Хранители Тишины

Из-за завесы лиловых, полупрозрачных листьев выглянуло лицо. Сначала просто бледное пятно в полумгле. Потом проступили детали.

Это была девочка. На вид – лет семи, не больше. Но её бледность была нездоровая, не молочная, а серовато-белая, как у фарфоровой куклы, которую забыли на подоконнике под дождём. Сквозь тонкую кожу на висках синели прожилки, похожие на трещинки в глазури. Её волосы, цвета пыльной соломы, были спутаны и украшены причудливым, жутковатым декором: в них запутались крошечные, засохшие бутоны тех же ядовитых цветов и обрывки тех самых шелковых лент, которые теперь висели на её тонкой шее, как жалкое ожерелье.

Платье, когда-то светлое, возможно, голубое или жёлтое, теперь представляло из себя лоскуты грязной, выцветшей материи. Оно висело на ней мешком, порванное в нескольких местах до дыр, и через эти прорези было видно исцарапанные колени и худые, в синяках и царапинах, руки. Но разрывы были странными – края ткани выглядели не рваными, а истончёнными, будто ткань не порвалась, а истлела, растворилась от времени или от какого-то эфирного тления.

Её глаза были непропорционально большими для этого маленького, измождённого личика. Цвета тёмного агата, почти чёрные при этом тусклом свете. В них стоял первородный, животный ужас – тот, что заставляет замирать сердце и сжимает горло. Но это был не тупой страх. Это был острый, осознанный ужас того, кто уже видел невыразимое. И на этом фоне, словно последняя искра в почти потухшем костре, горела дикая, цепкая надежда. Она светилась в глубине зрачков, заставляя их не просто отражать свет, а буквально гореть изнутри.

Девочка смотрела на Софию. Но не так, как смотрят на чудовище. Её взгляд был лишён отвращения или страха перед ней. Наоборот. Она впитывала каждую деталь её обычной, земной одежды, её человеческого, живого лица (пусть и искажённого теперь ужасом), как умирающий от жажды впивает вид оазиса. Она смотрела на неё как на чудо. Как на невозможное, забытое благо, явившееся из самого сердца её самых сокровенных, уже почти оставленных молитв.

Её тонкие, потрескавшиеся губки беззвучно шевельнулись, и тогда София заметила странность: у девочки на щеке, чуть ниже левого глаза, лежала не веснушка, а крошечное, идеальное пятнышко, похожее на чернильную кляксу или на отпечаток маленькой, аккуратной печати. Оно казалось частью её кожи.

– Меня зовут Аэлита, а ты, ты… – прошептала девочка, и её голосок был похож на звук ломающейся старой пергаментной страницы, тихий и хрустящий. – Ты оттуда? Из-за стены? – Она сделала крошечный шаг вперёд, и мох под её босыми, грязными ногами мягко вздохнул. В её взгляде теперь читалась не только надежда, но и отчаянная мольба.

– Он снова идёт. Пустотник (клубящийся). Ты умеешь… ты можешь его остановить?

И в тот же миг, как будто вызванный её словами, из чащи, прямо за девочкой, донёсся новый звук. Не дыхание. А тихое, мерзкое шуршание, будто что-то большое и сухое ползло по ковру изо мха, обдирая с него ворс. И воздух вокруг стал ещё гуще, ещё слаще, приобретя явственный привкус меди и старой, мокрой шерсти.

София, онемев, могла лишь покачать головой. Она ничего не умела. Она была хранительницей мертвых книг, а не воительницей.

И тогда из чащи, с треском ломающихся ветвей, донеслось тяжелое, хриплое дыхание. И пополз, накрывая собой шелест листьев и биение двух сердец, низкий, беззвучный шёпот, от которого кровь стыла в жилах. Он приближался, а шелковая нить, связывавшая её с домом, висела далеко-далеко, в другом мире.

Девочка резко дернула Софию за руку и потащила за собой. Пространство, в которое втянула их Аэлита, оказалось не пещерой и не норой. Оно было отсутствием. Карман реальности, вывернутый наизнанку. Здесь не было ни шелковых лент, ни фосфоресцирующего света, ни давящей сладости воздуха. Здесь была только глухая, бархатная темнота и тишина настолько полная, что София сначала испугалась, что оглохла. Она сидела на чём-то твёрдом и холодном (на камне? на корне?), прижимая к себе дрожащее тельце девочки. Их сердца, два бешеных барабана, были единственными звуками в этой пустоте.

– Тише, – прошептала Аэлита прямо в её ухо, и её дыхание было тёплым и сухим, как ветер из печной трубы. – Он не слышит здесь. Здесь ничего не слышно. Это мой карман.

Постепенно глаза Софии начали различать смутные очертания. Они сидели в небольшой нише, стены которой словно были сотканы из спрессованной тени. Снаружи, как сквозь толстое, грязное стекло, угадывалось движение туманных силуэтов и мерцание леса. Но звука не проникало вовсе. Это была тишь абсолютная, неживая.

Аэлита обхватила колени руками, уткнувшись в них подбородком. В этом странном убежище её бледность казалась ещё призрачнее.

– Мама говорила, что так нельзя, – начала она, и её голосок, лишённый эха, звучал странно плоским. – Говорила, если прятаться в Тишине слишком долго, сам начнёшь забывать, кто ты. Но я не забыла. Я помню.

Она замолчала, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Папа нашел дыру в стене давно. Он был… искатель. Искал не золото, а… отголоски. Говорил, что за стеной живут все истории, которым не хватило места. Он приносил оттуда кусочки. Запах дождя, которого не было. Мелодию без нот. Мама сначала сердилась, а потом… потом она пошла с ним. Чтобы оберегать. Она умела застёгивать дыры. Закрывать то, что открыл папа.

Девочка говорила отрывисто, как будто слова были бусинами, а нить памяти – тонкой и рвущейся.

– Мы пришли сюда… потому что мир с той стороны стал болеть. Здесь, – она махнула тонкой ручкой в сторону слепой стены их укрытия, – начался шёпот. Не такой, как у Пустотника. А тихий. Как будто сама ткань вещей начала забывать, зачем она. Папа сказал, что надо найти Сердцевину. Первую книгу. Исправить её. А мама… мама взяла меня за руку и сказала: «Мы идём в самое интересное приключение, Аля. Только держись крепче».

Её голос дрогнул. София молча сжала её маленькую, ледяную руку.

– Мы шли долго. Но шёпот становился громче. И появлялись… пустые места. Ты идешь, а вокруг тебя пейзаж, а потом раз – и кусок пути просто… вырван. Нет его в памяти. Ни у мира, ни у тебя. И в этих пустотах ждали они. Сначала – тени. Потом – те, кто шептал. А потом… пришёл он. Пустотник.

Аэлита замолчала, зарывшись лицом в колени. Плечи её мелко задрожали.

– Он не напал. Он… выпустил тишину. Такую, что перестали работать даже мамины застёжки. Мы бежали. Бежали, и мир вокруг нас расползался, как мокрая бумага. А потом… потом был обрыв. Не в земле. В… во всём. Я оглянулась… – её слова стали едва слышными, – а их нет. Не просто не видно. Их пропустили. Как пустое место в книге, где вырвали страницу. Остался только крик мамы: «В карман, Аля! В карман и не выходи, пока не услышишь пение сирени!».

София ощутила ледяной ком в груди. «Пение сирени» – тот самый запах, что вёл её в библиотеке.

– А ты услышала? – тихо спросила она.

– Нет, – девочка покачала головой. – Я услышала тебя. Ты пахнешь… по-другому. Не этим лесом. Ты пахнешь бумагой, но живой. И пылью, но доброй. И… грустью. Как мама, когда думала, что я не вижу.

Внезапно Аэлита подняла голову. Её огромные глаза в темноте вспыхнули, как у ночного зверька.

– Он ещё рядом. Пустотник. Он ходит кругами. Он чует… дырку. Дырку, через которую ты пришла. Он хочет её расширить. Чтобы выпустить свою тишину и туда. К тебе домой.

Софию бросило в холодный пот. Мысль о том, что эта бездна может пролиться в её мир, в тихие залы Эрмитажа, в комнату с мамиными вещами, была страшнее любого личного ужаса.

– Что… что он такое? – прошептала она.

– Он – первый, – с ледяной простотой ответила Аэлита. – Тот, кто так сильно испугался забвения, что сам стал им. Он не ест плоть. Он выедает след. Память о том, что ты был. От тебя остается только… пустое место. И шепот, который пытается вспомнить своё имя.

Снаружи, сквозь толщу «стены» их убежища, проползла смутная, колоссальная тень. Воздух в кармане тишины, казалось, и тот сжался от её приближения. Аэлита инстинктивно прижалась к Софии.

– Он ищет. Он знает, что я здесь. Он помнит, что вырвал моих родителей… но не может вспомнить, вырвал ли всё. Я – незаживающая заноза в его пустоте. А ты… ты для него новая история. Свежая. С целой жизнью внутри. Он очень голоден.

Тень замерла прямо напротив их слепого взгляда. Казалось, сама тьма снаружи вглядывается во тьму внутри. София перестала дышать.

И тогда Аэлита, не отрывая взгляда от того места, где был Пустотник, сказала самое ужасное:

– Он учится. Раньше он просто стирал. Теперь… он хочет сначала прочитать.

ГЛАВА 4. Прочтение Пустоты

Тишина в кармане лопнула, как мыльный пузырь. И на её место, без звука, но с непреложной реальностью, хлынул мир. Но это был уже не тот мир. Воздух стал густым, как кисель, и совершенно безвкусным. Исчезла сладость, исчез запах сирени и тления. Осталась только стерильная, мёртвая пустота. И холод. Ледяной, проникающий в кости холод, который не шёл откуда-то извне, а возникал прямо внутри, в груди, вымораживая дыхание.

Он стоял перед ними. Пустотник.

София сначала не поняла, на что смотрит. Её мозг отказывался складывать разрозненные части в целое. Это была не форма, а отсутствие формы, воплощенное в подобие движения. Примерно в человеческий рост, оно напоминало клубящееся облако пепла, но пепла, который не рассеивался, а удерживался невидимой силой, постоянно меняя очертания. Внутри этой серой массы иногда проступали контуры – то искривлённой спины, то вытянутой конечности, то того, что могло быть лицом с глубокими, тёмными впадинами вместо глаз. Но стоило взгляду сфокусироваться, как контур расплывался, уступая место новому, ещё более неестественному.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Неф (от лат. navis – «корабль») – это протяжённые, похожие на залы, пространства, разделенные колоннадами и увенчанные высокими сводами. Их стройные ряды, переплетения арок и рёбер действительно напоминают «рёбра» гигантского каменного организма.

2

Лессировка – тонкие, прозрачные или полупрозрачные слои краски, которые наносят поверх просохшей живописи для углубления тона, создания световых эффектов и сложных оттенков.