Дело архивной тишины

Он развернулся, чтобы уйти.

– Майор!

Он обернулся.

– Спасибо, – сказала Анна. И добавила, уже тише: – За то, что не говорите, что у неё было больное сердце.

Муравьёв ничего не ответил. Он пошел прочь, чувствуя на спине её взгляд – горячий, как прикосновение. У него теперь было имя. Лидия Светлова. 1971 год. Несчастный случай. И новая загадка: что могла найти Ольга Белова в десятилетней подшивке местной газеты, что стоило ей жизни?

Архив городского отдела милиции находился в подвале того же здания на площади Ленина, что и кабинеты оперативников. Но это была другая вселенная. Если институтский архив хранил молчание высокомерное и отстраненное, то милицейский – тяжёлое, утробное безмолвие закрытых дел. Здесь пахло не бумажной пылью, а пылью, смешанной с потом, табаком, чернилами и чем-то ещё – запахом безнадежности, который исходил от тысяч запертых папок с чужими грехами и трагедиями.

Дежурный сержант, увидев удостоверение прокуратуры, покосился, но препятствовать не стал. Провел Муравьёва по длинному, слабо освещенному коридору к железной двери с надписью «Архив №2. 1960-1980». Внутри была клетушка, заставленная стеллажами, заваленная папками на полу. За единственным столом сидел пожилой человек в милицейской форме без погон, с лицом, напоминавшим высохшую грушу. Он что-то переписывал в толстую книгу, и перо в его руке скрипело, как несмазанная дверь.

– Дело по несчастному случаю, – сказал Муравьёв. – 1971 год, октябрь. Институт имени Щедрина. Погибшая – Светлова Лидия.

Старик поднял на него мутные глаза.

– Индекс?

– Не знаю.

– Без индекса искать – день потратить. Год-месяц-фамилия.

– Октябрь 1971. Светлова.

Старик вздохнул, отложил перо, поднялся с визгом стула. Он подошел к одному из стеллажей, потыкал пальцем в корешки. Движения его были медленными, автоматическими, будто он был не человеком, а частью этой архивной машины. Через несколько минут он вытащил тонкую папку из картона синего цвета. Подал Муравьёву.

– Читать здесь. Делать выписки – только карандашом. Копировать нельзя. Подшивки не вынимать.

– Спасибо.

Муравьёв взял папку. Она была легкой, не больше тридцати листов. Он сел за свободный угол стола, отодвинул стопку других дел. Папка пахла затхлостью и старым клеем. На обложке было написано чернилами: «Дело № 187-С по факту несчастного случая со смертельным исходом со Светловой Л.П., 19.10.1971 г.»

Дата – 19 октября. Не 17-е, как на закладке. Но близко. Ольга Белова могла ошибиться на два дня, или закладка обозначала не день смерти, а что-то иное.

Он открыл папку. Первым листом был стандартный бланк «Рапорт о происшествии». Заполнен от руки, почерк округлый, казённый. «19 октября 1971 г. в 23:40 в главном корпусе Института им. Щедрина обнаружено тело студентки 5 курса исторического факультета Светловой Лидии Петровны. Предварительная причина смерти – травма, полученная в результате падения с лестницы между 2 и 3 этажами. Признаков насильственной смерти не обнаружено.»

Далее – схема места происшествия, нарисованная от руки, с крестиком, где лежало тело. Протокол осмотра. Сухо, скупо: «Одежда в порядке, личные вещи (сумочка, книги) найдены на лестничном пролете, частично рассыпаны. На перилах следов борьбы не зафиксировано. Освещение на лестнице не работает.»

Муравьёв читал медленно, впитывая не только слова, но и пространство между ними. Он обратил внимание на время. Тело обнаружено в 23:40. Кем? В рапорте значилось: «Старшим оперуполномоченным капитаном милиции В.И. Рощиным при обходе территории совместно с дежурным по институту ст. лейтенантом РККА в отставке М.П. Гордеевым». Странное время для обхода. И странная компания – милиционер и отставной военный, дежурный по институту.

Шли показания свидетелей. Их было всего трое. Первая – соседка по общежитию, которая последней видела Лидию живой в читальном зале около девяти вечера. Показания сбивчивые: «Она была как обычно. Готовилась к дипломной. Ничего странного.» Подпись – неровная, дрожащая.

Второй свидетель – тот самый дежурный по институту, отставной старший лейтенант Гордеев М.П. Его показания были краткими, как военный рапорт: «В 23:30 при проверке закрытия корпусов вместе с тов. Рощиным услышали стон с лестничной клетки главного корпуса. Обнаружили тело гр-ки Светловой. Вызвали «скорую». Посторонних лиц не видел.» Подпись – размашистая, с сильным нажимом.

Третий – кто-то из ночных уборщиц, которая мыла пол на первом этаже. «Ничего не слышала, была в дальнем крыле. Лестницей не пользовалась.»

И всё. Дело было тонким, пустым. Как скорлупка. Ни фотографий тела (была лишь одна, нечеткая, сделанная с дальнего расстояния, на которой было видно только темное пятно у перил). Ни подробного описания травм. Ни экспертизы, исключающей foul play. Просто констатация: упала, убилась. Несчастный случай.

Но Муравьёв чувствовал подвох. Он вынул из внутреннего кармана лупу – маленькую, с деревянной оправой, которую носил с собой. Пристально рассмотрел подписи под протоколами. И здесь его профессиональное чутье, натренированное годами сравнения документов, дрогнуло.

Подписи свидетелей… Они были слишком похожи. Не по почерку – они были разными. Но по стилю. По интонации. Фразы были выстроены по одному шаблону: короткие, безэмоциональные, отвечающие строго на вопросы, не дающие лишней информации. Как будто кто-то диктовал, что писать. Или как будто люди, дававшие показания, уже знали, какими они должны быть.