Дело архивной тишины

Муравьёв выпрямился. В голове щелкнуло. Книга. Пропавшая книга из закрытого фонда. «Директивные письма ЦК ВКП(б) вузам. 1937-1938». Она могла быть таким источником. Старая, пыльная. Но ее вынули с полки. Значит, пыль мог осыпаться на того, кто её вынул. На убийцу. Но как она попала на Ольгу? Или она сама брала эту книгу? Нет, запись в журнале была за другим человеком. И Валентина Игнатьевна сказала, что студенты в закрытый фонд не допускались.

Загадка множилась.

– Можно определить точнее место? – спросил он.

Лиодор пожал плечами.

– Я патологоанатом, а не архивариус. Но могу сказать, что пыль эта лежала в условиях низкой влажности и стабильной температуры. Не в сыром подвале. И не на чердаке. В специальном хранилище. Стеллажи, вероятно, металлические, крашеные. Потому что есть еще микроскопические частицы краски – масляной, темно-зеленого цвета. И ржавчины.

Муравьёв мысленно поблагодарил этого циничного, уставшего гения. Он дал нить. Тонкую, как паутинка, но прочную. Архив института. Надо было попасть туда во что бы то ни стало.

– Оформляйте заключение, – сказал он. – Со всеми деталями. Особенно про яд и пыль.

– Оформлю. Но ваш начальник, когда увидит «нервно-паралитический препарат» и «старую архивную пыль», скажет, что я спятил. И посоветует вам искать пьяных дебоширов, а не призраков с библиотечными штампами.

– Это моя проблема, – тихо ответил Муравьёв.

Он вышел из секционного зала, унося с собой въевшийся в одежду запах формалина и тяжелое знание. Убийца был педантичен, как архивариус. И связан с архивом. Он действовал не как маньяк-одиночка, а как исполнитель некоего странного, ужасного регламента.

До отдела кадров института Муравьёв добрался ближе к вечеру. Кабинет располагался на втором этаже главного корпуса, в крыле, где окна выходили на задний двор, на мусорные контейнеры и гараж для ректорской «Волги». В комнате пахло нафталином от старых папок, дешевыми духами секретарши и вечным запахом столовского компота, который, казалось, витал в воздухе всего здания.

Секретарша, женщина лет сорока с начесом, напоминавшим сахарную вату, и в ярко-синем костюме, посмотрела на удостоверение Муравьёва как на повестку в суд.

– Личное дело студентки? Беловой? Ох, Господи, какая трагедия… – зашептала она, но глаза ее бегали по сторонам, выискивая невидимого начальника. – Я без разрешения заведующей ничего не могу…

– Это требование следствия, – сказал Муравьёв, положив на стол постановление об истребовании документов. Бумага легла белым, безличным прямоугольником на заляпанное чернилами сукно. – Вы можете позвонить в прокуратуру для подтверждения. Или предоставить дело сейчас. Второе быстрее.

Угроза бюрократической волокиты подействовала лучше любой грубости. Через пять минут он сидел на жестком стуле в крошечной комнатке-архиве отдела кадров и листал тонкую папку. Личное дело Ольги Беловой было непримечательным. Родилась в деревне под Инском, отец – механизатор, мать – доярка. Поступила на филфак по комсомольской путевке, училась средне, без троек, но и без блеска. Характеристики – шаблонные: «идеологически выдержана», «участвует в общественной жизни», «скромная, добросовестная». Ни взысканий, ни поощрений. Обычная серая мышка, одна из тысяч. Ничто не предвещало, что её жизнь оборвется под штампом «Хранить вечно».

Муравьёв обратил внимание на графу «Состав семьи». Кроме родителей, была указана старшая сестра, Татьяна Белова, 1958 г.р., проживает в г. Ленинск. Адрес не указан. Сестра… Он на секунду замер, пальцы непроизвольно сжали угол листа. У него тоже была сестра. Он отогнал нахлынувшее. Совпадение.

Он перелистал дело дальше. Заявления, копии документов, медицинская карта. И вдруг его взгляд зацепился за маленькую, ничем не примечательную справку, подшитую в самом конце. «Справка о предоставлении места в общежитии №3 с 1 сентября 1981 г.» Подпись заведующего общежитием и… резолюция: «Согласовано. Прошу учесть семейные обстоятельства. Громов.»

Ректор. Виктор Семёнович Громов. Почему ректор лично визировал справку о поселении рядовой студентки? Пусть даже из-за «семейных обстоятельств». Что это за обстоятельства? Муравьёв перечитал заявление Ольги. Там стандартная формулировка: «в связи с отсутствием жилья в г. Инске». Ничего про «семейные обстоятельства».

Он вынул блокнот, сделал пометку. Потом аккуратно закрыл дело, вернул секретарше и спросил:

– Где кабинет ректора?

Та испуганно захлопала ресницами.

– Виктор Семёнович? Он очень занят… Без предварительной…

– Я подожду, – перебил её Муравьёв. – Просто скажите, где.

Кабинет ректора оказался на третьем этаже, в самом конце широкого, устланного красной дорожкой коридора. Двери здесь были выше, массивнее, с табличками, отполированными до зеркального блеска. У двери с табличкой «Ректор, д.и.н., профессор В.С. Громов» сидела еще одна секретарша, но уже другого калибра: немолодая, сдержанная, в строгом костюме и с прической, напоминавшей стальной шлем. Она взглянула на Муравьёва, и во взгляде ее было то же самое, что он видел у Валентины Игнатьевны, только отшлифованное годами высокого положения: не враждебность, а абсолютная уверенность в своем праве фильтровать реальность.

– Майор Муравьёв, облпрокуратура. По делу о смерти студентки Беловой. Мне необходимо встретиться с Виктором Семёновичем.

– У Виктора Семёновича расписание на месяц вперед, – отчеканила она. – Вы можете оставить запрос в письменном виде.

– Дело не терпит отлагательств. Смерть на территории института.

– Расследованием занимается милиция, – парировала она. – Ими уже даны все необходимые разъяснения.

– Я – следователь прокуратуры. И мои полномочия несколько шире, – не повышая голоса, сказал Муравьёв. Он не стал доставать удостоверение. Его тон, плоский и неуклонный, был документом сам по себе. – Если Виктор Семёнович не может уделить мне пять минут сейчас, я буду вынужден составить официальный запрос о препятствовании следствию. И, возможно, начать с опроса его секретаря. Вам это удобно?

Женщина замерла. Её лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнула быстрая, холодная оценка. Она взвесила угрозу. Прокурорский следователь, даже тихий, – это не капитан милиции, которого можно задержать в приемной. Это неприятность. Возможно, шум. А шума здесь не любили.

– Подождите, – сказала она и скрылась за тяжелой дверью.

Муравьёв остался один в пустом, богатом коридоре. На стенах висели портреты предыдущих ректоров, мужчины с серьезными лицами и орденами на лацканах. С потолка свисала люстра из хрусталя, но светились лишь несколько лампочек, давая приглушенный, торжественный свет. Было тихо. Так тихо, что слышалось гудение проводов где-то в стенах. Эта тишина была дорогой, выстраданной. Её берегли.

Дверь открылась.

– Виктор Семёнович может вас принять. Пять минут.

Кабинет поражал. Это был не просто рабочий кабинет, а зал для аудиенций. Высокие потолки, дубовый паркет, покрытый огромным темно-красным ковром с причудливым восточным узором. У стены – массивный письменный стол, заваленный бумагами, но аккуратно. Книжные шкафы с стеклянными дверцами, за которыми виднелись ряды переплетов в едином, бордовом цвете. И портреты: Ленин, Брежнев, и между ними – большой, в золоченой раме, портрет самого Виктора Семёновича в молодости, в военной форме.

Сам ректор поднялся из-за стола. Он был высок, широк в плечах, хотя годы уже согнули его спину и отяжелили живот. Лицо – монументальное, с крупными, выразительными чертами, тяжелым подбородком и густыми седыми бровями. На нем был темно-синий костюм, безукоризненно сидевший, и галстук с маленьким узором. Он не улыбался, но и не хмурился. Его выражение было олицетворением спокойной, неоспоримой власти.

– Майор Муравьёв, – произнес он. Голос был низким, бархатным, отшлифованным тысячами выступлений и распоряжений. – Прошу. Чем могу служить закону?

Это была идеальная фраза. Она ставила его на сторону закона, но тонко давала понять, что закон здесь – он и есть, в известной степени. Муравьёв сел в предложенное кресло из темной кожи. Оно оказалось глубоким, неудобным для того, чтобы быстро встать.

– Расследую смерть студентки вашего института, Ольги Беловой. У меня есть основания полагать, что это убийство.

– Убийство? – Громов медленно опустился в свое кресло, сложил руки на столе. Его пальцы были крупными, узловатыми, с синими прожилками. Руки рабочего или солдата. – Это очень серьезное заявление, майор. У милиции иная информация.

– У меня иная. И доказательства. – Муравьёв не стал вдаваться в детали. – Студентка имела какие-то особые обстоятельства? Почему вы лично визировали её справку на общежитие?

Вопрос, заданный прямо, без предисловий, был его излюбленным приемом. Он редко срабатывал с опытными людьми, но позволял оценить реакцию. Громов не моргнул.

– Я визирую многие документы, майор. Это моя работа. Если память не изменяет, у девушки были сложности с жильем в городе. Мы идем навстречу.

– В деле указана старшая сестра, Татьяна, проживающая в Ленинске. Не могла ли она помочь?

На лице Громова мелькнула тень. Не беспокойства, а скорее усталого раздражения, как у человека, которого отвлекают от важного дела мелочью.

– Не в курсе. Кадровые вопросы решает заведующий общежитием. Я лишь ставлю подпись. – Он посмотрел на часы, массивные, с золотым браслетом. – Майор, поверьте, я глубоко скорблю о смерти нашей студентки. Институт окажет семье всяческую помощь. Но раздувать из этой трагедии уголовное дело… Институт – сложный организм. Здесь тысячи молодых людей. Слухи, паника… Это может нанести ущерб учебному процессу, репутации. Уверен, компетентные органы быстро разберутся в этом печальном инциденте.

«Компетентные органы»… Муравьёв услышал в этой фразе знакомый, глухой звон. Призыв к солидарности ведомств. Мол, мы свои, государственные люди, не стоит раскачивать лодку.

– Для разбирательства мне необходим доступ к архиву института. К документам, возможно, связанным с этим делом.

Теперь реакция была четче. Глаза Громова, голубые и острые под седыми бровями, сузились.

– Архив? Какое отношение архив имеет к смерти студентки?

– Пока не знаю. Именно чтобы узнать – мне нужен доступ.

– Это невозможно, – сказал Громов мягко, но так, словно объявлял непреложный закон природы. – Архив – не библиотека. Там хранятся документы с грифами, личные дела сотрудников, партийные материалы. Доступ строго регламентирован. Только по письменному разрешению ректората и с обязательным присутствием заведующего архивом. И только для исследовательских целей, связанных с работой института.

– Следствие – это и есть моя работа.

– Ваша работа – раскрыть преступление. А не копаться в исторических документах, – голос Громова оставался ровным, но в нем появилась сталь. – Поверьте, майор, там вы ничего не найдете. Лишь старую пыль и бумаги, которые давно потеряли актуальность. Не тратьте время. Лучше сосредоточьтесь на версиях, которые могут дать результат. На бытовых, на криминальных. Инск – город небезопасный, особенно в районе вокзала. Может, девушка там что-то увидела…

Муравьёв слушал. Он слышал не слова, а музыку за ними. Мелодию умолчания. Она была ему знакома. Так звучал голос системы, когда она закрывала люк над неприятной правдой. Не грубо, не с угрозами, а с отеческой, уставшей убежденностью, что так будет лучше для всех.

– Мне все равно нужен доступ, – повторил он, вставая. Кресло с глухим шуршанием отпустило его. – Я оформлю официальный запрос. Через прокурора.

Громов тоже поднялся. Он был на голову выше Муравьёва, и теперь его фигура казалась еще массивнее, заполняла собой пространство кабинета.

– Оформляйте, майор, – сказал он. И в его голосе вдруг прозвучала почти незаметная, ледяная нотка. – Но учтите, процедура согласования таких запросов может занять время. Неделю. Две. А дело, как вы говорите, не терпит отлагательств. Жаль.

Это был вежливый, но абсолютно четкий ультиматум. Мы можем играть по твоим правилам, но мы затянем это до бесконечности. И ты останешься ни с чем. Муравьёв кивнул, как будто принимая к сведению.

– Спасибо за уделенное время, Виктор Семёнович.

– Всегда к услугам закона, – снова произнес Громов, и фраза прозвучала как прощальный, изысканный сарказм.

Муравьёв вышел. В коридоре снова стояла дорогая тишина. Но теперь она давила на виски. Он спустился по лестнице, мимо гипсовых бюстов, которые в сумерках казались призраками. Ему нужно было в архив. Не завтра, не послезавтра, а сейчас. Пока нить, данная Лиодором, не остыла.

Архив института, как он выяснил из плана здания в вестибюле, располагался в цокольном этаже, под актовым залом. Спуск туда вел через отдельную, неприметную дверь в конце коридора первого этажа, рядом с гардеробом. Дверь была обитая черным дерматином, с маленькой табличкой «Архив. Вход по пропускам». Она была приоткрыта.

Муравьёв толкнул ее. За ней оказалась узкая, крутая лестница, освещенная одной лампочкой без плафона. Воздух стал другим: холодным, сухим и густым от запаха, который он уже начал узнавать – старой бумаги, пыли, плесени и чего-то химического, похожего на нафталин. Он спустился.

Внизу был небольшой предбанник: голые бетонные стены, вешалка с одним-единственным потертым пальто, стол, на котором стояла телефонная трубка с диском и лежала толстая, зачитанная до дыр книга учета. И еще одна дверь – тяжелая, металлическая, с глазком и массивной ручкой. Она была закрыта.

Муравьёв постучал. Ничего. Он постучал сильнее. Из-за двери донесся звук – не шагов, а скорее шороха, как будто кто-то осторожно передвигает папку. Затем щелчок засова, и дверь отворилась на несколько сантиметров. В щели показалось лицо Валентины Игнатьевны. Оно было освещено снизу, откуда-то из-за спины, и казалось вырезанным из старого, пожелтевшего пергамента.

– Вы? – произнесла она. Ни удивления, ни страха. Констатация.

– Мне нужно внутрь, Валентина Игнатьевна.

– Нельзя. Нет разрешения.

– Я не буду трогать документы. Мне просто нужно посмотреть. Оценить обстановку.

– Обстановка – это стеллажи и папки. Больше ничего. Вы видели.

– На теле убитой была архивная пыль, – сказал Муравьёв, опуская голос почти до шепота. – Та самая, что здесь. Значит, она была здесь. Или её убийца. Вы хотите, чтобы это повторилось?

Он сыграл ва-банк. Если она – просто бездушный страж, это не подействует. Если же в ней есть хоть капля чего-то человеческого, связанного с её царством…

Лицо в щели не изменилось. Но дверь открылась чуть шире.

– На пять минут. И не дальше проходной зоны.

Он вошел. И замер.

Это было иное пространство. Не комната, а зал, уходящий в полутьму. Высокие, до потолка, металлические стеллажи, выкрашенные в тот самый темно-зеленый цвет, о котором говорил Лиодор. Они стояли ровными, бесконечными рядами, образуя узкие, похожие на ущелья, проходы. Воздух был неподвижным, холодным и настолько насыщенным запахом старения, что им можно было поперхнуться. Запах был сложный: пыль, но не простая уличная, а тонкая, едкая, бумажная; клей; тление ткани переплетов; сладковатый дух разлагающейся целлюлозы; и поверх всего – резковатый, химический аромат инсектицида. Свет давали редкие лампы под зелеными абажурами, подвешенные над проходами. Они выхватывали из мрака островки: груду папок на тележке, блеск металлической шифры на корешке, стол с перчатками и щеткой для пыли.

Тишина здесь была абсолютной. Она была не отсутствием звука, а поглощающей все звуки субстанцией. Шаги Муравьёва по бетонному полу отдавались глухим, приглушенным стуком, будто он шел по вате. Он чувствовал, как холод пробирается сквозь подошвы ботинок, поднимается по ногам.

– Вот, – сказала Валентина Игнатьевна, стоя рядом, словно экскурсовод в музее смерти. – Архив. Фонды с 1929 года. Личные дела, приказы, протоколы партбюро, финансовые отчеты. Все, что должно храниться по закону.

– Где самые старые? Довоенные?

– В дальнем конце. Ряд «А». Но туда нельзя. Там грифы.

– Какие грифы?

– «Для служебного пользования». «Секретно». Есть «Хранить вечно», – она произнесла эту фразу так же обыденно, как «чай в столовой». – Это не для посторонних глаз.

Муравьёв медленно прошел по центральному проходу. Его взгляд скользил по корешкам. На них были наклеены бирки с номерами и краткими обозначениями: «Приказы по личному составу. 1950-1955», «Протоколы заседаний кафедры марксизма-ленинизма. 1960-1963», «Акты на списание имущества». Все в идеальном порядке. Ни пылинки. Эта женщина содержала свое царство в стерильной чистоте, но чистоте кладбища.

Он остановился у стеллажа с личными делами уволенных сотрудников. Годы шли ровными рядами. Его взгляд упал на одну папку, выделявшуюся среди других. Она была тоньше, корешок выглядел свежее, будто её недавно подшивали. На бирке значилось: «Вольский М.Г., доцент кафедры истории. 1975».

Сердце Муравьёва екнуло. Тот самый Вольский. Кому была выдана пропавшая книга.

– Это дело можно посмотреть? – спросил он, указывая.

Валентина Игнатьевна подошла ближе. Её лицо оставалось непроницаемым, но он уловил едва заметное напряжение в уголках её губ.

– Нельзя. Личное дело. Только по запросу родственников или официальных органов с санкцией.

– Я официальный орган.

– У вас нет санкции ректора, – отрезала она. – И пяти минут прошло. Вам пора.

Она не двигалась с места, но её поза говорила, что следующий шаг – вызов охраны. Муравьёв понимал, что силой здесь ничего не возьмешь. Этот архив был крепостью, а она – её капитаном, верным присяге.

– Хорошо, – сказал он. – Но ответьте на один вопрос. Семнадцатое октября 1971 года. Что-нибудь значимое в истории института произошло в этот день?

Он наблюдал за её лицом. Ничего. Ни малейшей дрожи. Только веки медленно опустились и поднялись, будто она листала внутренний каталог.

– В тот день много чего происходило. Заседания, лекции. Обычный рабочий день.

– Не было ли происшествий? ЧП?

– В архиве фиксируются приказы и решения. Не происшествия. За происшествиями – в милицию.

Она снова была абсолютно права. И абсолютно недоступна.

Муравьёв повернулся, чтобы уйти. Его взгляд упал на небольшой столик у выхода. На нем лежала папка для входящих документов. И поверх папки, как бы случайно, лежал листок бумаги, вырванный из блокнота. На листке было написано шариковой ручкой, торопливым почерком: «Королёва Анна, филфак, 301. Ждет в 18:00 у памятника Щедрину.»

Он отвел глаза, не дав себе задержаться. Валентина Игнатьевна, казалось, не заметила его взгляда. Она уже открывала тяжелую дверь, пропуская его в предбанник.

Когда дверь закрылась за его спиной с глухим, окончательным стуком, Муравьёв остался стоять на холодной лестнице. В ушах еще звенела та особая, гробовая тишина хранилища. В ноздрях стоял запах вечности, приготовленной из бумаги и пыли. У него не было ни одной новой улики, но было ощущение. Ощущение, что он стоял на пороге. Не правды еще, но лабиринта, в центре которого эта правда лежала, перевязанная шпагатом и помеченная страшным, простым штампом.

Он посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. Памятник Щедрину во дворе института.

Он поднялся по лестнице, вышел в обычный, наполненный шумом шагов и голосов коридор. Контраст был ошеломляющим. После архива этот мир казался бутафорским, шумным и нереальным. Муравьёв сделал глубокий вдох, но запах старой бумаги, как призрак, остался с ним. Он будет преследовать его теперь всегда. Как обещание. Или как предупреждение.

Подпись под чужим словом

Снег начался к вечеру – редкий, мокрый, больше похожий на дождь, застывающий в воздухе. Он ложился на плечи гипсового Щедрина в институтском дворе, покрывая его лысину и согнутые плечи жидкой, тающей пеленой. Муравьёв стоял под голыми, черными ветвями липы, курил и смотрел, как снежинки исчезают в лужах, оставляя на воде мелкие, быстро гаснущие круги. Памятник был плохим местом для встречи – открытым, просматриваемым со всех окон. Но, возможно, в этом и был смысл. На глазах у всех тайное становится невидимым.

Она пришла ровно в шесть. Не из главного корпуса, а со стороны общежитий, промелькнув между голыми кустами сирени. Девушка в длинном темно-синем пальто, подпоясанном ремешком, с ярким красным платком на голове. Платок был единственным цветным пятном в этом серо-бежевом пейзаже, как сигнальный флажок. Она шла быстро, почти бежала, оглядываясь через плечо. Подбежав к памятнику, остановилась, дыша рвано, пар вырывался изо рта белыми клубами.

– Майор Муравьёв? – спросила она, и голос её был выше, чем он ожидал, с легкой, неискоренимой провинциальной певучестью.

– Да. Вы – Анна Королёва.

Она кивнула, ещё раз оглянулась. Лицо у неё было некрасивое и живое: широкие скулы, большой рот, глаза серо-зеленые, слишком большие для этого узкого лица. Сейчас эти глаза горели смесью страха, гнева и какого-то лихорадочного возбуждения.

– Я вас ждала. Думала, вы вообще не придете. Мне сказали…

– Кто сказал? – мягко перебил Муравьёв.

Она замялась, сжала губы.

– Одна женщина. В архиве. Сухая, в очках. Она мне шепнула, когда я сдавала книги. Сказала, что вы спрашивали про Олю. И что, возможно, вы… не как все.

«Не как все». Валентина Игнатьевна. Значит, в её каменной броне была трещина. Или это была ловушка.

– Расскажите про Ольгу. Что было перед её смертью?

Анна глубоко вдохнула, словно собираясь нырнуть.

– Она боялась. Последнюю неделю. Не спала почти. Говорила, что за ней следят.

– Кто?

– Не знаю. Не люди, говорила она. Стены. Бумаги. Она сказала странную фразу: «Они не прощают, если ты начинаешь читать то, что подписала». Я думала, это у неё нервы. Сессия, диплом… Она работала в читальном зале, днями сидела. Но потом… она начала рыться в старых газетах. В подшивках «Инской правды». За 71-й, 72-й год. Я спросила – зачем? Она сказала, что ищет одну историю. Историю про падение.

– Про падение?

– Да. Так и сказала: «Историю про падение». Я думала, про какого-нибудь партийного функционера. Но однажды, это было за три дня до… до того, как её нашли, она пришла в комнату вся белая, тряслась. Сказала, что нашла. И сказала мне: «Аня, если что, спроси про Лидию Светлову. Запомни это имя. Лидия Светлова».

Муравьёв замер. Снег таял на его щеках, стекал холодными каплями за воротник. Новое имя. Лидия Светлова.

– Кто это?

– Я не знала. Стала спрашивать. У старшекурсников, у лаборантки на кафедре истории. Шёпотом, знаете, так все делают. Мне один аспирант сказал, что это студентка, которая умерла давно. Упала с лестницы в главном корпусе. Несчастный случай. Но Оля говорила, что это не случайность. Она что-то нашла в тех газетах. Какую-то заметку, маленькую, на последней странице. И там было что-то не так. С датой или с фамилией. Она не успела мне сказать. А на следующий день её не стало.

Анна замолчала, её дыхание снова стало частым. Она смотрела на Муравьёва с такой напряженной надеждой, что ему стало неловко. Она ждала, что он всё поймет с полуслова, что он – тот самый рыцарь, который разрубит этот гордиев узел страха и лжи. А он был всего лишь усталым чиновником с блокнотом.

– Заметка в «Инской правде» за 71-й год, – проговорил он, больше для себя. – Имя – Лидия Светлова. Несчастный случай. Падение с лестницы. Вам больше ничего не известно?

– Нет. Но я могу спросить ещё. Я знаю, кто может знать.

– Не надо, – резко сказал Муравьёв. Он увидел, как она вздрогнула. Смягчил тон. – Это может быть опасно. Вы уже привлекли внимание. Эта встреча… Лучше, если вы отойдёте в сторону. Доверьте это мне.

В её глазах вспыхнул бунт.

– Доверьте? Как все доверяли, когда Олю убили? Как доверяли, когда та девушка, Светлова, упала? Нет. Я не отойду. Она была моей подругой. Я буду знать.

В её упрямстве, в этом юношеском, неотшлифованном максимализме была та самая сила, которой так не хватало Муравьёву в его собственной душе – сгорбленной, привыкшей к компромиссам. Он почувствовал не раздражение, а острую, щемящую жалость.

– Хорошо, – сказал он. – Но будьте осторожны. Если что-то узнаете – не лезьте сами. Найди способ передать мне. Через ту же женщину в архиве. Или оставьте записку здесь, под камнем у постамента. – Он кивнул на основание памятника, где была трещина, куда можно было просунуть сложенный листок.

Она кивнула, уже более спокойно.

– Вы верите, что её убили? По-настоящему верите?

Муравьёв посмотрел на снег, на темные окна института, в которых уже зажигались желтые квадраты света.

– Я верю фактам, – сказал он. – А факты говорят, что её смерть была оформлена. Как документ. И теперь мне нужно найти черновик.