрес. О губке с подмешанным наркотическим веществом они ничего не знали и не сомневались, что Иисус мертв. Не сомневались в этом и апостолы, и сам Иосиф Аримафейский, погребавший Христа. Он просто хотел облегчить муки Спасителя на кресте, вовсе не помышляя, что после такой свирепой казни и прободения копьем Иисус мог остаться живым.