ИМПЕРИЯ ТЕНЕЙ (THEATRUM UMBRARUM)

Путь домой превратился в хаотичный маршрут по переулкам, где Лео постоянно оглядывался, ловя в периферийном зрении то мелькание черного подола плаща, то слишком бледное лицо в толпе, замершее и наблюдающее. Но это всегда оказывалось игрой света или кем-то из обывателей, чья бледность была следствием моды на «аристократический гламур» и недостатка ультрафиолета. Параноидальная чуткость, отточенная страхом, стала его новым, неудобным спутником.

Его квартира-студия встретила его привычной, угнетающей стерильностью. Свет включался автоматически, подстраиваясь под «циркадные ритмы» – сейчас это был теплый, успокаивающий закатный оттенок. Музыкальный фон, подобранный алгоритмом на основе его утренних показателей стресса, тихо лился с потолка – что-то акустическое, с повторяющимися, убаюкивающими паттернами. Все было создано для того, чтобы расслабить, умиротворить, стереть острые углы. Лео вырубил все одним резким жестом. Воцарилась тишина, которую тут же заполнил навязчивый, едва уловимый гул городского жизнеобеспечения – вечное фоновое брюзжание мегаполиса.

Он вытащил из кармана окровавленный платок. Без защитной перчатки, голыми пальцами. Ткань была дорогой, льняной, с вышитой в углу монограммой, которую он не мог разобрать – стилизованные, переплетенные буквы, возможно, «С» и «V». Запах теперь был отчетливее: медь, сладковатая органика и… что-то еще. Слабый, горьковато-цветочный шлейф, как от раздавленных лепестков нарциссов. Яд? Или парфюм? Он осторожно развернул платок. Пятно было большим, с неровными краями, будто кровь хлынула внезапно и ее пытались остановить, прижимая ткань. В центре, где впиталось больше всего, она была почти черной, как деготь. По краям – ржаво-коричневой.

Лео подошел к компактному анализатору, встроенному в кухонную панель – прибору для проверки свежести продуктов и состава воды. Абсурдность действия заставила его усмехнуться. Он включил спектрометрический режим и осторожно поднес край платка к сенсору. Прибор несколько секунд мигал, анализируя. На экране появился список: железо, гемоглобин, тромбоциты… стандартные компоненты. И затем – аномалия. Незначительные следы неизвестного белкового соединения и повышенный уровень определенных нейротрансмиттеров – норэпинефрина и кортизола, маркеров острого стресса, ужаса. Такие показатели могли быть у человека, попавшего в автокатастрофу или видящего собственную смерть. Кровь была не просто пролита. Она была насыщена паникой.

Рука Лео задрожала. Он отшвырнул платок, и тот беззвучно упал на полированный пол цвета венге, кричащее пятно на идеальной поверхности.

Он потянулся было за коммуникатором, чтобы связаться с кем-то – с полицией? Скорая помощь для души? – но остановился. Что он скажет? «Я нашел платок с кровью, полной страха, возле театра, где поют на латыни и смотрят сквозь стены»? Его примут за клиента, слетевшего с катушек от нелицензированных эмоциональных стимуляторов. А если они проверят его историю запросов, увидят интерес к «Театру Душ», свяжут со смертью Ван Дорена… Нет. Это ловушка. И молчание – пока единственная тактика.

Но пассивность была не для него. Критик в нем, тот самый, что годами копался в мотивах персонажей и структуре пьес, потребовал действий. Он сел за терминал, отключив историю поиска и используя платный, одноразовый виртуальный туннель – редкую и дорогую роскошь в мире тотального сбора данных.

Он искал все, что мог, об Артуре Ван Дорене. Официальные новости были скупы. Но на периферии сети, в форумах для медиков и техников, обслуживающих био-импланты, он наткнулся на обсуждение. Сообщение от анонима, удаленное через час после публикации, но закэшированное: «Сегодня экстренный вызов в «Театр Душ». Клиент с кардио-имплантом «Прометей-7». Полный отказ. Логи показывают не аритмию, а синусоидальный всплеск электрической активности в миндалевидном теле, за которым последовал буквально разрыв сердца от перегрузки. Как будто его мозг послал в сердце команду умереть от ужаса. Сам имплант… оплавлен изнутри. Никогда такого не видел».

Оплавлен изнутри. Команда умереть от ужаса.

Лео откинулся на спинку кресла, ощущая, как холодный пот выступил у него на спине. Он посмотрел на голограмму Марты, закрепленную на полке. Она была статичной, немой. Он представил, что было бы, если бы он мог вновь пережить ту боль, тот ужас потери, но не как память, а как настоящее, физическое ощущение. И если бы кто-то мог эту боль… выпить. Сделать из нее нектар.

Дверной звонок прозвучал как выстрел в тишине. Лео вздрогнул. На панели у двери загорелось изображение. Не служба доставки и не сосед. Перед его дверью стояла женщина. Высокая, в длинном пальто цвета хаки, с капюшоном, натянутым на голову. Лица не было видно, но поза была неестественно неподвижной. В руках она держала длинный, узкий конверт из плотной, кремовой бумаги.

Лео не двигался. Сердце бешено колотилось. Они пришли. Сюда.

Женщина, не дождавшись ответа, медленно наклонилась и просунула конверт в щель между дверью и полом. Бумага с легким шорохом скользнула внутрь. Затем она выпрямилась, повернулась и ушла, ее шаги не звучали в коридоре, словно она парила в сантиметре над полом.

Лео ждал минуту, другую, прежде чем подойти. Конверт лежал на полу, кричаще-инородный предмет в его безупречном пространстве. На нем не было адреса, лишь его имя, выведенное тем же изящным, острым почерком, что и в театральных пометках: «Лео».

Он вскрыл его ножом для бумаги. Внутри лежал единственный лист и билет.

Билет был на сегодняшний вечер. На тот самый спектакль, «Элегия серого камня». Место – не в партере, а в ложе. Ложа №13. Третьем ярусе, с краю, почти у самого потолка. Изолированная.

А на листе было написано:

«Уважаемый господин критик.

Наш скромный храм искусств, судя по всему, произвел на Вас впечатление. Боюсь, вчерашний визит был слишком краток и омрачен… техническими неполадками. Премьера «Элегии серого камня» – это не просто спектакль. Это зеркало, обращенное к глубинам. Зеркало, в котором некоторые могут узнать тени собственной души.

Мы будем искренне рады видеть Вас в качестве нашего гостя. Ложа №13 предоставит Вам уникальную перспективу – увидеть не только сцену, но и зал. Увидеть, как рождается Истинное Чувство.

Приходите. Ваша неподдельная печаль – лучший комплимент нашему искусству.

С почтением,

К.В.»

Под текстом, вместо печати, был оттиск. Крошечная, идеально прорисованная гравюра: театральная маска, но не комедии и трагедии. Одна половина лица маски была прекрасным, спящим профилем. Другая – обнаженным черепом, из глазницы которого вилась лоза с шипами и одним бутоном белой розы.

Лео сглотнул. Горло было сухим. Это не было угрозой. Это было приглашением на роль. Явным. Он снова был выставлен на показ, его боль – анонсирована как главное действующее лицо.

Он подошел к окну, выглянул в вечерний город. Огни, движение, бесчувственный покой. Там, в «Театре Душ», готовилось что-то иное. Древнее и голодное. И он, со своим билетом в ложе №13, со своей кровью, что стучит в висках от страха, и со своей незаживающей раной, называемой горем, был желанным гостем на этом пиру.

Он посмотрел на часы. До начала – три часа.

Впервые за долгое время он не чувствовал апатии. Он чувствовал леденящий, парализующий ужас. И, как ни чудовищно это было, это чувство было живым. Оно жгло, сковало дыхание, заставляло мир вокруг обретать невероятную, болезненную резкость. Краски за окном казались ярче, звуки улицы – отчетливее. Страх обострял все чувства, возвращал его к жизни ценой, которая, возможно, была слишком высока.

Он медленно поднял билет. Бумага пахла сандалом и старыми чернилами. Он знал, что пойдет. Потому что альтернатива – остаться здесь, в этой стерильной капсуле, с призраком жены и призраком собственного бесчувствия – была теперь страшнее любого чудовища из древней легенды. Он пойдет, чтобы доказать себе, что еще может чувствовать. Даже если это чувство убьет его.

Он надел темное, неброское пальто, нащупал в кармане записную книжку и карандаш. Оружие наблюдателя. Последний раз взглянул на голограмму Марты.

«Прости, – прошептал он. – Кажется, я нашел место, где нашу боль… где мою боль… кто-то может увидеть.»

И он вышел, чтобы снова погрузиться в ждущую, безмолвную пасть «Театра Душ». На этот раз – по приглашению.

ГЛАВА 2: ЛОЖА НОМЕР ТРИНАДЦАТЬ

Воздух у входа в театр был иным. Не пустым и ждущим, как вчера, а густым, томным, пропитанным ожиданием. Узкий тротуар перед массивными дубовыми дверями был запружен людьми, но толпа не гудела привычным городским гомоном. Здесь стояли, перешептываясь, кутаясь в дорогие меха и темные плащи, словно боясь, что свет уличных фонарей слишком грубо коснется их лиц. Это была особая порода – эстеты-маргиналы, уставшие от голограмм, коллекционеры экзотических переживаний, те, кто мог позволить себе рискнуть своим душевным комфортом ради щекочущего нервы словечка «аутентичный». Лео видел, как одна дама в серебряной боа нервно сжимала в руке ингалятор с «Уверенностью», но так и не решилась им воспользоваться. Другой мужчина, с глазами, слишком яркими от «Любопытства-Плюс», жадно всматривался в каждую щель театрального фасада, как будто надеялся увидеть секрет еще до начала действия.

Сама дверь была теперь приоткрыта, и изнутри лился не свет, а густая, почти осязаемая тень, пахнущая ладаном, пчелиным воском и все тем же сладковатым запахом увядающих лилий. Слуга в ливрее, тот самый с каменным лицом, стоял у входа, не проверяя билеты, а лишь скользя взглядом по гостям. Его глаза, цвета темного янтаря, на мгновение задержались на Лео, и в них не было ничего – ни приветствия, ни угрозы. Полная пустота. Он кивнул, чуть заметно, и жестом указал на узкую, неприметную дверь слева от главного входа, обитую черным бархатом.

«Для гостей лож, – прозвучал его голос, глухой и без интонаций, будто доносящийся из колодца. – Вам туда».

Лео прошел, ощущая на себе взгляды остальных. Зависть? Жалость? Он не стал разбираться. Черная дверь привела его в крохотный круглый вестибюль с лифтом из кованого железа и черного дерева – антикварный, опасного вида агрегат. Внутри, на бархатной табуреточке, сидел еще один слуга, мальчик лет четырнадцати, с бледным, как у фарфоровой куклы, лицом и большими, невинными глазами. Он молча протянул руку за билетом, осмотрел его при свете крохотной медной лампы, вделанной в стену, и беззвучно указал Лео в кабину.

– Тринадцатая ложа на третьем ярусе, – прошептал мальчик, и его голосок был тонок и хрустально чист. – Во время действия лифт не работает. Спектакль длится два часа без антракта. Покинуть ложу до финала… не рекомендуется.

Лифт с глухим скрежетом и лязгом цепей пополз вверх. Он двигался медленно, и сквозь ажурные решетки Лео видел, как мелькают ярусы театра. Сначала партер, где служители зажигали крохотные масляные лампы на спинках кресел, отбрасывающие трепетные блики на красный бархат. Потом бельэтаж, где в уже занятых ложах люди напоминали не зрителей, а экспонатов в бархатных витринах – замерших, неестественно прямых. Воздух становился все холоднее и тоньше, пахнущим не пылью, а старым холодным камнем.

Лифт остановился с тихим стуком. Решетка открылась сама собой. Перед Лео был узкий, извилистый коридор, освещенный редкими бра в виде стилизованных драконьих голов, держащих в пастях матовые шары из молочного стекла. Тишина здесь была абсолютной, гнетущей. Он нашел дверь с выгравированной римской цифрой «XIII».

Ложа оказалась не уютным балкончиком, а скорее каменной нишей, вырубленной в самой стене. Ее отделял от пропасти зала не барьер, а низкая мраморная балюстрада, покрытая резьбой в виде ползущих, переплетающихся виноградных лоз с острыми шипами. Внутри стояло одно-единственное, высокое кресло-трон с прямой спинкой, обтянутое темно-синим, почти черным бархатом. По бокам – две узкие, глубокие ниши в стене, в которых стояли странные предметы: слева – большая, покрытая патиной медная чаша на трех ножках, внутри которой лежал кусок темного, смолистого ладана, еще не тронутый огнем. Справа – пустой, высокий канделябр из черного железа с семью рожками.

Но главным была перспектива. Отсюда, с этой высоты, зал открывался как гигантская, темная чаша, устье которой – сцена – светилось тусклым, приглушенным светом, словно жемчужина в раковине. Лео видел не только сцену, но и весь зрительный зал целиком, как карту. Он видел, как медленно, почти бесшумно заполнялись ряды. Видел, как люди снимали верхнюю одежду, и слуги-тени уносили ее. Видел, как одна женщина в бельэтаже вдруг беспричинно вздрогнула и оглянулась, будто кто-то коснулся ее плеча в пустоте. И он видел другие ложи. В некоторых были пары или небольшие компании. Но в большинстве, особенно на верхних ярусах, напротив него, в ложах, погруженных в почти полную тьму, сидели одиночные фигуры. Неподвижные. Слишком прямые. Их лица были скрыты тенями или легкими вуалями, но позы выдавали не просто ожидание, а напряженное, хищное внимание. Они не смотрели на сцену. Они смотрели в зал.

Внезапно, одна из фигур в ложе прямо напротив медленно повернула голову. Луч света от какой-то далекой лампы скользнул по высокому белому лбу, по острым скулам, по глубокой глазной впадине. На мгновение Лео встретился с этим взглядом. Он не видел глаз, только две точки глубокой тьмы. Но он почувствовал – ледяную, безразличную оценку, взгляд повара на рынке, выбирающего тушку. Потом фигура так же медленно отвела взгляд, обратив его вниз, на партер, где рассаживалась основная публика.

У Лео пересохло во рту. Он опустился в кресло. Бархат был ледяным и ворсистым, он впивался в кожу сквозь ткань одежды. Он вытащил записную книжку, но держал ее наготове, как щит.

«Ложа 13. Не для обзора. Для наблюдения. Сверху видны не зрители, а стадо. А в верхних ложах – пастухи. Или мясники».

В этот момент все масляные лампы в зале разом потухли.

Наступила тьма, настолько густая и полная, что Лео на секунду потерял ориентацию. Он инстинктивно вжался в спинку кресла. В тишине, которая стала теперь оглушительной, раздался один-единственный, чистый звук. Звук камертона, взятого на самой высокой, леденящей ноте. Он висел в воздухе, заставляя вибрировать кости.

И затем, медленно, беззвучно, пополз вверх главный занавес.

На сцене не было декораций в привычном смысле. Там стоял одинокий, грубо отесанный обелиск из серого камня, освещенный единственным лучом холодного, лунного света, падавшим сверху откуда-то из темноты колосников. Вокруг – море черного бархата, в котором тонули очертания. У подножия обелиска, спиной к залу, сидела фигура в простом сером хитоне. Это была женщина. Ее темные волосы были распущены по плечам.

Музыки не было. Был только звук – ее дыхания. Громкого, прерывистого, почти стонущего в тишине. Зал замер, завороженный этой нагой, физиологической откровенностью.