ИМПЕРИЯ ТЕНЕЙ (THEATRUM UMBRARUM)

ИМПЕРИЯ ТЕНЕЙ (THEATRUM UMBRARUM)

ПРОЛОГ: ОТЗВУКИ

Персонаж: ЛЕО

Инъекция «Спокойствия» была просроченной на два месяца. Лео знал это, щупая в кармане пальто пустой, липкий от конденсата флакон. Он сделал укол утром, надеясь на смутное, ватное забвение, но получил лишь головную боль и металлический привкус на языке. Синтетика подводила. Как и всё в этом мире, лишенном сцепления с реальностью.

Он стоял на мосту, вглядываясь в ночное небо, где вместо звезд мерцали курсирующие рекламные дроны, проецирующие сияющие логотипы синтетических чувств: «Эйфория-7», «Ностальжи-Премиум», «Безмятежность». Воздух был стерилен, пропущен через фильтры, лишен запаха. Даже звуки города – гул моторов, отдаленные голоса – казались приглушенными, будто обернутыми в полимерную пленку. Так жил город: в безопасной, бесцветной асептике.

Его рука сама потянулась к планшету, к последней сохраненной голограмме. Марта. Она смеялась, запрокинув голову, и в уголках ее глаз собирались лучистые морщинки – те самые, что появлялись только от настоящего, неконтролируемого смеха. Он мог купить «Радость» любой интенсивности, вколоть ее и заставить свои мышцы лица растянуться в улыбке. Но это была бы пустая гримаса. Он не помнил, как пахнут ее волосы. Память о запахе стерлась, как стираются ненужные данные. Осталось лишь визуальное воспоминание и сосущая пустота в груди, которую никакая синтетика заполнить не могла. Она умерла год назад, и с ее смертью в нем погасло последнее окно в мир подлинных чувств. Он стал профессиональным наблюдателем, критиком бесчувственного искусства для бесчувственной публики.

В кармане завибрировал коммуникатор. Сообщение от редактора: ««Театр Душ». Завтра. Премьера «Элегии серого камня». Билет у входа. Не опаздывай. Говорят, там… настоящее».

Лео фыркнул. «Настоящее». Самое продаваемое слово эпохи тотальной симуляции.

Он бросил последний взгляд на голограмму, выключил ее и повернулся к городу. Холодный ветер, поднявшийся с реки, на мгновение показался ему дыханием чего-то древнего и неучтенного. Он втянул воздух носом, ожидая запаха воды, тины, металла. Ничего. Лишь стерильная пустота.

Параллельный сюжет: ТЕАТР ДУШ. Тот же момент.

Персонаж: КОНРАД ВАЛЬТЕР

В абсолютной тишине своего кабинета, расположенного глубоко в чреве театра, Конрад Вальтер стоял перед старинным зеркалом в раме из черного дерева. Он не видел в нем отражения. Не из-за суеверий – его зрение воспринимало спектр иначе. Он видел тепловые следы, пульсацию биополя. Стекло для него было холстом, на котором мерцали разводы остаточного тепла от прикосновений горничной, вытиравшей пыль час назад.

Его длинные, бледные пальцы скользнули по бархатной обивке кресла. Материал был холодным и ворсистым, впитывал каждый звук. Здесь, за стенами метровой толщины, отделанными свинцом и пробкой, царила благословенная тишина. Ни радиочастот, ни пси-шума толпы, лишь чистый, неискаженный фон вселенной.

Он закрыл глаза, не нуждаясь в свете, и прислушался. Сквозь этажи, сквозь балки перекрытий и пласты истории к нему доносился слабый, но отчетливый гул. Ритм. Не музыки, а сердец. Сто двадцать три сердца – актеров на репетиции, рабочих сцены, немногочисленной обслуги. Каждое билось в своем, уникальном темпе: учащенно от волнения, лениво от усталости, неровно от скрытого страха. Он различал их, как дирижер различает инструменты оркестра. Это был его оркестр. Его симфония, пока еще не начавшаяся.

Завтра симфония зазвучит в полную силу. Завтра в зал придут они. Сытые, уставшие от синтетики, жаждущие хотя бы намека на подлинность. Их сердца будут биться ровно, их эмоциональное поле – плоским, как стол. Но он, его актеры, его пьеса… они заставят эти сердца учащаться, сжиматься, замирать. Они вызовут в душах зрителей настоящий, дикий, неукрощенный страх. И этот страх, этот чистый, горький, как старый коньяк, нектар, поднимется к ним, к ложам, к кулуарам. Они будут вдыхать его, впитывать каждой порой, каждой клеткой своего измененного существа. Это будет пиршество.

На его тонких губах тронулась едва заметная улыбка. Он подошел к герметичному окну-витражу, выходящему не наружу, а в техническое помещение за сценой. Там, в синеватом свете биоламп, стояли ряды прозрачных капсул, похожих на саркофаги. В них спали его главные «доноры» – актеры второго состава. Они были истощены, их эмоциональные резервуары опустошены вчерашним «кормлением». Но к вечеру они проснутся, их вены наполнят стимуляторы и концентрированные коктейли из синтетических эмоций-полуфабрикатов. И они выйдут на сцену, чтобы, как губки, впитать живые чувства из зала и передать их по капиллярам скрытой системы ему и его семье.

На улицах города Лео проходил мимо «Эмоциональных кафе», где люди сидели за столиками с капельницами, подключенными к венам, и с блаженными улыбками смотрели в пустоту. Мимо рекламных тумб, сканирующих прохожих и предлагающих персонализированный эмоциональный «десерт». Все были сыты. Все были спокойны. И все были мертвы внутри.

«Театр Душ» возникал перед ним внезапно, как пробоина в реальности. Не небоскреб, не хай-тек конструкция из стекла и стали. Массивное, приземистое здание из темного кирпича, проглоченное временем и городом. Окна были забраны решетками и глухими ставнями. Единственный признак жизни – тускло горящая над массивными дубовыми дверями лампа в форме полумесяца, обвитого плющом. Воздух вокруг, казалось, густел, звуки приглушались. Лео почувствовал, как по спине пробежал холодок – не синтетический, из флакона, а подлинный, идущий изнутри. Инстинктивный.

Он потянул тяжелую дверную ручку. Сдался скрип, не электронный, а механический, живой. Его встретил запах – настоящий запах. Воска, старой бумаги, пыли, древесины и чего-то еще… сладковатого, пряного, как увядающие цветы. Воздух был прохладным и неподвижным.

Молчаливый слуга в ливрее, лицо которого было неподвижной маской, принял приглашение и проводил Лео в зрительный зал. Тот замер на пороге.

Зал был невелик, но потолок терялся где-то в вышине, в темноте, из которой свисала гигантская, многорожковая люстра, затянутая паутиной. Бархатные ложи, красные, как старая кровь, поглощали свет. Сцена, обрамленная резным дубовым порталом, была скрыта тяжелым занавесом цвета запекшейся вишни. Тишина здесь была иной, не городской. Она была плотной, насыщенной, будто впитывала в себя столетия вздохов, аплодисментов и немого ужаса.

Лео прошел к своему месту в партере. Кресло мягко прогнулось под ним. Он положил руку на подлокотник и ощутил под пальцами не холод пластика, а шероховатость настоящего дерева, покрытого десятками слоев лака. Он выдохнул, и его дыхание не растворилось бесследно, а повисло на мгновение в холодном воздухе туманным облачком.

Внезапно, где-то высоко над головой, скрипнула половица. Ему показалось, что в одной из темных лож, на самом верху, мелькнуло движение. Неясный белый овал – лицо? Он присмотрелся. Ничего. Лишь густая тень.

Но ощущение не покидало его. Ощущение взгляда. Множества взглядов, скользящих по его спине из темных углов, из-за складок занавеса, из самой толщи воздуха. Он был здесь не один. Театр бодрствовал. Он наблюдал. И ждал.

Завтра начнется спектакль. Но пролог, понял Лео с леденящей ясностью, уже пишется. И он, сам того не ведая, только что вступил на его страницы. Пустота внутри него, та самая, что он носил с собой как саван, вдруг замерла, насторожилась. Она почуяла в этом странном, тихом месте что-то знакомое. Что-то древнее и голодное.

А где-то в глубине здания, проводя рукой по струнам бесструнной арфы, Конрад Вальтер тихо произнес в почтительную тишину: «Завтра».

И это слово повисло в воздухе, не звуком, а обещанием. Обещанием пира.

Лео сидел в партере, и холод бархатного кресла просачивался сквозь ткань брюк, настойчивый и неумолимый. То чувство, что за ним наблюдают, не исчезло. Оно кристаллизовалось, стало осязаемым, как давление перед грозой. Он заставил себя осмотреться, взглядом профессионального критика, оценивающего обстановку.

Его внимание привлекли скульптуры в нишах между ложами. Не аллегорические изображения Муз, как можно было ожидать. Это были изможденные, удлиненные фигуры в порывистых, почти мучительных позах. Один застыл, прикрыв лицо руками, другой – вытягивал руки к невидимому свету, третий – словно застыл в крике, но мраморный рот был беззвучно пуст. Искусство резца было виртуозным, но в нем не было ни капли возвышенности. Только отчаяние, доведенное до абсолюта. Лео почувствовал, как по его спине пробежал тот самый, редкий мурашек – не от холода, а от смутного узнавания. Это была пластическая форма той самой внутренней пустоты, что грызла его. Только вывернутая наизнанку, выраженная не отсутствием, а избытком страдания.

Откуда-то сверху, с галерки, донесся слабый звук. Не скрип, а скорее шорох – словно кто-то в плаще с осторожностью призрака прошелся по старым половицам. Лео резко поднял голову. Верхние ярусы тонули в непроглядном мраке. Лишь кое-где отсвечивали позолота балюстрад и тусклые отблески на стеклах пустых люстр. Ничего. Тишина вновь сгустилась, став еще плотнее, еще более многозначительной.

Он потянулся было за планшетом, чтобы сделать пометку, но остановился. Электронный свет здесь казался бы кощунством, вторжением чужеродного, мертвого мира в это царство вековой тьмы. Вместо этого его пальцы нащупали в кармане старую, почти забытую записную книжку из настоящей бумаги и автоматический карандаш. Он вытащил их, и сам этот жест показался ему архаичным, почти ритуальным.

«Театр «Душ». Предварительные впечатления, – вывел он угловатые буквы. «Атмосфера не столько театральная, сколько… погребальная. Тишина – не для сосредоточения, а для подавления. Архитектура давит. Декорации на грани патологии. Чувство постоянного стороннего наблюдения. Идеальная сцена для триллера. Или для чего-то более буквального».

Он замолчал, обдумывая последнюю фразу. Слишком поэтично. Слишком… лично. Он уже собирался зачеркнуть, когда сбоку, из прохода между рядами, донесся едва уловимый звук.

Пение.

Нет, не пение. Напев. Низкий, монотонный, почти мужской голос выводил что-то на незнакомом языке. Мелодия была лишена привычной гармонии, она была построена на диссонансах и странных интервалах, которые резали слух, но при этом гипнотически затягивали. Лео замер, затаив дыхание, стараясь уловить слова. Они тонули в акустике зала, но одно проступало снова и снова, как рефрен: «Sanguis animae… Sanguis animae…»

Кровь души.

Лео резко обернулся. В полутьме проступала фигура. Высокая, худая, одетая во все черное. Это был мужчина, медленно двигавшийся вдоль ряда, проводя белой, невероятно длинной рукой по спинкам кресел. Его пальцы скользили по бархату с такой нежностью, с какой lover касается кожи. Лицо его было обращено к сцене, профиль вырезался бледным пятном в темноте – острый, с гордым, почти надменным изгибом носа и глубоко запавшими глазницами. Это не мог быть слуга. В его движении была смертельная, хищная грация. Он не смотрел на Лео, но критик был абсолютно уверен, что мужчина знает о его присутствии. Знает и игнорирует, как игнорируют мебель.

Напев оборвался так же внезапно, как и начался. Фигура повернула за угол и растворилась в тени боковой ложи. От нее осталось лишь послевкусие – холодок в воздухе и ощущение, будто в комнату ненадолго вошел полярный ветер.

Лео обнаружил, что сжимает карандаш так, что тот вот-вот сломается. Его собственное сердце, обычно ленивое и равнодушное, стучало с непривычной силой где-то в горле. Страх. Настоящий, дикий, животный страх, которого он не испытывал с того дня, когда получил известие о Марте. Он вскочил с места, желая одного – выбраться наружу, к стерильному свету фонарей, к знакомому гудению города.

Но в этот момент где-то в глубине театра, за сценой, прозвучал удар гонга. Низкий, вибрационный, не звук, а почти физический толчок, прошедший сквозь пол и вобравший в себя всю тишину. Он висел в воздухе, долгий, затухающий.

И сразу после него – тихий, ясный голос, донесшийся, казалось, из самого потолка:

«До начала – двенадцать часов. Труппа приступает к окончательному очищению. Посторонним покинуть храм теней.»

Голос был вежливым, бесстрастным и не оставлял пространства для вопросов. Это был приказ, облаченный в форму приглашения.

Лео, все еще дрожа от необъяснимого испуга, поспешно направился к выходу. Его шаги гулко отдавались в пустом зале, предательски громкие. Он чувствовал на себе взгляды тех самых скульптур, взгляд темноты из лож, взгляд того, кто пел странную песню. Дубовая дверь показалась ему спасительным порталом в нормальный мир.

Выскочив на ступени, он захлопнул дверь за собой и прислонился к холодному кирпичу, делая глубокие, прерывистые вдохи. Ночной воздух мегаполиса, безвкусный и синтетический, никогда еще не казался ему таким сладким. Он смотрел на поток машин, на неоновые вывески, на бесчувственные лица прохожих – и это зрелище было blessedly familiar, успокаивающе обыденным.

Но когда он оторвался от стены и сделал шаг, чтобы уйти, его нога наткнулась на что-то мягкое. Он посмотрел вниз.

На камне лежала одна белая роза. Идеальной формы, с полураскрытым бутоном. Ее лепестки были бархатистыми и абсолютно свежими, на них сверкали капли – не росы, а чего-то более густого, маслянистого, слабо отражавшего городской свет. Он потянулся, чтобы взять ее, но остановился. Вместо этого он присел на корточки, чтобы рассмотреть поближе. И тогда он заметил.

Стебель розы был не срезан секатором. Он был оборван, как будто цветок не сорвали, а вырвали с силой. А на одном из ближайших к бутону листьев, почти невидимая на темно-зеленой поверхности, темнела маленькая, почти черная капля. Лео не стал ее трогать. Он поднялся, медленно вытер руку о пальто и, не оглядываясь, зашагал прочь от театра, смешиваясь с толпой.

Он не видел, как в одном из высоких, глухих окон театра, где, казалось, не могло быть помещения, отодвинулась тяжелая портьера. На фоне темноты возникла бледная фигура Конрада Вальтера. Его нечеловечески острый взгляд следил за удаляющимся силуэтом критика. Он не видел лица Лео, но видел другое – ауру, мерцающую вокруг него. Тусклую, серую, как пепел, но пронизанную яркими, алыми, еще живыми нитями незаживающей боли. Такую редкую. Такую… вкусную.

Губы Конрада растянулись в едва заметной, безрадостной улыбке. Он опустил взгляд на подоконник, где лежала вторая роза, идентичная первой. Ее стебель был чист, без изъянов. Первую же, с оборванным стеблем и каплей давно высохшей, потемневшей от времени крови (не его, нет, никогда его), он оставил специально. Небрежный намек. Первая нота в симфонии, которая должна была свести с ума этого человека, полного такой восхитительной, неподдельной скорби.

«Завтра, – шепнул он в уже пустую ночь, и его дыхание не оставило на стекле и следа. – Мы сыграем для тебя особую пьесу, мистер критик. А ты… ты будешь нашим главным действующим лицом.»

Он отпустил портьеру, и тьма сомкнулась, поглотив его белизну. Театр «Душ» вновь замер, превратившись в безмолвный, темный утес в бурлящем потоке города. Но внутри его стен уже зашевелилась жизнь. Призрачная, голодная, готовящаяся к пиру.

А в кармане Лео, рядом с пустым флаконом от «Спокойствия», лежала записная книжка с одной-единственной, многообещающей и зловещей фразой. Он еще не знал, что это не просто впечатление. Это было приглашение. Написанное его собственной кровью, еще не пролитой, но уже обещанной.

ГЛАВА 1: ПРЕЛЮДИЯ ИЗ ПЕПЛА

Лео проснулся от того, что кто-то сверлил ему висок изнутри. Отзвук того гулкого удара гонга из театральных недр превратился в ночи в монотонную, навязчивую пульсацию. Он лежал, уставившись в потолок своей студии, где светящиеся линии «умного» интерьера вычерчивали скучные геометрические фигуры. Воздух пахло… ничем. Система климат-контроля тщательно вычищала все примеси, оставляя только нейтральную пустоту. Вчерашний запах театра – воска, пыли и увядающих цветов – казался теперь галлюцинацией, сном наяву.

Но на прикроватном столике лежала записная книжка, открытая на той самой странице. Угловатые буквы: «…Идеальная сцена для триллера. Или для чего-то более буквального». И еще одна деталь, которую он не записывал, но которая врезалась в память: холод бархата кресла и то, как тот человек в черном касался его, будто считывая невидимые отпечатки.

Он встал, и его отражение в черной поверхности умного экрана ответило ему бледным, невыспавшимся лицом с тенью щетины. Тридцать семь лет. Взгляд, который видел слишком много премьер и слишком мало настоящей жизни. Рука автоматически потянулась к мини-холодильнику за ампулой «Ясности-Плюс» – стандартный утренний ритуал, чтобы привести мозг в рабочее состояние. Но пальцы замерли в сантиметре от дверцы. Вчерашний страх, тот самый, дикий и животный, был хоть и неприятен, но… ярок. Он оставил послевкусие. Он был настоящим. А «Ясность-Плюс» лишь наведет искусственный порядок в мыслях, сгладит острые углы, сделает воспоминание о театре очередным рабочим материалом.

Лео оставил ампулу там, где она была. Вместо этого он налил себе черного кофе, настоящего, редкого и дорогого, импортного из сохранившихся где-то на экваторе плантаций. Горький, обжигающий вкус был еще одной каплей реальности в море синтетики.

На плазменной панели в стене проигрывался утренний дайджест новостей. Голос диктора, отлакированный до бесстрастия, сообщал об успехах в производстве эмоциональных стабилизаторов нового поколения, о небольшой биржевой панике, быстро купированной выбросом рыночного «Оптимизма-3», о предстоящем выступлении виртуальной поп-дивы, чьи голограммы вызывали «гарантированные приливы ностальгии у 87% зрителей». Мир работал как часы. Отлаженный, безопасный, скучный механизм.

И на самом краю экрана, в блоке светской хроники, мелькнула короткая строка: «Трагическая случайность. Известный меценат Артур Ван Дорен скончался от сердечного приступа во время премьеры в «Театре Душ». Коллектив театра выражает глубочайшие соболезнования».

Лео замер с чашкой у губ. Артур Ван Дорен. Железный человек, титан старой школы, чье состояние было построено на производстве первых синтетических антидепрессантов. Говорили, у него было вшито кардиостимулирующее устройство последнего поколения. Сердечный приступ. В театре.

Воспоминание врезалось, острое, как осколок: гримаса на лице того актера в темноте? Нет, не актера. Того, кто пел. «Sanguis animae». Кровь души.

Кофе вдруг показался ему отвратительно горьким. Он поставил чашку, и его рука дрогнула, облив блюдце.

Рабочий день в редакции журнала «Культурный вектор» был фоном, на котором внутреннее напряжение Лео только нарастало. Открытое пространство офиса, залитое мягким, идеально подобранным для продуктивности светом, гудело тихими голосами. Коллеги обменивались мнениями о последних тенденциях, их лица были оживлены легкими, точно дозированными инъекциями «Коллегиальной симпатии» и «Творческого подъема». Улыбки были правильными, обсуждения – гладкими. Лео, обычно такой же отстраненный, сегодня чувствовал себя волком в стаде синтетических овец. Его собственная невысказанная тревога была тут инородным телом.

– Лео, дорогой! – к его столу подкатилась на кресле Линда, главный редактор раздела «Новые формы». Ее глаза блестели с нарочитой интенсивностью («Профессиональный энтузиазм», предположил Лео). – Ну как твое погружение в андеграунд? «Театр Душ»? Слышала, там вчера Ван Дорен дал дуба. Пикантная деталь для рецензии, да? Надо обыграть – «спектакль, от которого разрывается сердце». Ха-ха.

Ее смех был легким, беззвучным, лишь имитацией. Лео почувствовал приступ тошноты.

– Еще не начал, – буркнул он, уставившись в экран.

– Ну, не тяни. Это сейчас в тренде – аутентичность, риск, неподдельные переживания. Говорят, у них там актеры прямо живут на сцене, не притворяются. Разберись, в чем их секрет. Может, используют какие-то несертифицированные эмоциональные катализаторы? Будет сенсация.

Несертифицированные катализаторы. Мысль Линды была отвратительно плоской и в то же время пугающе близкой к истине. Только катализаторы были не химические.

– Секрет в том, что они, возможно, вампиры, – едва не сорвалось у Лео, но он вовремя прикусил язык. Это прозвучало бы как безумие. Здесь, в этом храме рациональности и синтетических чувств.

– Попробую разобраться, – сухо ответил он.

Весь день он пытался заниматься другими делами, но мысли возвращались к театру. К той розе. Он нашел в сети упоминание о «Театре Душ». Скудные данные: основан в конце XX века, несколько раз менял владельцев, давно не ремонтировался, сохраняет верность «живой игре» в противовец голографическим шоу. Ничего о Конраде Вальтере. Ничего о труппе. Как будто театр был черной дырой, всасывающей информацию.

Когда смена закончилась, Лео не пошел домой. Его ноги сами понесли его в район старых складов и полузаброшенных культурных центров, туда, где ютился «Театр Душ». Он не планировал входить. Он просто хотел посмотреть на него при дневном свете.

Дневной свет не сделал здание менее зловещим. Темный кирпич впитывал солнечные лучи, не отражая их. Глухие ставни были плотно закрыты. На ступенях не было ни души. Театр выглядел не просто закрытым, а запечатанным. Как склеп.

Лео обошел его вокруг, по узкому переулку, заваленному мусорными контейнерами. Там он нашел служебный вход – ржавую металлическую дверь с глазком. И рядом с ней – урну для отходов. Что-то в нем дрогнуло – профессиональное любопытство, смешанное с одержимостью. Оглядевшись, он поднял крышку.

Внутри, поверх обычного мусора, лежали необычные вещи. Не пустые упаковки от еды, а словно следы какого-то странного ритуала. Скомканные листы бумаги, исписанные тем же угловатым, почти готическим почерком, что он видел на афише (он разгладил один – это были пометки к мизансценам, с пометками «больше отчаяния в жесте», «тише, до шепота, чтобы зал замер»). Пустые флаконы от лекарств, но без обычных маркировок – только рукописные цифры на латыни: «Tristitia», «Timor», «Extasis». И горсть увядших лепестков, тех самых, бархатисто-белых. Роз.

Он уже собирался уйти, когда его взгляд упал на что-то, спрятанное под самым краем. Это была тряпка, кусок ткани. Темная, влажная на ощупь. Лео потянул за край, и ткань выскользнула, издав слабый, но отчетливый запах меди и соли. Это был смятый мужской носовой платок, и в его центре, уже бурея, алело большое, неаккуратное пятно.

Кровь.

Не синтетическая питательная субстанция из капельниц. Настоящая, человеческая кровь.

В этот момент скрипнула задвижка на служебной двери. Лео отпрянул от урны, сунув окровавленный платок в карман, и прижался к стене, за груду ящиков.

Дверь открылась, и на порог вышел тот самый высокий мужчина в черном из театра. При дневном свете он выглядел еще призрачнее. Его кожа была не просто бледной, а фарфорово-прозрачной, так что на висках синевали тонкие прожилки. Черные волосы были гладко зачесаны назад. Он стоял, втягивая воздух, и его тонкие ноздри трепетали, будто улавливая не запахи, а что-то иное. Его взгляд, холодный и неспешный, скользнул по переулку, мимо контейнеров, мимо укрытия Лео, и устревился куда-то вдаль. Казалось, он смотрит сквозь кирпич и расстояние.

Потом он что-то произнес, но не в переулок, а назад, в темноту помещения. Голос был низким, мелодичным, тем же, что пел на латыни.

– Он здесь. Близко. Его печаль… она звенит, как разбитое стекло. И пахнет… о, пахнет миндалем и дождем. Запомните этот оттенок.

Из глубины кто-то ответил тихим, женским смешком, который замер в горле, будто его придушили.

Мужчина в черном еще секунду постоял, а затем мягко, бесшумно, шагнул назад и закрыл дверь. Задвижка щелкнула.

Лео стоял, прижавшись спиной к холодному кирпичу, не дыша. В ушах стучала кровь. «Он здесь. Его печаль». Они говорили о нем. Они чуяли его горе, его боль, как собаки чуют раненого зверя. Им нужна была не его кровь из вены. Им нужна была кровь его души – эта самая скорбь.

Он медленно выдохнул, и его дыхание вырвалось белым паром в холодном воздухе, хотя день был теплым. Он посмотрел на платок в своем кармане, на бурый след. Это была не случайность. Это было сообщение. Приглашение в игру, правил которой он не знал, но где ставкой была его собственная, уже истерзанная, но все еще живая душа.

Он повернулся и почти побежал прочь из переулка, назад к людным улицам, к синтетическому свету, к безопасной, бесчувственной пустоте. Но он знал, что это бегство – иллюзия. Они уже взяли его на прицел. И завтрашняя премьера была не просто спектаклем.

Она была началом охоты. А он, Лео, циничный критик, уставший от жизни, был и зрителем, и дичью одновременно. И платок в его кармане был первым трофеем, который охотники небрежно обронили, чтобы жертва поняла: путь назад отрезан.