Эпоха заката империи: Корона из костей и пепла

Последнее слово я произнесла с едва заметной усмешкой, и это было последней каплей.

В глазах Александра вспыхнул настоящий пожар. Его лицо исказилось от смеси ярости и унижения. Он понял, что попался на мою удочку, что я специально спровоцировала его на эту вспышку, и это превратило его в подобие вулкана.

Секунду он стоял, балансируя на грани, и я видела, как в его голове борются инстинкты. Воин требовал броситься на меня, разорвать наглую самозванку на части. Но принц, воспитанный в дисциплине, заставлял сдержаться.

Принц победил. Жаль.

Александр резко развернулся и направился к выходу, его движения были резкими, рваными — движениями человека, едва сдерживающего желание что-нибудь разрушить. Он не хлопнул дверью — это было бы слишком по-детски, но его жёсткие шаги гулко отдавались в коридоре, постепенно затихая.

Тишина, повисшая в столовой, была оглушительной. Она давила на плечи, заполняла каждый уголок пространства, делая воздух густым и тягучим, как мёд.

Кассиан медленно опустился на стул, и в этом движении читалась усталость не физическая, а душевная — усталость отца, который не знает, как справиться с непокорным сыном. Его резкие черты стали ещё жёстче, губы сжались в тонкую линию.

— Прошу прощения, Императрица, — произнёс он наконец, и в голосе слышалось искреннее сожаление. — Вспышки гнева подобного рода не к лицу наследному принцу, Вы правы, моя госпожа. Любовь моя, прости сыну моему его вспыльчивость. Ты не должна слышать таких слов. Я поговорю с ним.

Я видела, как он массирует переносицу — жест, который выдаёт сильное напряжение. Кассиан привык контролировать ситуацию, но с собственным сыном у него это почти не получалось.

— Мой Император, прошу, не суди его строго, — мягко ответила я, опустив глаза с идеальной покорностью. В голосе звучала лёгкая печаль, словно я действительно переживала за Александра. — Он молод и горяч, разве можно на это обижаться, свет моего сердца?

Я сделала небольшую паузу. Надо, чтобы он понял, что я сказала. Да и не к лицу Императрице сыпать словами, словно песчинками. Но Император молчал, я решила продолжить:

— Он никогда не примет меня, как родную и как равную, Кассиан. Боюсь, что для этого понимания может не хватить и целой жизни, душа моя…

Последняя фраза прозвучала с такой искренней, пронзительной печалью, что даже проницательный взгляд Розы на мгновение смягчился. В её карих очах промелькнуло что-то похожее на сочувствие и понимание.

«Какие же вы все… слабые. Из вас всех словами можно сделать послушных кукол, даже без магии».

Дэмиан неуверенно потянулся к упавшей книге, его движения были осторожными, словно он боялся привлечь к себе внимание.

Марианна по-прежнему прижимала подушку к груди, но теперь её светло-карие глаза с любопытством поглядывали на меня.

Интересно. Она видит во мне кого-то, кто тоже страдает. Браво, Беатрис. Отлично.

Под платьем кулон пульсировал от удовольствия, насыщенный свежими эмоциями. Я чувствовала, как демоническая энергия циркулирует по телу, делая меня более чувствительной, более проницательной.

Где-то за гранью реальности довольно кивнул Король Демонов.

— Так не должно быть, Беатрис, — сказал Кассиан, и в голосе слышалась усталость. — Но это не оправдание. Он наследник. Он обязан контролировать себя. Особенно при дамах. Особенно при детях.

Его взгляд скользнул по Марианне, и я увидела в нём смесь вины и беспомощности. Он знал, что его младшая дочь слишком много видела, слишком много слышала конфликтов в этом доме.

— Мой Император, не стоит так переживать, — продолжила я, изображая сочувствие. — Я хочу, чтобы он стал достойным сыном своего отца и мудрым правителем, чтобы продолжить твоё правое дело.

«О да, я очень беспокоюсь о том, каким правителем он станет. Не приведи Архивариус, чтобы Александр вообще когда-нибудь занял трон. Даже в графстве».

Роза отложила булочку, она взглядом изучала меня с новым интересом. Я видела, как в её голове выстраиваются новые гипотезы, как она вслушивается в мои слова и интонации.

Она не так умна, чтобы полностью поверить в мою игру.

Когда завтрак закончился в тягостном молчании, Кассиан поднялся. Его движения были механическими, словно он выполнял заученный ритуал.

— Мне нужно в совет, — сухо произнёс он, не глядя ни на кого. — У нас проблемы с северными границами, и торговые споры с восточными провинциями требуют немедленного решения.

Затем его взгляд остановился на мне.

— Беатрис, любовь моя, не могла бы ты уделить время Марианне сегодня? Ей нужно... — он запнулся, подыскивая слова. — Больше внимания. Женского внимания.

Он не смотрел на младшую дочь, когда говорил это.Для него она была обязанностью, которую можно делегировать, проблемой, которую нужно решить с минимальными затратами собственного времени и эмоций.

Маленькая принцесса дёрнулась, словно её ударили в спину. Её глазки округлились — не от радости, а от панического страха. Она знала, что значит «уделить время» во дворце. Обычно это означало очередные уроки о том, какой она должна быть, критику за то, какая она есть, и холодное разочарование в её неспособности соответствовать.

Я наклонилась вперёд, мой голос стал тёплым и матерински заботливым.

— Конечно, свет моего сердца. Я буду рада провести время с нашей юной принцессой Марианной. — Я повернулась к девочке и улыбнулась — мягко, без принуждения. — Если, конечно, ты сама этого хочешь, дитя моё.

«Клинки требуют заточки и хорошей ковки. Вот и займёмся этим».

Марианна вздрогнула от неожиданности. Никто никогда не спрашивал её мнения. Никто не интересовался её желаниями. Ей просто говорили, что делать, и она выполняла, стараясь не привлекать к себе внимания.

— Я... — она запнулась, покраснела, — я была бы рада, Ваше Величество.

Кассиан удовлетворённо кивнул и направился к выходу. Роза задержалась на мгновение, её взгляд метался между мной и Марианной. В нём промелькнуло беспокойство — инстинктивное, не основанное на фактах, «семейное».

Она чувствует опасность, но не может её определить. Хорошо.

— Успехов тебе, Марианна, — негромко сказала Роза, и в этих словах звучало настоящее тепло. Затем она кивнула мне с вежливой сдержанностью и последовала за отцом.

Дэмиан исчез, не прощаясь — просто растворился в коридорах, словно призрак вчерашнего вечера, унося с собой книгу и свои бесконечные мысли о формулах и заклинаниях.

Мы остались вдвоём. Я и маленькая, испуганная Марианна.

Я встала и подошла к девочке, движения мои были медленными, неторопливыми — движениями человека, у которого есть всё время в мире. Марианна инстинктивно сжалась, прижимая подушку ещё сильнее к груди, словно эта мягкая безделушка могла спасти её от всех бед мира.

— Не бойся, дитя моё, — тихо произнесла я, присаживаясь рядом с ней на удобном расстоянии — достаточно близко, чтобы показать доверие, но не настолько, чтобы напугать. — Я не стану тебя ругать. Я постараюсь научить. Научить быть самой настоящей принцессой, как в сказке. Хочешь?

Мои слова вызвали улыбку на её лице — первая улыбка, которую я видела.

Я протянула руку и осторожно убрала прядь волос с её бледного лица. Движение было нежным — таким, какого она, вероятно, не помнила с тех пор, как умерла её настоящая мать.

— Ты очень похожа на свою мать, — мягко сказала я. — Я видела её портрет в Галерее Императриц. Она была очень красива. И добра. И ты станешь такой же, как она.

Глаза Марианны мгновенно наполнились слезами. При упоминании матери её маленькое тело содрогнулось, словно ей ткнули иглой в её маленькое сердечко.

— Я... — голос дрогнул, сломался. — Я убила её. — Слова вырвались шёпотом, полным самоненависти. — Это из-за меня она умерла...

«Вот она. Главная рана. Открытая, кровоточащая, никогда не заживающая. Источник всех её страхов и чувства вины».

В этот момент у меня была возможность утешить её. Сказать правильные слова, объяснить, что смерть при родах — это не вина ребёнка. Что она не выбирала рождаться. Что её мать хотела её и любила бы, если бы выжила.

Но зачем тратить время на жалкое утешение? Есть дела намного более важные. И в этом мире нет места жалости.

— Это не так, дитя моё, — тихо ответила я, но в моём голосе не было ни тени сочувствия. — Она умерла, рожая тебя. Это правда. Но ты не виновата в том, что рождена.

Марианна всхлипнула, слёзы покатились по щекам. Её маленькие плечи задрожали от беззвучных рыданий.

«Плачь, хоть все слёзы мира вылей, легче тебе не станет, девочка. Твой отец жив, и он имел наглость уничтожить мою семью».

Продолжаем спектакль:

— Но знаешь что, Марианна? — я наклонилась ближе, голос стал почти шёпотом, интимным, доверительным. — Ты станешь той, кем гордилась бы твоя мама. Настоящей Императрицей.

Она резко подняла голову, в светло-карих глазах полыхнула отчаянная жажда поверить.

— Виноваты те, кто позволил этому случиться, — продолжила я мягко, но неумолимо. — Лекари, которые не смогли её спасти. Мир, который требует от женщин жертв ради продолжения рода. — Я коснулась её маленькой руки. — Но не ты. Никогда не ты.

В её взгляде боролись надежда и многолетняя привычка к самообвинению. Я видела, как ломаются старые убеждения, как на их месте формируются новые — более удобные для моих целей.

— Правда? — прошептала она, и в этом слове было столько отчаяния, что даже кулон на моей груди дрогнул, почуяв концентрированную энергию её чувств.

— Правда. — Мой голос был твёрдым, убедительным. — И знаешь, что тебе нужно сделать? Перестать прятаться. Перестать извиняться за своё существование. Ты принцесса, дитя моё. В тебе течёт кровь Императоров. Ты должна быть сильной. Такой, какой была твоя мама.

Она шмыгнула носом, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. В её движениях уже чувствовалось что-то новое — робкая решимость.

— Но... я не знаю, как...

— Я помогу тебе, моя юная принцесса, — пообещала я с непоколебимой уверенностью. — Если ты захочешь. Я покажу тебе, как не бояться. Я научу, как быть той, к кому прислушиваются все, даже сам Император.

Марианна смотрела на меня, и в её взгляде проблескивала робкая, неуверенная надежда — первая надежда за долгие годы.

— Я... — она сглотнула, собираясь с духом. — Я хочу. Я хочу быть похожей на вас, Ваше Величество. Сильной. Красивой. Чтобы отец стал замечать меня.

Я улыбнулась. В этой улыбке не было ни капли настоящего тепла — только холодная, расчётливая удовлетворённость успешно проведённой операции.

«Дети — такие дети… Наивные и доверчивые. Как чистое полотно — можно превратить во всё, что заблагорассудится».

— Тогда мы начнём прямо сегодня, — сказала я мягко. — Но это будет наша маленькая тайна, хорошо? Я научу нескольким секретам. Но нельзя, чтобы по углам судачили о той, кто станет Императрицей, верно?

Марианна согласно кивнула и улыбнулась. Тайна делала её особенной, важной. Наконец-то у неё было что-то своё, что-то, что принадлежало только ей.

«Инструменты лишними не бывают… Так, кажется, говорил наш кузнец, там, дома. Но важно и уметь ими пользоваться».

* * *

Проводив Марианну в её покои с обещанием вскоре начать занятия, я вернулась в свои апартаменты. Солнце уже стояло высоко, заливая комнату ярким светом, но я подошла к окну, выходящему на тренировочные поля.

Внизу, на утоптанной земле полигона, я увидела знакомую фигуру.

Александр.

Наследный принц находился в эпицентре ярости, и каждое движение его молодого тела было переполнено неконтролируемым гневом. Он рассекал воздух мечом с яростной, почти безумной скоростью — движения были слишком широкими, слишком размашистыми, лишёнными нужной точности.

Его густые тёмные волосы прилипли к потному лбу, серо-зелёные глаза полыхали ненавистью, которая выжигала всё внутри него. Мышцы под влажной от пота рубашкой играли с каждым ударом — он вкладывал в каждое движение всю свою боль оскорблённой гордости.

Я наблюдала, завороженная зрелищем его саморазрушения. В каждом ударе он видел моё лицо. В каждом выпаде — возможность отомстить за унижение. И поймала себя за тем, что скучаю. По огню молодости, по горячности тела, по страсти, по… чувствам…

Конечно, ещё бы не засмотреться на молодого рыцаря, одержимого слепой яростью.

Кулон дёрнулся, словно его хотели сорвать.

— Видишь? — прошептал знакомый голос в моей голове, бархатный и довольный. — Ты прекрасно справляешься, Беатрис. Всего один завтрак — и уже столько прекрасных эмоций. Гнев принца, страх ребёнка, разочарование и терзания Императора... — тихий смех. — Очень скоро этот мир будет гореть.

Я не ответила сразу. Просто смотрела на принца, упивающегося своей яростью, и чувствовала, как тёмная энергия циркулирует по моему телу, делая меня сильнее, увереннее.

«Гори, Александр. Твои гнев и ярость — как капли нектара на губах у богов. Каждый твой удар приближает конец этого мира. Каждая капля пота, смешанная с яростью, — это песня. Последняя песня твоей обожжённой душонки».

Внизу принц остановился, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, руки дрожали от перенапряжения. Он поднял глаза к окнам дворца и, казалось, на мгновение остановил взгляд именно на моём окне.

Даже на расстоянии я почувствовала выжигающую силу его ненависти. Он не видел меня в затенённом проёме, но знал, что я где-то там. Знал, что возможно, наблюдаю за его слабостью.

Это злило его ещё больше.

Принц резко отвернулся и с новой силой обрушился на тренировочные манекены. Солома и ткань летели во все стороны под ударами его клинка.

— Просто продолжай, — прошептала я, отходя от окна. — Сжигай себя, мой юный друг. Сжигай свою душу в огне гнева. Когда придёт время настоящей битвы, ты будешь настолько слеп и потерян, что не заметишь, как умрёшь в огне Разлома.

Я подошла к зеркалу и внимательно изучила своё отражение. Идеальная Императрица смотрела на меня — лицо спокойное, благородное, полное достоинства и всепоглощающего понимания.

Но я знала, что скрывалось за этой маской: холодная ярость, терпеливо ожидающая своего часа, и жажда смерти, которая с каждым днём становилась всё сильнее.

Кулон пульсировал на груди в своём ритме. Я коснулась его кончиками пальцев, и демоническое тепло отозвалось приятной волной.

Скоро, отец. Скоро я отомщу за тебя. За всю нашу семью. За каждую каплю крови, пролитой этими монстрами.

За окном продолжались звуки разрушения — Александр всё ещё сражался с соломенными врагами. Каждый удар эхом отдавался в кулоне, каждая вспышка ярости подпитывала тёмную энергию.

Игра началась. Фигуры расставлены на своих местах.

Кассиан — слепой император, не замечающий змею в своей постели. Роза — слишком умная для собственного блага, но пока беззащитная против моих манипуляций. Дэмиан — безобидный мечтатель, который не заметит катастрофы, пока она не поглотит его целиком. Марианна — идеальная кукла, готовая танцевать под мою музыку. И Александр — мой горячий и пылкий источник хаоса, который сам себя приведёт к гибели.

Оставалось только дождаться, когда они начнут играть друг против друга.

А пока что... пока что я буду продолжать играть роль Идеальной Императрицы, накапливая силу и создавая подходящий момент для решающего удара.

Глава 5. Веста

22 июня 1216 года

День прошёл в бесконечных раздумьях. Я металась по комнате, пыталась вспомнить, как вела себя раньше — до войны, до смертей, до всего этого кошмара. Но каждый раз натыкалась на одно и то же.

Воспоминания о том, как они умерли.

Эдвин — убитый химерой. Его последний взгляд на меня, полный боли и... извинения. Будто он просил прощения за то, что не смог защитить.

Лорен — выпотрошенный гончей Бездны. Его тело нашли на третий день после битвы. Опознала только по кольцу.

Я тряхнула головой, прогоняя образы. Нельзя. Нельзя об этом думать.Сейчас они живы. И останутся живыми.

В принципе, не думаю, что сильно изменилась. Я и раньше была не особо воспитанной — не зря же отец постоянно меня отчитывал, твердил, что леди так себя не ведут, что с такими манерами меня никто замуж не возьмёт.

Хотя замуж... Смешно. В прошлой жизни я успела похоронить троих женихов. Все трое погибли в первый год войны. После этого предложения прекратились.

Солнце начало опускаться, окрашивая небо в багряные оттенки. Время близилось к ужину. И в этот момент я услышала — цокот копыт по мощёной дороге, скрип колёс.

Подбежала к окну, выглянула.

У главного входа остановилась карета. Чёрная, с золотым гербом Эккардов на дверце.

Они вернулись.

— Братья прибыли, — прошептала я своему отражению в зеркале. — Сцена готова. Веста Эккард, не обосрись.

Попыталась запихнуть выбившиеся пряди волос обратно в причёску. Бесполезно — они торчали, как всегда. К чёрту.

Забыв о тех самых манерах, о которых думала весь день, я рванула к выходу бегом.

* * *

Эта противная юбка путалась под ногами. Спотыкаясь, чуть не падала на каждом повороте. Врезалась в двух горничных в коридоре — они шарахнулись с криками.

Хрен с ними.

Одна мысль заполняла голову: я сейчас увижу их. Живыми. Целыми.

Я отворила главные ворота и...

Запнулась об юбку.

С грацией мешка картошки грохнулась плашмя на крыльцо.

Прямо перед всем составом управляющих и слуг, которые выстроились встречать господ.

Боль в коленях, ладонях. Юбка задралась неприлично. Волосы рассыпались окончательно.

Элегантность уровня «таверна после пьяной драки».

Наверное, только в слащавых романах героиню всегда кто-то успевает подхватить. Или я просто на героиню не тяну.

Я подняла голову, отрывая лицо от камня — и замерла.

Они стояли у кареты. Оба. Живые.

Эдвин— высокий, статный, в безупречном чёрном камзоле с серебряным шитьём. Иссиня-чёрные волосы аккуратно зачёсаны назад. Янтарные глаза широко распахнуты от изумления. Губы приоткрыты.

Лорен— рядом с ним, растрёпанный, как всегда. Волосы торчат во все стороны, несмотря на попытки причесать. На нём лёгкая дорожная одежда, перепачканная в дороге. Он замер на полушаге, глядя на меня с таким выражением, будто увидел двухголовую корову.

Я так обрадовалась, что даже не почувствовала смертоносную ауру, исходящую от отца.

Хотя прислуга почувствовала. Все как один съёжились, опустили глаза, втянули головы в плечи.

Я медленно перевела на него взгляд.

Герцог Рейнхард Эккард стоял на верхней ступени. Лицо каменное, но глаза полыхали огнём. Буквально.В глубине плясали искры магии — верный признак, что он на грани.

Но мне было неважно.

Я села на колени, не обращая внимания на боль, на неприличную позу, на то, что половина двора смотрит.

И таращилась на братьев, не моргая. Даже дыхание затаила, боясь спугнуть наваждение.

Они живые. Здесь. Настоящие.

* * *

Первым опомнился Лорен.

— Веста? — голос мальчишеский, с ломающимися нотками. — Ты... того... в порядке?

Он сделал шаг вперёд, нахмурился, разглядывая меня.

— У тебя коленки ободраны. И лицо... э-э... там кровь на губе. Ты прикусила?

Практичный. Заботливый. Видит детали. Мой братишка.

Эдвин среагировал следом — но по-другому. Он шагнул вперёд, протянул руку.

— Вестия. Встань. Немедленно.

Голос ровный, спокойный, но в нём слышалась сталь. Приказ, а не просьба. Старший брат, глава семьи после отца.

Но в глазах... В глазах читалась тревога.Он осматривал меня — лицо, руки, юбку — оценивал повреждения.

— Ты ушиблась? Что-то сломала? — добавил он тише. — Отвечай.

Я молчала. Просто смотрела. Пожирала их глазами.

Чёрные волосы Эдвина — ещё без седины. В прошлой жизни они начали серебриться на висках от ужаса битв. Лицо — без шрама через бровь, который он получит, сражаясь с гарпией.

Лорен — щёки ещё пухлые, детские. Глаза ясные, без той боли, что появится после первого убийства. Улыбка широкая, искренняя.

Живые. Целые. Мои.

— Веста Эккард!

Рык отца разнёсся по двору, заставив всех вздрогнуть.

Я не шевельнулась.

— Ты оглохла?! Встань. Сейчас же. И объясни этот цирк!

«Блять».

Я поднялась — медленно, неловко. Юбка мешалась. Колени ныли. Не важно.

Сделала три шага — и кинулась на братьев.

Врезалась в Эдвина всем телом, обхватив руками. Потом перехватила Лорена, притянула к себе. Обняла обоих, зарывшись лицом в плечо старшему.

Они пахли лошадьми, дорожной пылью, дымом костров. Живые запахи. Тёплые. Настоящие.

— Веста? — голос Эдвина прозвучал растерянно. — Что...

Он замолчал. Осторожно обняв в ответ. Одна рука на моей спине, другая — на плече. Контролируемо и аккуратно.

Лорен среагировал проще — обнял крепко, по-детски, прижался.

— Ты чего ревёшь? — спросил он озадаченно. — Мы же всего три дня были в отъезде.

Я плакала?

Провела рукой по лицу — мокрая. Слёзы текли сами, без спроса.

Чёрт.

— Просто... — выдавила я хрипло. — Просто соскучилась, идиоты.

— За три дня? — фыркнул Лорен. — Ты же обычно радуешься, когда мы уезжаем. Говоришь, что наконец-то тишина.

— Ну... передумала, — пробормотала я, утыкаясь лицом Эдвину в грудь.

Он не ответил. Просто продолжал держать, гладя по спине.

А потом тихо, так, чтобы слышала только я:

— Что случилось, Веста?

— Ничего, — солгала я. — Просто... плохой день.

— Плохой день не заставляет тебя бежать через весь замок и падать на крыльце, — парировал он. — Плохой день не заставляет плакать.

— Эдвин...

— ДОСТАТОЧНО!

Голос отца грянул, как гром.

Я неохотно разжала объятия, отступила на шаг. Вытерла лицо рукавом — плевать на приличия.

Отец спустился по ступеням, остановился передо мной. Смотрел сверху вниз. Лицо как высеченное из гранита.

— Ты. В моём кабинете. После ужина, — процедил он. — А сейчас иди приведи себя в порядок. Выглядишь как нищенка.

Развернулся и ушёл в замок, оставляя за собой ледяной след.

Слуги торопливо разбежались — кто к багажу, кто в замок, кто куда. Двор опустел за минуту.

Остались только мы трое.

Лорен посмотрел на меня, потом на Эдвина, потом снова на меня.

— Она точно в порядке? — спросил он шёпотом.

— Нет, — ответил Эдвин так же тихо. — Но притворяется, что да.

Он протянул мне носовой платок — белоснежный, с вышитой монограммой.

— Вытри лицо. И пойдём ужинать. Отец уже зол, не стоит усугублять.

Я приняла платок, промокнула глаза.

— Спасибо, — пробормотала.

* * *

Семейная столовая встретила нас ярким светом люстр и запахом жареного мяса.

Стол был накрыт по полной программе — возвращение сыновей требовало торжественного ужина. Жареная дичь, овощи на гриле, пироги, фрукты, вино.

В прошлой жизни я бы даже не взглянула на такое меню. Привычно.

Сейчас слюнки текли. Три года войны, где ужином была похлёбка из крыс и корней, выработали другое отношение к еде.

Отец уже сидел во главе стола. Лицо непроницаемое, но пальцы постукивали по столешнице — верный признак раздражения.

Я заняла своё место — справа от него. Эдвин сел напротив. Лорен пристроился между нами.

Себастьянматериализовался из ниоткуда, налил вино.

— Приятного аппетита, — произнёс он своим тихим голосом и растаял в тенях.

Призрак.

Отец поднял бокал.

— За возвращение сыновей.

Мы подняли свои. Чокнулись. Отпили.

Вино терпкое, густое. Хорошее. Я сделала ещё глоток, ощущая, как тепло разливается по груди.

— Так, — начал отец, откладывая бокал. — Эдвин. Доклад. Как прошли переговоры в столице?

Эдвин положил приборы, выпрямился.

— Успешно, отец. Герцог Селестин Миро согласился на союз. Торговый договор подписан. Пошлины снижены на двадцать процентов. Взамен мы предоставляем им доступ к нашим огненным артефактам.

— Хорошо, — кивнул отец. — Условия?

— Стандартные. Пятилетний контракт с возможностью продления. Неустойка в случае разрыва — сто тысяч золотых.

— Приемлемо. Что с графом Киргом?

— Граф... сопротивлялся, — Эдвин поморщился. — Требовал личной встречи с вами. Я объяснил, что вы заняты. Он обиделся.

— Пусть обижается, — отмахнулся отец. — Кирг всегда был истеричкой. Главное — контракт подписан?

— Да, отец.

— Тогда остальное неважно.

Отец взял нож, начал резать мясо. Движения точные, выверенные.

Я наблюдала за этим разговором, медленно накладывая себе еду. Деловой тон, чёткие вопросы, конкретные ответы. Эдвин докладывал, как опытный управляющий. Без эмоций, только факты.